Право Кукловода

***

      Братик говорил, что в мире нет ни одной вещи, ни одного человека без недостатка. Недостатком доброй её Лики была глупость.       Во-первых, она отчего-то решила, что всех схватили только из-за неё. А то как же! Если бы она не рассказала своей матери про короля, равентенцы бы просто послушали песню Вайлера с оскорблениями, покивали головами и точно всех отпустили!.. Равентенцы-то. Те равентенцы, которые за клевету на смертельные поединки вызывают. Глупость же! Не говоря уж о том, что Вайлер, кажется, сам хотел, чтобы его схватили.       Во-вторых, она растрепала всё про Фендаров первому, кто у неё спросил. Как не рассказать? Ведь эта рыжая… как её там, Хада?.. просто хочет помочь!.. Фу.       Низкая, с некрасивым лицом, хитрыми глазами и телом напоказ — эта-то помочь хочет? Эта — похожая единовременно на падшую женщину и на старого лорда Фейна, который людей казнил за то, что кланялись неправильно?       Она говорила, что хочет справедливости, правильного короля, лыбилась, а глаза другое показывали: «Я что угодно наплету, только отвяжись уже». Отина таких видала: женщин, у которых глаза и рот разное говорят. Среди трактирщиц, торговок… Торговок своим телом тоже, кстати.       «Таких как я нет», «я за добро, а не за зло, значит, за вас», «я всегда говорю правду» — всё болтала рыжая. Она хотела показать, какая она хорошая, какая гордая и правильная — с ней как с леди Селмой надо важничать, гляди-ка! Хотела показать, какая смелая, раз даже угрозы сдать не испугалась… Всё потрогать пыталась: гляди-гляди, котёнок! Я тёплая, я хорошая, я тебе добра желаю — трогаю ведь, нос не ворочу от тебя, мелкое равентенское чудовище!       Но не было в этом правды — ни на каплю. Гадливость только: Отину ведь, пока не разрешит, трогать не позволено. Не-а! Вздумай эта ведьма её при братике лапать — он бы руки отрезал.       Когда рыжая в ухо задышала — Отина и сама уже хотела стукнуть, да только мигом про то забыла.       — Твой брат в записке написал, коли вас с Кукловодом выведу — перед Фендаром замолвит словечко. Мне вправду не нравятся равентенцы. Мне не нравится сидеть в осаждённом замке на краю света и тратить жизнь впустую. Зажравшиеся слуги, чванливые Бейвы, трусливо косящие из-под юбки леди Нарны… Разве они оценят меня по достоинству? А Фендар оценит. Так?.. — протараторила рыжая.       Отина отстранилась и ещё раз внимательно её осмотрела.       Чистый атласный подол плохо сшитого платья, позолоченный поясок, красный камень в кулоне, самодовольное лицо с хитрющими тёмными глазами. Справедливость для такой вряд ли чего-то значит, а вот деньги Фендара — вполне. Братик это наверняка заметил, он умный. Подговорить рыжую он мог.       — Ладно, — просто согласилась Отина.       А чего ещё сказать? Одно дело милая Лика, которая даже про то, что Бех с огорода овощи воровал, не сообразила и которая сейчас от радости разве что в ладоши не хлопала, а другое дело — братик. Если уж он рыжей поверил, то и Отине можно… совсем чуть-чуть.       — Вот и ладненько. Нас ты послушала, а сама чего интересного расскажешь, котёнок?.. — спросила так сладко-сладко.       Фу.       Отина поторопилась уйти подальше. Облокотилась на многочисленные ящики. Покосилась в темноту.       А рассказать… Чего бы Отине рассказать такого, чего Фарин не знал?       — Наши в Оранжевой башне. Казнь послезавтра… Розовую башню закрыли почему-то, — сообразила наконец. Что ещё? Раз они бегут, хорошо бы знать обстановку, наверное. — В городе всё хорошо, нападать не собираются… Равентенцам не нравится, когда Бейвы ведут себя как хозяева… — Равентенцам в Олдленсе вообще много чего не нравится, но тут она была с ними согласна. Нет бы местным своё что-то построить — они налепили к чужому башен (пусть и очень-очень красивых) и гордятся, будто весь город сами создали!.. Другое дело, что есть хорошие равентенцы, а есть сарверины… И среди них — мерзкий пьяница вишур-тал. В голове при воспоминании будто бы снова противно зашевелились чужие, не её мысли, и Отина вздрогнула. — Магия сарверинов не действует из-за камня… какого-то. Какого — не знаю. Но могу узнать.       Узнать и достать, конечно. Если сарверины кого нужного спросят — не будет никакого побега. Рыжая не дурочка — тоже это должна понять.       И понимала, раз уж опять так самодовольно улыбалась.       — Не забивай свою головёнку, — сказала она и потянулась к шее, где ловил отблески свечи красный камень. Руку, конечно, быстро отдёрнула, но толку? Отина всё уже поняла. — Спасибо, котёнок. Этого хватит. Всё устрою в лучшем виде.       С минуту все молчали. Рыжая ждала, наверное, что они чего-то скажут, похвалят там, в ноги упадут. Лика очень мило, пусть и очень уж заметно радовалась. Отина разглядывала камень и думала, как бы его себе раздобыть, раз шанс появился. Вдруг старый вишур-тал опять прикажет, опять червей запустит, опять всё в голове перемешает так, что аж до тошноты?.. Ни за что она больше такого не допустит! Каждый сам в своей голове должен быть хозяином.       Рыжей ненадолго хватило: в её тоненьком платье в ладно сделанном погребе особо не постоишь. Зря только выделывалась. Дрожа, она похлопала в ладоши, что-то сладкое для Лики ляпнула и собиралась уже идти, а не тут-то было — Отина её мигом «оприходовала», как братик Фарин говорит.       Руки округ тела, к шее поближе — держать крепко, водить беспорядочно. Отвлечь.       — Вы молодец. — Отина в неё так вцепилась, что, наверное, оцарапала. Но она ж вырывается, зараза! А когда сама лезла, не противно, значит было? На всякий Отина захлюпала носом, принялась вспоминать, из-за чего вчера рыдала. Так же уже не получалось — раз у Фарина план есть, он выберется, а раз он выберется — чего по-настоящему реветь? Но что-то всё равно закапало на укрытое атласом плечо. — Вчера, когда узнала про братика, я так боялась, так сильно не знала! Ничего не могла! — выпалила дрожащим голосом и ещё раз всхлипнула. Застёжка поддалась, а рыжая, по всему и не заметила — всё отстраниться пыталась. Цепочка перекрутилась, камень скользнул в ладонь, и Отина наконец отпрянула, спрятав камень у груди. Смотри, мол, ведьма, как тобой дорожу. — Я буду благодарна вам до смерти…       — Ерунда, котёнок, — ответила ведьма тихо. Лицо у неё было смешное, ошалевшее такое. Ах, что же на эту девчонку нашло? Никак я и впрямь такая расхорошая, что и ей понравилась? Ах, какая же я, рыжая ведьма, умница! Все-то меня любят!       Отина еле сдержалась от того, чтобы не показать язык или хотя бы не усмехнуться — продолжала глядеть на неё не отрываясь, так, чтоб глаза от натуги ещё сильней слезились.       Где-то на краю видимости печальное личико строила Лика — с ней такое на раз-два срабатывало, наверное, тоже пожалеть хотела, но пока не надо. Пока надо выскользнуть побыстрее, убежать подальше и отсидеться подольше. Глядишь — рыжая в суматохе рукой махнёт, не будет искать.       От ведьмы — до двери, от двери — дальше по короткому коридору, от тупика — вверх по лестнице, а там уж недалеко и до Пурпурной башни, где ей комнату выделили. Камень в потайном кармане будто бы грел, в голове играла дурная песенка, которой её научили в таверне в Илане, что у границы Колдома:       — Милые детки, милые детки,       Как говорит осёл?       «Больше плати», — говорят кокетки,       «Ме-е-еньше», — орёт козёл, — распевала Отина. На губах появилась улыбка, стоило ей представить, что было б, услышь эту глупость трусливая леди:       — «Бе-е-е», — поутру говорит овечка,       Петушок — «кукареку»,       Если держали оленю свечку…       — Кулон не отдашь — с собой не возьму, — жёстко ввернула рыжая. Она выскочила из-за очередного тёмного пролёта лестницы, даже не запыхавшаяся, схватила за воротник, впилась своими короткими пальцами в шею, а тёмным взглядом — в лицо.              Сердце колотилось ужасно, но это от быстрого бега. Чтоб Отина, внучка воина «февир эдлес», дочка морского капитана, единокровная сестра Фарина Белой Тени, испугалась какой-то рыжей служанки? Как бы не так!..              Хотя выглядела она теперь как-то иначе. Вроде, и одета так же, и лицо всё то же несуразное — с тонкими губами, веснушками да носом-картошкой, а смеяться уже не хочется. Отина даже мигом имя её вспомнила — Хала. Но всё равно улыбнулась.              Глупая всё-таки ведьма. Не понимает, как жизнь устроена.              — Возьмёшь-возьмёшь! Если не возьмёшь — вас мой брат убьёт.              Хала улыбнулась тоже. Не так сладко да мягко, как при Лике, а по-настоящему — не обнажая неровных зубов, только губы растягивая. И было в этой её улыбке что-то такое… фаринское, что Отине всего на миг стало стыдно.              — Ишь, сразу за чужую спину. А сама чего?       — Я ребёнок.       — Ме-ме-ме. Я ребёнок, — передразнила Хала презрительно и грубо зашарила пальцами по шее — цепочку искала, будто не видела, что нет её там.              А ведь точно. Куда ей — чистокровной олдитке да в темноте видеть? Ха!       — Мне больше надо! Я с сарверинами сижу! — отпрянула Отина поглубже в тень.              Но что-то Хала всё равно могла разглядеть, прошмыгнуть мимо не получилось — поймала да к стенке припёрла. Холодной, влажной. Бр-р. Ещё и пальцы теперь везде шарили — по рубахе, по поясу, по штанине. А что толку? Всё равно не найдёт.              — Больше надо? Много же ты о себе возомнила! Им и в голову не придёт, что ты чего-то знаешь, малявка, они не будут спрашивать, — прошипела Хала страшно, будто и впрямь ведьма.              Наверное, это должно было её обидеть. Но рыжая явно не знала про сарверинов ни-че-го. И уж точно не испытывала на себе их приказы.              — Вы злая… — заявила Отина, за что получила подзатыльник — смачный, болючий, не такой, какие Фарин давал. — Ай!              — А ты дура, — зашипела рыжая ещё тише, наклонившись прямо к лицу. Тёмные холодные глаза остановились прямо напротив, щурясь: «И впрямь, какая же ты дура, маленькая дисмитар!» — Что будет, коль меня без кулона выцепят? Кто тогда твоего брата да вихрастого любовничка вытащит? Ты что ли?       — Вы очень злая, — упрямо повторила Отина.       — Я честная, — поправила та.       В словах Халы вообще-то был смысл. Не в тех про любовника — фу! — а про то, что, если её выловят и расспросят сарверины, побега уже не получится.              Отина покосилась вниз.              — Мне без него страшно.              — Потерпишь, — фыркнула Хала и стащила с неё сапог. Потрясла. Непонимающе уставилась вовнутрь.              Отина со вздохом отобрала тот и достала камень из вшитого у верхнего края кармашка. Что толку? Всё равно бы уже нашла, просто позже. А от пола холодом прямо простреливало — без обуви тут стоять совсем не хотелось. Пусть радуется.       Хала, не сказала больше ни слова: сжала кулон в кулаке, развернулась на каблуках, взметнув атласную юбку, и пошла вниз по лестнице.       Отина натянула сапог. Поразглядывала скучные, лишённые даже подтёков или мха каменные стены. Нахмурилась. Слова Халы, мол, без кулона Фарина могли бы казнить, никак не хотели забываться, а повторялись, повторялись в мыслях вместе со всем вложенных туда презрением. Внутри было скверно. Сама Отина была скверной, потому что чуть было опять не навредила Фарину.       Но Хала-то скверней, о, Отина точно знала, если надо, она даже доказательства найдёт. А скверный человек другим указывать не может — есть же где-то такое правило? Не может не быть.       На время договорившись с совестью, она приступила к охоте. Понаблюдала из угла за неприлично пухлыми и чистыми поварятами в верхней кухне, позаимствовала финик, чтоб перекусить. Немного отвлеклась на седого, скрипящего уже шута, который развлекал младших детей трусливой леди глупыми присказками, придуманными на ходу и тут же разыгранными, пока старшая закатывала глаза и задавала совсем глупые вопросы дядьке с красивой брошью на воротнике — главному над золотыми приисками.       Последила немножко и за прибирающими в залах служанками, но Халы среди них не находилось — в сплетнях разве что. В конце концов она нашлась в саду, разбитом при Синей башне, в которой жили Бейвы.       Сад был так себе — слишком скучный да ровный. В нём все мелкие цветы по линиям были высажены, а розовые кусты выстрижены, будто это не живое чего, а кирпич. Отина пару раз срывала чуть ли не треть клумбы, чтоб хоть чуть-чуть стало похоже на то, как настоящие цветы растут, но уже на следующий день садовые дядьки возвращали всё назад. В конце концов, Отина так делать перестала — дядек этих жалко.              Пахло тоже неприятно. Для чистокровных олдитов, может, самое оно — у них нос, как и глаза с ушами, как надо не работал, но, если немного тут посидеть, Отину аж тошнить начинало. Понятно, почему поблизости не стояло охраны из вариров — местные только. Раз уж Отину так пронимало, как же себя настоящие равентенцы от такой вони чувствовали?              Но для охоты разочек можно и потерпеть.               С порога глянув на гуляющую вдоль высоких розовых кустов парочку, Отина бесшумно перекатилась за эти самые кусты. Вжух! О да, она неуловима! И по этой гаденько ровной траве ползёт как настоящий солдат!              Подкравшись совсем близко, Отина усилием воли угомонила совсем уж детские порывы. Это как-никак охота, а не игра — дело серьёзное!.. Стала вслушиваться. Но разговоры, как назло, прекратились.              Досчитав про себя до десяти, Отина тихонько приподняла голову над отвесным, будто стена, кустом.               Хала снова выглядела иначе. Красный, вырвиглазно-яркий облегающий атлас она сменила на простое голубое хлопковое платье с рукавами-фонариками, часть густых волос небрежно собрала на затылке, оставив пару пушистых прядей болтаться у лба. И стояла вся такая из себя невинная-невинная с приподнятыми бровями и дрожащими губами, а руки знатного мальчишки, застывшего рядом, прижимала к своему животу.              То, что мальчишка знатный — это и дураку было бы ясно. «Золотой доспех» из безразличия и высокомерия Отина научилась распознавать на раз-два, даже когда тот давал трещину. Да и чего думать, раз он почти один-в-один походил на трусливую леди — наверняка, её самый старший сын, тот, что пока пределом правит.       Мальчишка был явно старше Беха, но младше Вайлера. Ну то есть, лет этак семнадцати. Хала была старше. Не такой старой, как Фарин или даже Демет, конечно, но всё равно старше. В таком возрасте в Олдленсе женщины обычно имели уже по два ребёнка, а то и больше.              Отина не очень смыслила в такого рода отношениях — вот ещё! — но что-то тут явно было не так. Будь она сама такой старой как Хала, ей бы, наверное, не нравились маленькие мальчики.              Отина покосилась на Халин живот.              И разве такие маленькие мальчики уже могут делать детей? Тогда зачем девушек всегда выдают за мужчин, которые их лет на десять старше?              Нет, у Халы точно не могло быть никакого ребёнка.              — Матушка расстроится, — наконец сказал мальчишка. Не ясно, чего в его голосе было больше — радости или страха. Наверное, Хала ему нравилась. Почему бы и нет? Наверняка для него она тоже хорошо играла, даже лучше, чем для Лики.       И что он там сказал? Матушка бы расстроилась?.. О, будь у сына ребёнок от прислуги на самом деле, трусливая леди бы не расстроилась, а разозлилась! Каково ей было бы держать свой «золотой доспех», казаться идеальной, после того, как в семье такое сотворилось? Отина ухмыльнулась. Про неё бы все за глаза говорили — па-зор! И она бы мучилась, мучилась, да и спрыгнула с верхушки Розовой башни, где Отине гадости говорила!..              И не стало бы её. Совсем. Навсегда. Из-за того, что слишком много о себе думала. Глупая смерть, поэтому ухмыляться расхотелось.              Отина сползла обратно за куст и прислонилась к нему спиной, вслушиваясь. Садовые дядьки работали плохо — ветки сквозь плотную рубаху всё равно кололи.       — Я боюсь, она убьёт меня, Анрик. Меня или ребёнка, — протараторила Хала и впрямь испуганно. — Боюсь, она…              — Тише… Ты чего? Моя-то матушка? — Анрик нервно усмехнулся.              — Поклянись, что мне ничего не угрожает, и я буду спокойна… — ей не ответили. — Праматери, мне надо бежать! Я так и знала, что бедой кончится. Зачем я ответила тебе? Зачем?..              Анрик шептал ей что-то успокаивающее, то и дело из-за кустов раздавались влажные звуки.              Отина закатила глаза и поморщилась.              Целуются. Фу.              — Мне нужно бежать…              — Если ты в этом уверена.              — Помоги мне выехать из города, Анрик.              На какое-то время всё снова затихло: только редкие птицы чирикали, да ветер шумел, врезаясь в стены.       — Это будет непросто, милая, — начал он осторожно. — Равентенцы никого не выпускают. А кузина Нарна с ними велела…              — Кузина! Кто она, твоя кузина? Вторая королева Барлина? Великая Праматерь? Нет? Тогда ну её! — взорвалась Хала. Кажется, при всём её актёрстве, ей сильно не хватало терпения. — У неё здесь нет власти. Она всего-то женщина. Она замужем, а муж её правит в другом пределе. Выше тебя только твой отец, да где он есть? — Анрик долго не отвечал. Ещё бы — небось, раньше она на него голос не повышала. Хала продолжила дальше тихо, покорно и очень устало. — Прости меня, любовь моя. — Бе! — Для Бейвов главное — семья. Вот ты и защищаешь свою настоящую семью, как та же Барлина в своё время. Я ж понимаю. И я готова умереть за то, что для тебя важно. Больше не будем об этом, хорошо?.. Как тебе моё лекарство от мигреней, они тебя больше не беспокоят? — перевела она было тему. А потом так резко, надрывно, болезненно зарыдала, что даже Отину пробрало, и она снова высунулась поглядеть.              Хала согнулась у противоположного ряда кустов, схватившись за живот, лицо её покраснело, плечи ходили ходуном, казалось, она вот-вот задохнётся. Анрик глядел на неё с искренним беспокойством и такой сложной миной на знатном личике, как будто это ему было больно. Он вытирал её слёзы белым платком с золотой вышивкой, гладил по плечам и голове, что-то шептал совсем тихо. И всё так нервно и бестолково, что, если б Хале и впрямь было плохо, он бы её ни за что не успокоил.              Но ей плохо не было.              — Нет… Прости… Она узнает про ребёнка… узнает про мою работу… Она… — слабо пыталась объясниться между жуткими всхлипами.              — Нет! — чуть ли не прорычал Анрик. И, будто сам испугался, осторожно обнял и заговорил уже тихо и ласково: — Нет, Хала. Это ты прости меня. Я не подумал… Я поручу тебя господину Гамберу — сама знаешь, он надёжный человек. Дам вам сопроводительную грамоту, денег на первое время, и вы сегодня же… Слышишь? Сегодня же покинете город.              — А как же… Как же равентенцы? И твоя матушка? — уставилась она на него полными обожания заплаканными глазами. — В городе ничего не происходит, они всё по сто раз смотреть будут…              Анрик отвел взгляд. Сын трусливой леди совсем не казался тугодумом — по всему его напряжённому живому лицу было видно, как быстро сменяют одна другую мысли. Но Хала косилась на него недовольно, почти презрительно.              Терпением она точно не отличалась.              Наконец Анрик, просияв, снова обернулся к Хале, где его уже встретил наигранно восхищённый взгляд.              — Королева Барлина! Точно! Завтра же именины королевы Барлины!.. — Анрик продолжил громким шёпотом, заметив, как Хала пугливо приложила ко рту палец. — Матушка отвлечётся на подготовку приёма, равентенцев пригласим на пир, и тогда завтра ночью вы без проблем сможете выехать из замка.              Анрик уставился на неё в предвкушении: мол, как тебе план? Хала немного помолчала, якобы задумалась.              — Равентенцы не дураки. Захотят узнать, зачем ты их вдруг на пир приглашаешь… Но ничего, — Хала обхватила его ладонь своей. Положила на ключицы. — Помнишь тот кулон, что ты мне подарил?              — С большим рубином, — кивнул тот.              — Рубин защищает от магии сарверинов.              Она расстегнула цепочку и протянула кулон Анрику.              — Но…              — Дослушай.              Какое-то время она шептала ему прямо на ухо, так что расслышать вообще не получалось. А когда отстранилась — лицо у лордика было бледное и какое-то заранее усталое.              — Хорошо. Но я не буду забирать свой подарок. Неужто у лорда Самоцветных башен не найдётся лишней драгоценности? — он вернул ей камень, попытался улыбнуться, но вышло как-то бледно.              Хала поцеловала его прямо в самые губы и пошла в сторону замка.              О том, что бежать собирается не одна, она так и не сказала, а значит, охота продолжалась. Когда Фарин освободится, ему обязательно нужно будет доложить всё об этой лгунье.              В башнях след Халы затерялся. Среди других служанок она всё ещё не появлялась, Лика, разумеется, тоже не знала, где искать. И так как особого выбора, чем заняться, не было, Отина решила выяснить, что там вообще за Гамбер, которого лордик назвал надёжным человеком.              Выяснить оказалось нетрудно — Гамбера то и дело упоминали местные стражники, те, что наёмники, — он у них начальник был. Наёмники, как им по вере и положено, все жили в Оранжевой башне. Там же, но в самом низу, находилась темница, куда Отину уже как-то раз не пустили.              Но сегодня (не иначе от того, что так полагается при охоте!) ей повезло: двери оставили открытыми, а поставленные на стражу вариры оказались внутри и внимательно разглядывали стены.              Братик говорил, каждую из семи башен Бейвы посвятили одной из Праматерей: Алую — Аилэ, Синюю — Бейтэ, Белую — Церэ… ну и с другими также. Оранжевую, вот, выстроили во имя Шестой Праматери — Фамирэ, которая раньше, очень давно была богиней… стойкости что ли? Или богатства? Наверное, богатства. Иначе зачем отделывать коридоры посвящённой ей башни позолотой?              Эту-то позолоту вариры и разглядывали.              Местные наёмники время от времени входили в башню или выходили из неё и косились на равентенцев настороженно, зло. Отине знания языка хватало только разобрать какие-то цифры да слова «ноготь», «волос», «доспех» — другие были точно не для обычных разговоров. Но даже из этого она поняла, что воины просто удивлены расточительству лордов и от скуки считают, на сколько комплектов брони хватило бы позолоты. Всего-то. Ничего дурного. Но увлеклись они, кажется, слишком сильно — как она проскользнула к лестнице даже не заметили.       А дальше куда?              Раз этот Гамбер — начальник, он должен жить не слишком высоко, чтобы, если какое важное дело, можно было быстро найти. Вот только ближе к лестнице или к тупику, чтоб слишком сильно не беспокоили? Это сообразить было уже сложнее. Отина застыла посреди коридора, внимательно всё осматривая. Но если уж начало везти на охоте — везёт до конца: в замке одной из ближних дверей провернули ключ. А кому тут ещё закрываться?              За дверью глухо, будто из другой комнаты, доносился голос Халы. Замок был простой, шпилек, потерянных младшей дочкой леди, вполне хватило, чтобы отпереть и прошмыгнуть внутрь. Но покои у этого Гамбера были не очень: две комнаты — общая и, судя по звукам, купальня, причём общая настолько заставлена и завалена сундуками, тюками и воинской амуницией, что даже кровать и стол не сразу разглядишь. У братика, с его любовью к порядку, от такого бы глаз задёргался.              Голоса доносились из купальни. И так как никаких деловых дел у мужчины с женщиной в купальне быть не могло, Хала наверняка и с этим Гамбером занималась всякими грязными вещами. Наверняка, даже грязнее чем с лордиком.              — …пять, — закончила Хала какую-то фразу. Аккуратно очень, тихонечко.              Но мужской голос, видно, Гамбер, всё равно недовольно заорал:              — На кой ляд так много, м-леди?!              — Чш-ш! Много?              — До мирса! Ты повозку нашу видела для кухни-то? Заплатят только за одного.              «За Вайлера», — догадалась Отина и сама себе кивнула. Сделала шаг к едва приоткрытой двери.              — Белого никак нельзя не взять. Но он тоже пригодиться. Слыхала, дескать, волевой. А оно знаешь же, как у вашего жадного брата — для воли причина нужна.       — Чего?.. — грубо пробурчал Гамбер. — А, метку поставил. Это я тоже слыхал. Твоя правда. Он за господином пару лет как шатается, а не подох ещё.              А это они точно про братика Фарина говорили. Про метку на нём, кажется, ещё сарверины упоминали и звучало это как-то опасно. Не одна ли это из кровавых меток, которые надо постоянно кровью питать? Хорошо, если не так. Фарин говорил, если такие долго держать, они человека могут до смерти выпить.              — Котёнок с ним в придачу, не притопишь, пускай и хочется, — продолжала мурлыкать Хала. — Утёнка жалко — там умишка как у молочного дитятки. А без сена, боюсь, груз неудобно будет вести. Там ведь всё хру-у-упенькое, не-е-ежное, не то что у нас с тобой. Вот тебе, любовь моя, и пять. Оно того стоит. Ты, главное, помощничка подбери и ключи не забудь.              — Столько беготни. По мне так с нас бы хватило и уплоченного пацаном … Это я-то не нежный?              — Я ж про то, что внутри говорю.              — Ну так а у тебя внутри…              Раздался плеск. Отина, сообразив, что не услышит больше ничего полезного, только противное, стала пятится от двери, к которой подошла почти вплотную.              Но то ли она задела чего, то ли просто неудачно под свет попала, а в её сторону полетела пара ножей: один угодил в створку двери, резко её открывая, другой просвистел над головой — будь Отина хоть на пол-ладони выше, воткнулся бы прямо в лоб.       Одновременно с этим раздался грохот, видно, для броска Гамбер выскочил из ванны и поскользнулся.       Здоровенный, мокрый, лохматый, раздражённый, стоя на четвереньках, с болтающимися между ног, будто куцый хвост, причиндалами, он был похож на старого дворового пса, что попал под дождь.              Но не на кого-то опасного.       — Ты чего тут делаешь, отродье?! — прорычал он, медленно поднимаясь.       Внутри всё сжалась, вызывая что-то далёкое из детства. Будь тут Фарин, он бы этого…              Но Фарина не было.       — Подсматриваю, — сказала Отина. Если уж поймали — говори правду, но самую безопасную.              На Гамбера это не подействовало. Он лишь недобро усмехнулся и снова попытался встать на мокром полу. Но даже если ему и хотелось как-то проучить Отину за то, что лезет куда не надо, сделать он этого не успел: в проём скользнула Хала, одетая в один только тонкий халат, и прикрыла за собой дверь.              — Ты опять мешаешься, — сказала она.              — Я расскажу про всё, что вы делаешь, Фарину!       — Валяй, — Хала только плечами пожала. — Коль ты за мной так и будешь шастать по всему замку и внимание привлекать, мы с ним к вечеру как раз в одной камере будем.              — Я не привлекаю!              — Ну да. Это хорошо тебя Гамбер заметил, а если бы господин Анрик? Там в саду?              Отине не хотелось отвечать. Скверная это охота, когда о ней знает тот, на кого охотятся.              У Халы нервно дёрнулись губы.              — Завтра, когда вариры заснут на пиру, ступай во двор и залезай в повозку. Дело как раз по тебе: не нужно быть умной — нужно всего-то вовремя пошататься по замку. А до этого — чтоб глаза мои тебя не видели. Если хочешь сбежать — прижми зад поближе к сарверинам и не рыпайся. Поняла? — проговорила она злобно и вкрадчиво. Вот ещё. Хоть ещё раз сидеть с сарверинами да ещё и без защитного камня? — Поняла?! — резко дёрнула за плечо.              — Поняла, поняла! Отстань!              Ещё немного пощурившись для верности, Хала схватила её за воротник, протащила до двери в коридор и просто вышвырнула.              Ну и ладно. Будто в первый раз.              Она прокралась обратно. Подумав, рискнула спуститься ниже, в подвал, туда, где должна была располагаться темница, но упёрлась в толстенную, обвешанную замками и засовами дверь.              Выйдя из башни тем же путём, каким пришла, Отина застыла посреди древнего коридора и задумалась. Про рыжую она уже что надо узнала — плохой человек, выгоду любит, но из-за выгоды и правда хочет всех из темницы вытащить. Добрая Лика занята — она ж не бездельница, как некоторые. А чем ей самой заняться? Куда пойти? Со скуки хоть и впрямь к сарверинам…              Взгляд ненароком упал на висящий напротив гобелен с гербом Бейвов — белой звездой на синем фоне — слишком простой и неинтересный для одного из самых богатых родов Олдленса.              О! Точно! Зачем лишний раз с ведьмой путаться, когда камнями против сарверинов наверняка завалены все шкатулки у трусливой леди? Один миртс, она таскает на себе драгоценностей штук по двадцать, а так и не додумалась, какая правильная и не нашла, у кого спросить — глядишь, и не заметит, когда что-то пропадёт.              Решив, Отина двинулась было к Синей башне, чтобы разведать обстановку, но когда вывернула из-за поворота, едва не врезалась в скрытую плотной тканью спину плешивого вишур-тала. Старик стоял лицом к Пурпурной и наверняка ждал или ученика, или её саму. Плохо.              Отина тихонько попятилась, но наступила на ногу мимо проходящему служке. Мальчик взвыл. Старик чересчур резко для своего веса и возраста развернулся, врезаясь в неё своим нечеловечески синим взглядом.              — Ты. Дисмитар. Иди сюда.       Отина в следующий же миг кинулась прочь, но сарверин неожиданно оказался быстрее и схватил её за рукав, едва тот надорвав. Дорвать и убежать она не успела, а отвести взгляд не смогла: короткие шершавые пальцы уже вцепились в подбородок.       Сердце от страха забилось так быстро, что стало почти больно.       Если ему нужно видеть её глаза, значит, он приказывать собрался.       — Отина Мот. Перестань убегать от нас, — подтвердил он опасения этим своим гладящим по костям тоном.       В голову снова врезались чужие мысли, выталкивая все желания, стремления, стирая недовольство и обиду, ломая сопротивление. Будто под дых ударили. Она и впрямь долгий миг не могла дышать — слишком напряглась, пока старалась не пустить, преодолеть… Да вот не вышло. Накатившее головокружение да хлынувшие против воли злые слёзы — вот и весь результат её глупой борьбы с сарверинской магией.       — Три, — посчитал вишур-тал, как делал всегда после приказа. А затем, не обращая внимание на всё не прекращающие слёзы, схватил её за шиворот и потащил за собой.       Глаза застилала влага, у висков тяжелело. Отина мало что видела и то и дело спотыкалась о выбившиеся из кладки плиты, а этот мерзкий старикан, наверное, думал, что она специально ногами упирается, и каждый раз сжимал хватку всё сильнее, почти душил.       Она для него не человек. Даже если и удушит — ничего.       Осознав это, Отина громко всхлипнула и замерла в ужасе, когда старый сарверин остановился.       — Отина Мот… — начал он было недовольно.       — Нет!.. — торопливо перебила. Зажмурилась до рези в глазах. Зачастила дальше: — Я буду хорошей, не надо больше приказов!       — Меня раздражают твои сопли.       — Я перестану, честно. Честно…       Отина попыталась сделать несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться, но вишур-тал ей помогать не собирался и просто потащил дальше.       На обычное место за обеденным столом её бросили как сломанную куклу. Отина упёрлась горящим лбом в столешницу прямо рядом с приготовленной тарелкой. Запахи кухни, всегда влекущие, теперь вызывали тошноту.       В голове гудело. В голове зудело. В голове копошилось. Голова больше ей не принадлежала, и казалось, лучше и вовсе той лишится, чем терпеть.              Отина целиком ушла в себя: пыталась хотя бы закинуть подсаженные мысли подальше, раз уж не получилось совсем выкинуть. Поэтому, когда кто-то легонько коснулся руки, дрогнула всем телом.              Младший сарверин убрал пальцы и уставился на неё с интересом, который очень хотелось спутать с сочувствием, но Отина не путала. Отина уже поняла, что сарверины на такие сложные чувства были просто не способны, в отличие от олдитов. Все они: выстроившиеся у прохода в кухню слуги, трусливая леди, дети, её мелкие копии — если уж и глядели на неё, то обязательно с насмешкой или презрением. Как иначе? Она сидит рядом с чудовищами, значит, она и сама чудовище.              Такие взгляды для неё, конечно, не впервой, но впервые за много лет от них хотелось спрятаться. Братик Фарин говорил, что на них всегда будут смотреть косо, что всегда будут ненавидеть только за то, что в них чужеземная кровь. Говорил, что это не страшно, что нечего бояться, пока они могут всем показать, чего на самом деле стоят.              Но сейчас сама Отина не могла даже мысли свои защитить, а Фарина рядом не было.              Фарина не было, и тем противнее и неправильней выглядело, как дурачится с младшим братом и сёстрами Анрик.              Как могут они? Кто позволил так миловаться и смеяться лордикам, что бросили в темницу единственного родного ей человека? За что им такое счастье?..              Дойдя до последнего вопроса Отина фыркнула. Глупая. Понятно же за что — за то, что богатые и чистокровные.       Все ели. Молча, неторопливо, долго. Но ей не хотелось. Голова ещё кружилась и запахи вызывали тошноту. Тем не менее, новур-тал всё равно наложил на тарелку каких-то лепёшек и пододвинул ближе. Постучал ногтем по кайме.              — Ешь, — сказал сухо.              — А ты прикажи, — огрызнулась Отина. Рядом скрипнул стул. В затылок вонзился взгляд старика. Она вжала голову в плечи и потянулась к тарелке.              Лепёшки были жирными, маслянистыми и просились назад, если она отхватывала большой кусок.       Анрик тоже ел без особой радости и украдкой пялился на сарверинов. Оно и ясно: чтобы убедить равентенцев идти на пир храбрость нужна, а он ведь сын трусливой леди. Но помучившись ещё какое-то время, лордик всё-таки смог выдать, что нужно:               — Я решил всё же провести приём в честь столетия королевы Барлины.              Леди от такого заявления бросила приборы и принялась делать вид, что ей дурно стало.       — В ту же дату? — недовольно переспросила она, очухавшись. — Завтра?       — Разумеется. Столетие же завтра. А что такого? В городе всё успокоилось, больших гуляний проводить не будем, может, раздадим остатки жжёного сахара с ярмарки, да и хватит. Приём на то и приём, матушка, что на него приглашены не все.              — Подготовить приём в такой срок… Да и кто приглашён? Из той же Селтеи ехать, с милостью Праматерей, дня три.              — Старшие сыновья лорда Страйка всё ещё в Эмонриве, и сестра лорда Улейса. Крайты, если захотят, тоже успеют.              — Дети… — прокатила трусливая леди на языке. — А лорды? Можно перенести приём, скажем, на неделю, отправить гонцов в другие пределы…              — Нет, — сказал Анрик с нажимом. — Мне не нужны лорды, матушка. И не нужна знать чужих пределов. Мне нужны наследники моих будущих вассалов.              От этих его слов все аж глаза вытаращили, а у новур-тала, пусть сарверины и делали вид, что не слушают, насмешливо дёрнулся уголок губ.              Собственные мысли после приказа всё ещё ворочались еле-еле, но Отина всё-таки вспомнила, что в словах лордика смешного и усмехнулась тоже. Хорошо ему Хала в уши напела! У Анрика же нет никаких вассалов, даже будущих. У местных титулы по наследству достаются, а он не наследует, его отец — не сам лорд, а только опекун настоящего лорда, младшего брата важной тётки Нарны.              — Приём из пяти или шести гостей, — леди Селма скривила губы и изящно взмахнула рукой. — Смех, да и только.              — Шести и ещё шестидесяти пяти. Три отряда, три командира, двое сарверинов.              Леди Селма открыла было рот, чтобы переспросить, но осеклась, изумлённо покосившись на вишур-тала с новур-талом.              — Причём здесь мы? — бесцветно отозвался старик. — Что хотите, то и отмечайте со своим народом. Нам есть, чем заняться.              Анрик ответил не сразу — какое-то время подбирал слова.       — Барлина известна своими добрыми отношениями с Равентеном. В такое время будет не лишним следовать её примеру. Неужели вы не хотите отвлечься от всего этого ужаса?       — А вам нужно, чтобы мы отвлеклись? — проскрипел старик и резко развернулся.       Анрик от этого так задёргался на другом конце стола, будто это его, а не Отину недавно чуть не придушили. Наивный лордик. Он будто думал, что сарверины ничего не заподозрят. Его же об этом даже рыжая предупредила.       — Это ужасная идея, — попыталась вмешаться леди, но Анрик, даже страсть как бледнея, продолжал глядеть на вишур-тала, а в сторону матери лишь ладонь выставил.       — Я не просил у тебя совета. Пока нет отца, я принимаю решения. А ты им следуешь.       Леди Селма подняла брови. Покосилась на слуг: не услышали ли? Промокнула губы салфеткой.       Её собственный сын осёк, а она всё равно «золотой доспех» держит. Вот же… Отина нахмурилась, вспоминая слово. Сморщилась, когда в висках отозвалось болью.       Нет, ну их. Тяжко.       — Прошу прощения, мне нездоровится, — заявила леди. И, высоко задрав голову, ушла вместе с детьми, которые не успели толком поесть.       Ну да, сохранить «золотой доспех» всяко важнее, чем накормить мелких.       Анрик, когда без матери остался, завертелся под взглядами сарверинов что твой уж.       — Врёт, — мигом заключил вишур-тал и поморщился, собрав морщины на вечно потном лице.       — Зачем бы ему, тэ? — уточнил новур-тал.       — Не знаю, но врёт.       — Так прикажи и спроси.       — Я сегодня уже и так обоим Страйкам и девчонке приказывал, — старик едва махнул головой в её сторону. — Три осталось.       — Предлагаешь мне свои тратить? Забыл, что я ночью ухожу?       С минуту сарверины многозначительно друг на друга щурились, но победил в гляделках младший. Куда бы он ни шёл, это и правда было важно.       — Я обращаюсь к тебе, Анрик Бейв. Отвечай, зачем мы должны быть на вашем празднике на самом деле? — приказал старик.       Отина напряглась всем телом, по коже прошёл холодок. Она, конечно, понимала, что приказывают не ей, но слышалось это ровно так же — жуткий, не принадлежащий никому из живых голос, лезущий под кожу и даже плоть.       Самое страшное оружие.       Анрик замер, прекратил моргать, взгляд его потерял осмысленность.       — Нарна… кузина просила… Просила не злить, завоевать благосклонность. Но я не понимаю, всё ли делаю правильно. Я не знаю, чего от вас ждать. Никто не знает. — Голосом он говорил ровным, лишённым эмоций — у самих сарверинов его и взял. — Вас не понять. В вас не видно ничего человеческого, люди говорят, что вы порождения Тьмы, чудовища, что вас нужно перебить, как бьют волков. Я хочу знать, что это не так. Я хочу… — голос дрогнул почти взаправду, — чтобы моя семья жила в своём доме, не боясь.       Договорив, Анрик проморгался и повертел головой. Вцепился в волосы до побелевших костяшек, с такой силой, будто сейчас все их повырывает. Взгляд его оставался рассеянным.       Хорошо лордик играет. Наверное, трусливая леди когда-то занималась с ним искусствами так же, как сейчас с младшими… Но тьма! Жалко, что он этого на своей шкуре не почувствует, что не узнает, каково это — не принадлежать самому себе! Глядишь, научил бы всех своих нос не задирать.       Сарверины подвоха не увидели, решили, что именно это лордик и скрывал — страх. Олдиты же часто так делают, почему бы и нет?..       — А почему бы и нет, тэ? Соглашайся, — повторил на рависе новур-тал. В застывших синих глазах блеснуло что-то живое.       — Пить, жрать — потратить весь вечер на почести Дайнэ? — у ноздрей старого вишур-тала углубились морщины — недоволен.       — Что вам стоит успокоить людей? Когда они спокойны, они предсказуемы. Когда они предсказуемы, с ними меньше проблем.              Старик впился в ученика взглядом, ещё холоднее чем обычно. Страшным совсем. Будто примерялся, что сперва отрезать — косу, язык или голову.              — Люди более предсказуемы, когда боятся, — процедил он и махнул рукой в сторону затихшего Анрика.              — Местные — да. Но я говорю о варирах, а они сначала бьют — потом боятся. Их пугать опасно. Пустите. Пусть развлекутся.              — Мы сюда не развлекаться приехали, — напомнил вишур-тал.              Сарверины вновь затеяли игру в гляделки и, вроде как, теперь побеждал старик, но это Отину не устраивало. Ясно же: если равентенцы не пойдут на пир, Фарин не сбежит. Нет уж.              — Варирам скучно. Очень. Они от скуки золото в Оранжевой башне считают, ничего вокруг не замечают, — заявила как бы между делом.              Старик перевёл на неё взгляд. Отина едва сдержалась, чтоб не зажмуриться — незачем ведь. У вишур-тала осталось всего два приказа — тратить на неё, наверное, не станет. Да и в чём её подозревать? Отина и до этого часто встревала в разговоры.              — Что ты там делала?              Если уж поймали — говори правду, но самую безопасную.              — Брата навестить хотела, — пожала Отина плечами. — Но там, где темница, всё закрыто.              — Тебе никто не разрешал.              — Мне никто и не запрещал.              На это старику было нечего ответить, поэтому, коротко кивнув младшему, он обратился к Анрику:       — Правильно боитесь. Мы и не люди, лорд. А вот другие, воины, — вполне. Они любят пить и бездельничать. И значит, кому-то из них может быть нужен ваш дурацкий праздник. Добро.       Сарверины обтёрли руки и встали из-за стола — их тарелки давно были пусты. Отина поспешила следом — подложенные лепёшки она ещё с трудом прикончила, но на большее её не хватило.       Медленно, медленно… Как же медленно! У дверей из зала Отина перегнала их и свернула было к Синей башне, как и планировала до обеда, но голову будто стянуло горящим обручем. Расплавленный металл разозлённо шипел, прижигая желание своевольничать:       Перестань убегать от нас.       Тело перестало слушаться, колени, задрожав, подкосились и Отина мешком свалилась под ноги подошедшему новур-талу.       Хотелось выть. Хотелось кататься по полу. Хотелось разорвать любого, кто приблизится: сарверинов, слуг, этого притворщика Анрика. Потому что нечестно. Нечестно, нечестно, нечестно, что с ними такое не твориться! Но больше всего хотелось…       Подчиняться.       Новур-тал осторожно помог ей подняться. Прикосновение притупило боль, да и ладонь у него была не в пример учителю нормальная — ровная, сухая и тёплая.       — Это было необязательно, — заметил он.       — Она тратила моё время, — отозвался старик, будто так всё и надо.       Хотелось уйти поскорей, не видеть больше его дряблого потного лица, но только вот и опять корчится на полу — совсем не хотелось.       Отина пересилила себя и пробурчала, не поднимая глаз:       — Мне можно уйти?       Она в жизни ни у кого кроме Фарина ничего не просила, тем более у этакой мерзости. Но вишур-тал не оценил.       — Куда? — спросил по обыкновению холодно.       — Куда надо.       — Грубишь. Разве это хорошее поведение?       Старик сделал шаг. Отина вздрогнула. Краем глаза она уже видела подол синей мантии и острые носы сапог, видела в свете, проникающем из-за приоткрытой двери, как тянется по полу тень протянутой к ней руки, и уже сжалась, ожидая касания… Но его не случилось. Наоборот — когда Отина подняла взгляд, то поняла, что вишур-тала рядом уже нет.       — Пройдёмся, девочка, — раздался сбоку голос младшего сарверина. — Потом вернёшься к своим важным делам.       Отина покосилась на него: раздражающе длинного и как всегда лишённого эмоций — но пожала плечами. Он был всяко лучше старика. Он ей хотя бы не приказывал.       Новур-тал провёл её, минуя зал, откуда они вышли, по узким коридорам Зелёной башни прямо во двор. Солнце не по осеннему ярко светило, шумел, ударяя в стены замка, ветер, выделялся на фоне камня поднятый мост.       Кажется, рыжая велела ей прийти завтра именно сюда — вон и повозка стоит, которую служанки разгружают… Но сможет ли Отина это сделать?       «Перестань убегать от нас», — прозвучало где-то в глубине тихо, предупреждающе.       Отина застыла, уставившись на поднятый мост. Внутри похолодело.       — Мы ещё не на месте, — напомнил о себе новур-тал. Слава всем богам, что не обернулся.       Отина поспешила следом.       Ладно. Неважно. Что-нибудь придумает, когда придёт время.       Вели её в садик рядом с Белой башней. Едва заметную тропинку трудно было бы найти, массивные замки на двери в саму башню покрылись ржавчиной, а значит, в отличие от главного сада, здесь редко кто бывал. И хорошо. Этот забытый всеми уголок оказался намного лучше того вонючего рассадника роз, неправильно-квадратных деревьев и отвратительно ровных цветов.       Тут всё жило, по-настоящему жило: и пышная причудливая акация с завалившейся на землю, но всё ещё зелёной веткой, и нагло лезущее на старую дорожку разнотравье с неровной россыпью тусклых цветов, что источали совсем лёгкий приятный запах, и оплетший простую скамейку и покосившуюся поилку для птиц темнотёрн.       Здесь было очень красиво. Настолько, что Отина открыла уже рот, чтобы поблагодарить новур-тала за то, что привёл сюда, но в равентенском языке не существовало слова «спасибо».       — Сарврынам не грубить, своей слабости никому не показывать, никого и ни за что не благодарить, — выдал новур-тал на олдлендском очередную порцию наставлений. — Повтори.       — Lozra, pot sokta te sarvrin, lozra, zu huu va halt fim… — начала было Отина переводить на равыс.       — Повтори в точности, — перебил её новур-тал.       Отина уставилась на него непонимающе. Как же, нашёл дуру. Разговаривать с сарверинами на олдленском ей ведь тоже приказом запретили. Если попробует не подчиниться — опять мозги потекут, разве нет?       Вытянутое остроносое лицо новур-тала оставалось безразличным.       Отина вдохнула.       — Сарврынам-не-грубить-своей-слабости-никому-не-показывать-никого-и-ни-за-что-не-благодарить, — протараторила она и зажмурилась.       Ничего не произошло.       Отина с опаской поглядела на новур-тала. Его лицо оставалось бесстрастным и только в глубине неживых глаз зрело что-то вроде усмешки.       — Внушение не действует вечно, девочка. То уже развеялось. Это развеется тоже.       — И сколько действует?       — День. Если сарврын приложил много сил — пару дней.       — А сейчас вишур-тал много приложил?       Новур-тал ничего не ответил — глянул только многозначительно и уселся на скамейку. Значит, много. Плохо.       — С твоим омерзительным любопытством ты уже всё услышала и догадываешься, зачем ещё я тебя позвал, — заметил он.              Отина ненадолго задумалась, вспоминая обеденный разговор.              — Вы уезжаешь ночью, — сказала.              И это тоже плохо. Новур-тал, пусть только по сарверинским меркам, но был к ней гораздо добрее своего учителя.       Он кивнул и достал из-за пазухи какой-то свёрток. Медленно развернул. Отина от неожиданности аж присвистнула. Будь здесь Фарин, он сказал бы, что свистеть — это невежливо, но его здесь всё ещё не было. Зато была равентенская флейта — отлитая из металла, а не вырезанная из дерева, с кнопками вместо простых отверстий. Стоила она миртс знает сколько, даже в замке такая только у трусливой леди была.              — Ты её у леди украл?! — спросила Отина восторженно. Правильно сделал! Леди такой чудесной вещицы не заслуживала!              — Равентенцы не крадут, — осёк её сарверин. И вроде бы, произнёс он это так же, как обычно, смотрел на неё — так же, но Отина почему-то отдёрнула протянутую руку и обтёрла о штанину. А потом сама себя за это отругала.              Врёт же. Все крадут. Просто не всех ловят.              — Это вы мне принёс?              Новур-тал снова кивнул и сам подал ей инструмент. Отина медленно провела по гладкому металлу. Попробовала извлечь из него звук и дёрнулась, когда звук этот оказался слишком громким.              Ну и ладно.              Она попыталась сунуть флейту во вшитый в подкладку рубахи карман, но та не влезла. Пришлось пока заткнуть за пояс.              — Но вы же говорил, играть — плохая работа в Равентене?              — Может, ты справишься. Ты уже стала лучше говорить на рависе — приказ вишур-тала пошёл тебе на пользу. — Сарверин прищурил неживые глаза, глядя куда-то мимо неё. Отина поморщилась. Банши её забери, если выворот мозгов может хоть кому-то пойти на пользу! — Слушайся его. Даже если кажется, что он застрял во временах, когда за слова платили серебряники — просто прими это. От его к тебе отношения зависит твоя… — он неожиданно замолк перед последним словом, будто собирался сказать что-то другое, — судьба.       — Во временах, когда чего?..              — Когда-то сарверины перестали помогать желтоглазым задаром и за каждое слово просили по серебряной монете. Желтоглазые тогда плохо себя вели.       — А сейчас опять помогаете, потому что желтоглазые ведут себя хорошо?       — Лучше, чем тогда, но всё равно недостаточно почтительно.              Отина едва подавила смешок. Она откуда-то знала, что для сарверинов любое обращение будет недостаточно почтительным — ведут те себя, будто в боги заделались!.. Ну и ладно.              На поилку, с которой взлетели, заслышав людей, вернулись птички и принялись вычищать пёрышки. Акация заскрипела от ветра. Младший сарверин продолжал молча глядеть куда-то поверх замковых стен.       Отина осторожно села на другой край скамейки подальше от него. Упёрлась ладонями в крошащуюся древесину, принялась болтать ногами. Изнутри, как и всегда, когда настроение сносное, полилась очередная песня, но Отина осеклась, не допев даже первое четверостишие.              Будет она тут песни петь, когда нужно защиту от приказов добывать, вот ещё.              Отина спрыгнула со скамейки, но никуда не пошла, вовремя спохватившись, что её никуда не отпускали.              — Новур-тал…              Младший сарверин дёрнулся, словно забыл, что она ещё здесь, и Отина удивилась, что они вообще так умеют — дёргаться.              Отстав наконец от горизонта, он осмотрел её особенно пристально и вдруг спросил, снова переходя на равыс:              — Ты знаешь что-нибудь о Преданном Боге?              Отина самодовольно улыбнулась. Ещё бы. Всё, что знал братик Фарин, знала и она.       — Равентенцы так называют Тьму. Они думают, что мир Тьма создала, а местные богини — чудовища, которые его испортили… — начала уверенно, но новур-тал поморщился и прервал её знаком руки.              — Забудь. Но запомни, что все мы служим великому делу и готовы ради него на всё. Чтобы там ни думали Презренный, Кукловод, ваши короли и ваш народ… Удачи, Отина Мот. Ты можешь идти.              Отина ещё какое-то время стояла, не понимая, что сказала не так. Но быстро решила, что ей и незачем это знать. С этим длинным она больше никогда не встретится, а вот рубин из запасов трусливой леди сам ей в руки не явится — время дорого.              Она пошла в Синюю башню, как давно планировала, узнала, что у покоев леди дежурит только один охранник из местных, что он сменяется другим где-то раз в два часа, что всего их трое, что один начинает храпеть спустя четверть часа от начала смены, и решила пойти к леди ночью в смену этого храпящего.              Но не вышло — после ужина старик приказал служанке принести ей платье на завтра и запереть в комнате.              Полночи Отина провела, выудив из воротника иголку с ниткой и прилаживая к новому наряду потайные карманы. Другую половину ночи она металась на простынях: ей снилась метель и горящие алым глаза.              Кажется, запертому в ледяной пустыне Преданному Богу её ответ на вопрос про него тоже чем-то не понравился.

***

      Приём был дикий. В том смысле, что все смотрели на неё как на дикого зверька: лорды, леди, большие начальники, слуги… старый сарверин, если вообще удостаивал взглядом. Он таскал её за собой весь день до самого пира, но за это время и пяти слов не сказал.       Не то чтобы Отина хотела с ним разговаривать — вот ещё! — но ведь он вызвался её защищать, пока не отправит в Равентен, а защищённой она себя не чувствовала, скорее наоборот. Некоторые гости смотрели на неё так внимательно и противно, словно, если б она продавалась — купили бы. Да ещё и в голове зудело от того, что она постоянно думала о предстоящем побеге.              Конечно, не всё было плохо. Зал оказался красивый, лучше того, где они раньше обедали и ужинали: с дорогой отделкой, парчовыми шторами, витражами и витой мебелью. Финики, скажем так, были тоже очень даже ничего, а пирог с черникой так вообще вкусный. Музыканты играли здорово, особенно первую песню — «Легенду о янтарной деве».              Оказывается, род Бейвов пошёл от мастерицы по янтарю по имени Бейв. Во времена, когда Тёмные были рабами в шахтах, а на месте Эмонрива стояла просто большая деревня, она вступилась за будущего Второго Гераниса и спасла его от смерти, за что попала в темницу. Тёмные, благодаря Бейв за смелость и доброту, после того, как подняли восстание, освободили её. Бейв заступилась уже за свой народ и взяла с Тёмных обещание, что они не навредят никому, кто первым не поднимет против них оружие. И когда Тёмные покинули Вэстмэрк и отправились в Равентен, люди сами попросили Бейв править ими, так как очень её уважали.              Отине эта история понравилась. Во-первых, она доказывала, что олдиты и равентенцы могут поладить, а во-вторых, в ней главной героиней была девчонка — такое редко встретишь в местных легендах.              Остальные песни Отина знала, поэтому быстро заскучала. Большинство гостей на неё уже нагляделись и разговаривали о своём, старик повернулся спиной — пора бы уйти наконец за камнем. Но стоило только встать — в глазах потемнело и она рухнула обратно.              Перестань убегать от нас, — вновь прижгло волю, словно клеймо.              Нечестно, нечестно, нечестно!              — Будь аккуратней, дис, — ворчливо донеслось слева.              Отина обернулась. Сидящий рядом равентенец стряхивал с себя косточки от финика, которые она случайно смахнула со стола.              Отина ойкнула.              — Я не хотела.              Равентенец, крепкий, молодой толстогубый и вихрастый, как Бех, варир, лишённый в честь праздника брони, только рукой махнул беззлобно:              — Оставь, дис. Воин не обижается на ребёнка.              Кажется, его Зутар звали.              — Я не ребёнок!              — Ребёнок! Сколько тебе, лет десять?              — Почти двенадцать, — поправила.              Зутар бросил на неё насмешливый взгляд, мол, невелика разница, и отвлёкся на подошедшую с вином служанку. Отина покосилась было на наполняемый кубок, припомнив, что вино это должно усыпить равентенцев, но быстро отвела взгляд — не надо внимание привлекать. Пили и вариры, и, разумеется, старик-сарверин с удовольствием. Если Хала вывела что-то, что обойдёт природную стойкость Тёмных к ядам — все и впрямь уснут… включая старика.              Сможет она тогда уйти или наоборот — уже совсем не сможет ничего поделать? Как эти их штуки действуют?              — Кем ты собираешься стать, грустная дис? — снова обратился к ней Зутар.              — А? — отозвалась рассеянно.              — Кем будешь работать в Равентене, когда вырастешь?              Отина страшно любила говорить с равентенцами, особенно с варирами. Они знали много чего интересного, не выглядели такими жуткими, как сарверины, а хорошо относиться к детям им было по закону положено, поэтому они без проблем отвечали на любые вопросы, даже очень глупые. Но сейчас мысли занимало другое: ей надо достать у леди проклятый камень, иначе она не сможет уйти.              — Я буду играть музыку, — ответила наконец. Как будет по-равентенски «музыкант» она не вспомнила.              Зутар недоверчиво сощурил жёлтые глаза. Приподнял густые брови.              — Вот как. А мы с Тартом поспорили против Хэжкалт, что ты будешь kshibay. Ты же лазаешь везде, как кошка.              — Кшибай — это что-то плохое? — спросила Отина осторожно.              Она слышала, что в старые времена, когда полукровки, как она, встречались ещё реже, их заставляли продавать своё тело, и подумала, что «кшибай» звучит очень похоже на то, как таких могли называть.              Варир, глядя на её лицо, громогласно рассмеялся.              — Не о том думаешь, недоверчивая дис! У нас с апталами разное войско: нет совсем одинаковых, но есть похожие. У апталов есть пыхота, у нас это варир. У апталов есть лушнык, у нас это варбак. У апталов есть рыцар, у нас это «февир эдлес». У апталов есть наймыт, у нас это кшибай. Это в основном женщины и чужаки. Они ходят по разным местам, слушают, потом рассказывают Гатте. Интересная работа, много путешествий. Как раз по тебе.       Отине хотелось поспорить, как требовала её натура, но не за что было зацепиться. «Лазать» и охотиться ей и правда нравилось. Да и, если она правильно поняла, эти равентенские кшибаи — то же, что местные наёмники клана Добродетельных, к которым относился братик Фарин. А то, что она может стать как Фарин, ей очень льстило.       Отина улыбнулась. Если в Равентене есть свои наёмники — Фарину там тоже найдётся место. У них будет настоящий, свой собственный дом где-нибудь на востоке, в Табе, с видом на Катрские горы и реку Фратшинд — кто-то из вариров говорил, это самое красивое место в мире, а раз уж у Отины появится дом — он просто обязан стоять в самом красивом месте. Они будут есть финики и персики прямо с деревьев, играть с бакашиками, круглый год купаться — ведь в Равентене нету этого дурацкого снега! Геранис узнает Фарина, позовёт его на службу, и нечасто, разок в месяц, она будет ездить в столицу, в сам Сарток, и гулять там по саду… Здорово же?       У Отины загорчило во рту от невыступивших слёз.       Здорово было бы. Вот только из-за неё Фарин с Фендарами, а значит его никогда не пустят в Равентен.       — Я расстроил тебя? — спросил Зутар. Улыбки на его лице теперь не было, только жалость.       Отина замотала головой. Глупости. Она сама себя расстроила. Мечтать полезно, но только если исходить из того, что есть.       А есть у неё проблема, из-за которой она может вообще не увидеть братика Фарина.       — Я хочу отойти, — попросила она тихо и дёрнула за рукав сарверина.       — Нет, — ответил тот, даже не обернувшись.       — Я вернусь быстро, мне очень-очень надо.       Ответ оставался таким же:       — Нет.       — Если я не отойду, я обмочусь, — сказала Отина совсем тихо.       Сарверин наконец глянул на неё мельком.       — Врёшь, — тут же определил. Лениво указал на площадку перед входом. — Смотри на своих знакомых и оставь меня в покое.              Отина на всякий случай сделала, что велели: посмотрела. Из знакомых там объявился, разве что, старый шут — непривычно вычесанный, задравший голову и с остриженной бородой. Одет он был в кафтан настолько вырвиглазно зелёный, что аж глаза болели, а половину лица его закрывала золочённая полумаска.              — Что вы тут расселись? А? А?!.. Я, как высокопреуполнонемочное полулицо, вас, серозолотозвериных, на самопровозглашённую моей землю не пускал. Вы ведь даже не заплати-и-или… — протянул шут противно.              Отина фыркнула. Ясно. Не похоже совсем, правда: Фендар, которого сейчас пытались показать, так не говорит, не ходит и не делает — но кого ещё можно выставить шутом, чтобы порадовать равентенцев?       «Milt», — разлетелись средь вариров одобрительные шепотки.              Презренный.              Шут в роли Фендара всё похвалялся, как много он знает, как он богат, скольких глупых лордов обманом завёл на свою сторону, как легко ему будет править от лица короля без мозгов. Он совсем не был смешным, скорее мерзким, но вариры смеялись в полный голос, а лордики и другие знатные им подхихикивали. Когда появился другой шут — толстый и в бородавках, который, наверное, изображал лорда Гариета, выяснилось, что ни лечить, ни колдовать, ни править «Фендар» не умеет, а только рассказывает всем, как хорошо всем станет, когда он захватит трон. Потом появился и «Вайлер» — обляпанный красной краской полоумный сопляк, вопящий «Свободу!».              Отина нахмурилась. Братик Фарин вечно ругался с Вайлером, но уважал и его, и старого Фендара. Они были пусть не самыми хорошими, но умными людьми. И народ свой, кажется, любили, какие бы вещи ради него не делали. По всему, что Отина знала о равентенцах и их Кодексе, они не должны были презирать Фендаров.       — Зутар… Зутар!              — М-м? — откликнулся варир с опозданием и обратил на неё помутневший взгляд.              — Ты правда веришь, что они такие?              — Презренный — такой. Это все знают, — ответил тут же.              — Что все знают?              — У настоящего под маской, — Зутар указал на шута, — шрам. Геранис распорол кожу, влил туда белый металл чазэ и всё срастил. Теперь у Презренного пол-лица страшные, как у скалозуба, и один глаз не закрывается, — он замолк.              — А дальше?              — Это всё.              Отина непонимающе нахмурилась.              — А за что он шрам получил?              Зутар пожал плечами.              — Это неважно. Если он заслужил такое наказание – для всего Равентена он Презренный.              Отина покосилась на красноголового полоумного. Шуты, закончившие представление, уже кланялись, а он всё продолжал мотать головой с высунутым языком.       — А Вайлер?              — Кто?              — Кукловод. Он тоже плохой?              — Тот, кто служит Презренному — тоже презренный. Служба это выбор, — подтвердил Зутар без капли сомнений.              — Это в Равентене, а тут не так! Апталы не могут выбирать, кому служить! Как можно страдать за то, чего не выбирал?       — Королъя они выбирать не могут. Остальных могут, — ничуть не смутился Зутар и отвернулся, протирая глаза.       Отина поджала губы и тоже отвернулась. Что он знает вообще? Ну его.       Снова заиграла музыка. Хала и её служанки разливали отравленное вино по пятому кругу, знатные вставали и с отвратительными улыбками выражали почтение наконец явившейся трусливой леди, та глядела на них свысока и улыбалась ещё отвратительнее. Была она в синем. Решила, наверное, что при чужих ей вишур-тал приказы отдавать не станет, и все лишние камни, включая рубины, оставила в комнате. Удачно! Вот только бы…       Отина покосилась на старого сарверина.       Ага, как же. Эта мерзость не заснёт и никуда не денется. Пока вариры сонно моргали, он выглядел лишь немногим рассеяннее, чем был в начале. Осушал кубки один за другим. Отстукивал по каменному столу ритм. Прищурив нечеловеческие глаза, глядел на дверь.       А потом в какой-то момент резко встал, похлопал, призывая к тишине, и завёл скучную речь, которую вариры прослушали, сонно моргая, а знатные — фальшиво улыбаясь.       Фальшивил и старик. Похвалил приём, хотя единственным, что ему понравилось, был этот дурацкий круглый каменный стол, похожий на огромный надкусанный бублик, потому что «за этим столом сидел Стир», что бы это не значило. Сказал, что все против казни Мейлин, хотя против была только трусливая леди. От души похвастался, как справедливо всех судят сарверины.       Потом стражники ввели в зал бледную, больную, растрёпанную Мейлин, и он зачем-то потратил приказ на то, чтобы она спела своим мерзким простуженным голосом тоскливую песню про чудовищ-равентенцев — такую скучную и монотонную, что от неё хотелось пойти на казнь вместо Мейлин.              Песня не трогала совсем. Отине было гораздо больше жаль леди Селму. Она зачем-то пыталась эту Мейлин спасти, умоляла, убеждала старика, что та маленькая глупая, а значит — невиновная. Но Мейлин оказалась чересчур уж глупой и не хотела, чтоб её спасали.              Правое дело, потому что. Потому что она — ха! — сама выбрала.              Мейлин была добрая, наивная и смерти, конечно, не заслужила. Но маленькая леди не видела того, о чём поёт: она просто повторяла за Вайлером, что равентенцы — чудовища, так же, как равентенцы повторяли за геранисом, что Фендар — презренный.       У Фендаров было за что ненавидеть гераниса, а у гераниса — за что ненавидеть Фендара. Но те, кто бездумно повторял за ними… Просто дураки без своей головы! Не понимают, что они сами для врага злые, а не добрые, не понимают, что каждый человек для кого-то злой!..              Мейлин увели. Селма сгорбилась на своём мягком стуле и побелела. Те вариры, что знали олдис, принялись переводить для товарищей услышанную высокую чепуху.       — Чудовыщ — это я и сам понял, — слабо отмахивался от своего соседа с другой стороны почти уже спящий Зутар. — Попробуй мне найти равентенца, что не знает слова «чудовыщ»!       — Какими создали — такие и есть. Как скалозубов бить — спасытлы! Как защищать не от кого — чудовыщ! — откликнулся тот.       Ворчание вариров незаметно переросло в ещё одну песню, Отине незнакомую. Чёткую, как очередной марш, но грустную. Тихую, но грозную, как надвигающаяся стихия. Древнюю. Из тех, что страшно хотелось выучить, но потом страшно было бы исполнять:       Гремит судьбоносно вечер.       Плюётся огнём закат.       Но гаснут во мраке свечи,       И нету пути назад.       Не будет ни слёз, ни стона.       Никто не оплачет тех,       Кто в залитом алым поле       Останется ждать рассвет —       Слезы не достоин смелый.       Не стоит солдат надежд       Один из мильона, серый       В единстве скупых одежд.       Зловещий звук марша с пеплом       Уносится бурей вверх,       И кажется, будто Смерти       То хриплый и страшный смех.       И кажется, будто Смерти       То хриплый и страшный смех…       Но Смерть не должна смеяться.       За шагом лишь шаг да шаг.       Сжимают оружье пальцы,       И выше взмывает стяг.       И кто-то несмело, грубо       Поёт про почёт войны,       Про то, что нам Смерть — подруга,       Про то, что мы с ней — равны.       И песня летит волною.       За шагом несётся шаг.       И жаждет с усмешкой боя       Любой из числа солдат.       И тянутся ветви молний       Из тёмных небес глубин.       И яростно ветер вторит,       Свистя, голосам живым.       И вот сами мы — стихия.       Наш грому подобен шаг       И буре подобна сила…       Но стелется следом мрак.       Но вечною тенью — мрак.       Но вечной стеною — мрак…       Зал пустел. Откланялись с лживым пожеланием доброй ночи почти все знатные. Ушли, побеждённые отравленным вином, могучие вариры. В конце концов, осталась лишь горстка причитающих возле леди Селмы дамочек, Отина со стариком и слуги, начинающие уже прибирать.       Почти без людей, с догорающими на узорных подставках свечами, ещё сохраняя отзвуки древней равентенской песни, зал казался особенно тёмным и по-мрачному торжественным. Прямая, улыбающаяся, покачивающая бёдрами с кувшином в руках Хала, что шла к старому сарверину, в нём выглядела особенно жутко.       Если не время для побега, рыжей совсем не за чем сюда идти. А Отине всё ещё нельзя бежать от сарверинов. Тьма!       — Вы не закончили? Девочка спать хочет, нис, — заметила Хала с деланной заботой и подлила ему ещё вина.       — Я вишур-тал, а не нис, — вяло поправил он.       — Вам нужно быть мягче с девочкой. Позволять ей гулять самой по себе. Хотя бы во дворе, — рыжая, покосившись на Отину, округлила тёмные глаза: ну же, дурочка, я тебе намекаю.              Будто она без того не поняла.       — Не лезь, — осек старик Халу. — Я не укажу тебе на твоё место только из-за гостеприимства молодого лорда. Случись что с его девчонкой — расстроится. Уж не знаю, что в тебе нашёл.       Хала беззаботно повела плечами. Она даже не старалась показать, что боится. И, если бы кто спросил Отину, это бесстрашие было намного подозрительнее, чем её собственные блуждания по замку.       — А вы, сарверины, как я посмотрю, не особо любите женщин, — заметила рыжая с очередным намёком.       — Мы сарверины не особо любим людей, госпожа Хала, — ровно закончил вишур-тал и указал в сторону.              Она, конечно, поняла: чуть склонилась в знак почтения и скрылась в коридоре для слуг. Не успела Отина нагнать на себя сонливости, как оттуда же вылетел местный стражник с маленьким, сложенным в трубочку письмом, какие приносили бакашики, и положил перед стариком.              — Я могу идти? — спросила и громко зевнула.              Вишур-тал, едва на неё взглянув, кивнул.              Здорово.              Отина едва сдерживалась, чтоб не пуститься бегом. Она же сонная, ме-е-едленная. Идти должна — еле-еле… По крайней мере, пока могут увидеть и услышать.       Тихой тенью — в Синюю башню. Леди не вернулась, стражи почему-то вовсе нет, а дверь открыта. Странно. Хорошо бы управиться побыстрее.       Ночь безлунная. Тлеющие угли в камине даже с острым зрением полукровки едва позволяют разглядеть очертания предметов: укрытой птичьей клетки в углу у окна, кушетки, пары кресел и стола, на котором оставили тарелку и оплавленные свечи. Знатным много надо — у них в покоях по три комнаты, и драгоценности у леди не здесь, а, наверное, в спальне, где вообще ничего не видно. Нужно подготовиться заранее. Отина подожгла от углей лучину, от лучины — одну из долговязых свечей на столе и с ней прошла дальше.       В спальне царил беспорядок. На широкой кровати с откинутым балдахином были навалены пышные, расшитые каменьями верхние платья. По полу и креслам змеились ленты и стояли туфли. Украшения на тумбе перед зеркалом тоже оставили в беспорядке, но это и не важно. Главное — там быстро нашлись рубины.              Есть! Но чтоб защита камня работала, он должен почти касаться кожи… Взгляд забегал по разбросанным драгоценностям.              Ожерелье? Сразу видно. Браслет? Будет топорщится из-под узкого рукава. Кольцо? Вообще глупость. Серьги! Здесь как раз есть совсем маленькие, аккуратные, похожие на капельки крови! Отыскав, Отина принялась их на себе вслепую защёлкивать, по ощущениям — до крови настоящей. Но миртс с ним. Главное, что в голову больше никто не залезет.              Она позволила себе перевести дыхание и даже немного осмотреться, пока возвращала в гостиную свечу. Подметила среди фруктов на тарелке нож с маленьким изогнутым лезвием. Подумав, заткнула рукоять за узкий рукав. Всё-таки какое-никакое, а оружие, мало ли пригодится?               Хотя когда ему теперь пригождаться? Цель достигнута! Можно сбежать — и никакие сарверинские штучки не остановят! О, как она этого ждала!              Выбравшись в коридор, Отина припустила к Зелёной башне, но далеко не ушла — на плечо опустилась тяжёлая ладонь.       — В Равентене вору отрубают сначала руку, потом голову, — холодно прозвучало сверху.              Старик.              Отина увернулась, попятилась. Лицо у него было такое, будто он разгадал все тайны мира. Понимающее. Почти самодовольное.              — Я ничего не воровала!              Должно сработать — серьги он точно за волосами не разглядит… Тьма! Всё равно ж не поверит: если не воровала, что она тогда у леди делала?              Старик, ничего не говоря, схватил её за грудки и вытянул из кармана, запрятанного в складках платья, флейту. Приподнял ту двумя пальцами. Отина замотала головой.              — Это мне новур-тал подарил!              — Подарил? Тебе? Много чести.              — Правда подарил!              Он покачал головой и отбросил флейту в сторону. Отина скривилась. Разве так можно? А если кнопку заклинит?              — Ещё и врёшь. В тебе нет ничего хорошего. Такие, как ты, не нужны ни здесь, ни в Равентене.              Шаг. Шаг. За спиной уже чувствовался холод стены. Убежать-то Отина теперь могла, да вот толку, если сразу поймают?              Миртс его дёрнул следить!              Шаг. Холодные камни обожгли шею.       — Ты мне ничего не сделаешь. Ты должен защищать меня по стисмитару.              Старик остановился, заложил руки за спину. Склонил голову к плечу, внимательно её разглядывая. Казалось — вот-вот усмехнётся.       — Что ты знаешь о стисмитаре?       — По закону, равентенская кровь должна оставаться в Равентене.       — Равентенская кровь не должна быть вне Равентена, — исправил вишур-тал.       — Есть разница?       — Не обязательно куда-то везти. Достаточно просто убить. Со взрослыми полукровками так и делают.       Взгляд забегал по его лицу, ища намёк на шутку. Не находил.              От холода подрагивали плечи. В горле застряло что-то горькое и колючее — никак не сглотнуть, а дальше, в груди, зрело, пульсируя, что-то пустое и тёмное, отдаваясь в виски словами последнего приказа: «Перестань убегать от нас».              Да есть ли вообще смысл в этих проклятых рубинах?!              Сарверин склонился к ней так, чтобы поймать взгляд.              У него страшная кожа — пористая, будто свиная, потная, в морщинах и шрамах. Но, конечно, глаза — синие-синие, застывшие драгоценными искрами — намного страшнее.              На миг показалось — бесполезно. Что-то там, в голове, всё равно копошится само по себе, дёргает телом. Сердце от безнадёжности замерло. Отина впервые представила себя мёртвой.       — Отина Мо…              Отина мёртвой быть не хотела.              В отточенном тренировками движении сама собою дёрнулась рука, распарывая спрятанным лезвием уродливо выпирающую сонную артерию.       Старик удивлённо вытаращил глаза. Ему бы метаться, зажимать руками горло, чтоб спастись, а он его лишь едва потрогал и поднёс ладонь к глазам, будто проверяя: не чудится ли? Лучше бы Отине чудилось. Чудилось, как покрывается всё вокруг тёмными брызгами, как попадают они — неуместно тёплые — на платье, шею, лицо, опаляют резким запахом ноздри. Как взгляд старика впервые теряет цепкость и тело неловко и глухо заваливается на колени, а с них — на спину.       Отина вздрогнула, осознав.       Он ведь и до этого знал, что она таскает еду с кухни и уже называл её воровкой. Он ведь и правда её просто пугал. Реши он прибить ребёнка — его бы потом свои же прибили. Он ничего бы ей сейчас не сделал.       Но вот перед ней, окровавленной, окровавленное тело.       Отина видела мёртвых. Очень много мёртвых. Видела убитых, и убитых жестоко — изрезанных, искалеченных, с вывороченными ногтями и обезображенными лицами. Они попадались так часто, что стали привычны. В какой-то момент это даже стало игрой — переплюнет ли что-то новое уже увиденное? Некоторых убивали при ней. Некоторых убивал Фарин. Некоторых Фарин убивал из-за неё — легко, обыденно, будто это ему ничего не стоило. Она тоже так хотела.       Но сейчас едва могла дышать.       Руки и ноги не слушались. Уши заложило. В глазах помутнело. Мысли приходилось прямо-таки выдирать.       Скоро вернётся либо охрана, либо леди Селма. Шевелись, шевелись, шевелись!       Стараясь не глядеть на распластавшееся в тёмной луже тело, она подняла флейту, развернулась и побрела к Зелёной башне.       Сапоги шлёпали по полу, оставляя следы. Плохо. Выведут стражу к повозке — никому не получится сбежать. Она стянула обувь и взяла ту в свободную руку. От холода камня сводило ступни. Миртс с ним.       Отина свернула в узкий, неприметный коридор, один из тех, которым новур-тал вчера вёл её в сад. За стеной слышались голоса и гремела посуда, отчитывала кого-то старшая служанка, но уловить смысл не получалось, будто говорили не на олдисе или рависе, а на каком-то совсем незнакомом языке. Странно… Хотя зачем ей слушать?       Если всё пошло по плану, её уже ждут… Фарин ждёт. Всё ведь ради этого затевалось?       Она попыталась ускорить шаг. Наконец вынырнула в короткую пристройку, а из неё — во двор. После пола в замке утоптанная земля казалась тёплой, но ноги всё равно еле поднимались. Перед глазами ещё стояла муть, угадать громаду повозки, стоящей почти у выхода и то удавалось с трудом.       Но взгляд, на себя направленный, Отина даже не увидела — почувствовала. Как же иначе? Почувствовала, как лёгкий, но до боли знакомый запах хвои и прохладные пальцы на щеке и руках.       Плечи, до этого, оказывается, напряжённые, расслабились. Она глубоко вдохнула родной аромат.       Взгляд близких теперь серых глаз, обеспокоенный, но вместе с тем деловитый, метался по лицу, шее, рукам и ногам.       — Это не моя, — сказала тихо.       В серых глазах, как в зеркале, на миг отразилась поселившаяся в ней пустота. Он понял. Стало ещё немного легче.       — Кого ты укокошила, милая? — подлетела сбоку, практически отталкивая братика Фарина, рыжая бестия Хала. От неё несло одновременно ужасом и такой первобытной злобой, что Отина вздрогнула.              — Отстань от неё, — хрипло выплюнул Фарин и загородил собой. Только сейчас она обратила внимание на то, что выглядел братик неважно. Такой… белый. Заметив её интерес, ухмыльнулся, конечно, мол, ничего страшного. Но он, и когда кишки свои в руках как-то раз принёс, так ухмылялся.       — Ты старика укокошила?.. — высунулась рыжая теперь с другой стороны. — Ах ты…              Её рука вцепилась было в рукав испорченного кровью платья, но Фарин с силой по той шлёпнул.              — Лапы свои от неё убери.       — Ты вообще понимаешь… — продолжала шипеть и тянуться когтями Хала.              Отина привычно обхватила Фарина за пояс в поисках защиты. Он слабо — слишком слабо! — сжал её пальцы. Не бойся, никто не обидит…       — Ещё раз тронешь — я тебя ударю. Угомонись. Время теряем, — огрызнулся едва слышно, рваным зигзагом обошёл рыжую и, мягко отлепив Отину от своего бока, помог ей забраться в повозку, куда уже прошмыгнула Лика.              Лика с Бехом в последний момент схватили Отину за запястье и втянули внутрь, не давая выпасть из ослабевших рук Фарина. Огрубевшие, сильные пальцы были холодными и дрожали. Отина слабо пожала их в благодарность прежде чем отпустить, как ещё недавно сделал брат, но так и не подняла взгляд, боясь увидеть отвращение, а развернулась к проёму.       Хала повисла на плече Фарина и что-то ему нашёптывала. С каждым мигом родное лицо становилось всё мрачнее. Он поднял глаза и в них было что-то… Нечто… Не разочарованное, не злое — обречённое. Будто Отина была его проклятьем, с которым он давно смирился.              Но так ведь не должно быть?              — Ясно, — сказал он одними губами.              — И в том, что случится, я не виновата, — Хала сильнее сжала его плечо.              — Ясно.              — Клянись, что скажешь ему, что я не виновата.       — Клянусь.       — Твоя зве…       — Заткнись и залезай.              Гамбер сидел на козлах, в самой повозке их оказалось шестеро. Помимо двух освобождённых пленников и трёх освободительниц с ними был ещё и какой-то бледный молодой мужик в лёгкой кирасе местной стражи — с резкими чертами и рыбьими глазами. Рыжая так его и представила — Рыбой — и сказала, он их только проводит. После чего они сдвинули фальшивую фанерную стенку и принялись грубо впихивать за неё Беха. Чтоб всё встало как надо, ему пришлось сесть боком, закинуть ногу одна на другую и страшно вывернуть корпус — мешали широкие плечи. Фарин, при том, что был намного выше, перенял от Снежных гибкость и тонкую кость, поэтому втиснулся гораздо удобнее — боком к стене, спиной к одному из Беховых плеч, бережно прижимая к груди Отину.              То ли она постепенно перестала воспринимать ход времени, то ли управились они и впрямь быстро, но по ощущениям всё уложилось в три мига: все в повозке — беглецы в контрабандном тайнике — повозка тронулась.              Возница из Гамбера вышел дерьмовый. Бех бился всем, чем только можно, о дерево, Отину немного укачивало. Фарин, обнимая её за плечи, касаясь гладкой щекой её виска, шёпотом рассказывал какую-то ерунду, чтоб отвлечь, но она не слушала, погрузившись в ощущение защищённости. Тепла от объятий привычно не было, но в спину отдавалось биение живого сердца, и почти получалось забыть, что из-за неё у братика опять проблемы… Теперь, в замкнутом пространстве, его обычный запах перебивался запахом крови.              Их останавливали для проверки. Если чуть-чуть повернуть голову, можно было увидеть в щель, что происходит за фальшивой стенкой, но Отине не хотелось даже пытаться. Она лишь краем сознания подмечала воркование Халы о том, как она рада новой встрече и как её впечатлили какие-то божественные яблоки, её жалобы на закончившуюся выпивку и небрежные оправдания о подтёкшем мясе, которое везли в замок в предыдущий раз, на вопрос проверяющего равентенца, откуда так пахнет кровью.              Если бы он хотел, он бы легко выяснил, что это ложь — нюх охотника позволял. Но он не хотел.              Ему нравилась Хала, Хала смогла убедить его, что она проста, а в простом стыдно ошибаться. Вот он и ушёл, наверняка для того, чтобы умереть утром, когда их побег раскроется.              Повозка громыхала дальше по ночному городу. Бех храпел. Фарин, постепенно приходя в себя после кровавой метки, напряжённо думал и легонько постукивал пальцами по её плечу.              За стенкой Лика коряво и робко рассказывала, как волнуется за мать, как волнуется, что с ней сделают, когда та проснётся после подготовленного для равентенцев вина. А Хала, рыжая нескладная Хала, со сладкой улыбкой говорила ей, что всё обязательно будет хорошо, что Ликиной матушке ничего не грозит. И по сути не врала.              Просто не уточняла, что это потому, что мёртвому уже нечего бояться. Не уточняла, что равентенцев не усыпляет обычное снотворное.              Миртсова ведьма.       — Не говори Лике, бад-бад, — попросила Отина, зная, что, как бы Фарин ни был погружён в себя, всё равно всё услышал и тоже понял.              — Если бы я знал, какой она стала, не доверил бы ей вас, — проговорил тихо и серьёзно.       — Какой? Ядовитой? — фыркнула Отина. Почесала нос окровавленными пальцами. И мелко часто задрожала, едва не срываясь в нервный, болезненный хохот.              Фарин крепче сжал её в прохладных объятьях, успокаивая.              — Da raysu dinsh, ni angi blu, da syi, he prenu voli aniy, poyu hsi kush. Da kruyu Ilmora: «Usi dinshyi it isfe, usi viste is deymo lit eder», — мягко и мелодично произнёс на своём языке.              — Это ещё одна песня?              — Это обещание…       Койлы Отина не знала, но почему-то была уверена, что он не закончил.              «Это обещание, что будет ещё хуже», — вот что он хотел сказать.