Сага о Рожденных Побеждать

После землетрясения в лесу осталась зияющая пропасть, похожая на зигзаг молнии. Когда все успокоилось, викинги пришли туда и увидели длинную узкую расщелину, на дне которой еще кипел белый пар: туда, в горячие недра земли, стекли воды озера, на берегу которого провели свою первую ночь Асгейр и Рагнхильд. Катастрофа перекроила лес по-новому, но не успела дойти до человеческого жилья. Разрушения, причиненные усадьбе дрожью земли, удалось восстановить за один день. Рядом с первым курганом, уже возвышавшимся на морском берегу, вырос еще один, где были погребены жертвы миновавшего бедствия. Снова поселенцам пришлось оплакивать близких... И, может быть, иные из них разочаровались бы в земле, принесшей им за короткое время столько несчастий, если бы не слышали своими ушами договор жены ярла с ее бывшими сородичами, по которому йотуны не властны над Сванехольмом на протяжении многих поколений. Людям трудно было представить, что будет через пятьсот лет, для них этот срок значит попросту - навсегда. На Рагнхильд люди взирали теперь со смесью крайнего изумления и глубокого, сдержанного, но искреннего почтения. В первые дни, пока она, еще слабая после поединка, отнявшего у нее почти все силы, лежала в постели, люди часто подходили к ней по одному - по двое, просили прощения за свой нелюбезный прием поначалу. Ей приносили подарки: то вышитое платье из первого льна, выращенного в Сванехольме, то красиво вырезанную из дерева чашу с изображением солнечной колесницы, то пояс с серебряной пряжкой... С ними всеми жена ярла, когда не спала, говорила вежливо, но тихо, никого не упрекая: - Я понимаю ваше прежнее недоверие. Наши народы никогда не были друзьями, и вы боялись не напрасно. Теперь, когда мы узнали друг друга лучше, я верю, что мы сможем все начать сначала... Пусть хранят вас боги, народ Сванехольма! Детей не пускали к ней матери, боясь побеспокоить, но ее маленькие приятели все равно умудрялись пролезть, и часто Рагнхильд, просыпаясь, находила возле постели деревянную куклу, янтарное ожерелье с тонкой детской шейки или горсть орехов в меду. Их бесхитростная забота согревала сердце женщины. В первые дни после того, как остановила разрушение, Рагнхильд была слаба, как котенок, и почти все время спала. Старая Далла, больше всех корившая себя за былую неприязнь к жене приемного внука, поила ее то парным коровьим молоком, то отварами остро пахнущих трав. Бывшая хозяйка леса узнавала их по запаху и благодарила старуху без слов. - Никогда у меня не было такой послушной больной! Все хотят немедленно вскочить и приняться за дела, точно без них небо рухнет на землю, да простят меня великие Асы! - говорила ей Далла. - Ты уж полежи, пожалуйста, сколько потребуется, если хочешь сохранить ребеночка! Принесли-то тебя домой чуть живую... Рагнхильд покорно обещала, щурясь на слишком яркий для нее свет масляного светильника, горевшего у изголовья. Не могла же она объяснить, что следует сейчас своей второй природе волчьей, привычки которой сохранились, невзирая на все перемены. И что только люди склонны напрасно геройствовать, превозмогая слабость, и тем окончательно загоняя себя в могилу. Любой зверь, когда он болен или ранен, стремится отлежаться, тем более заботясь о будущем потомстве... Но подобное объяснение лишь ужаснуло бы бабушку Асгейра, так что лучше было ничего не говорить. Позволяя людям заботиться о себе, Рагнхильд во время выздоровления чувствовала, как оттаивает ее душа, так долго стынувшая среди враждебного окружения. Даже дом поселенцев впервые показался ей уютным, а ведь раньше был клеткой для лесной хозяйки, привыкшей к просторам! Быть может, это будущий сын сообщал ей желания, более приличествующие жене и матери ярлов Сванехольма. Еще не успев родиться, он уже был мужчиной и держался за жизнь со стойкостью, достойной основателей нового края. Вложив все силы, чтобы остановить разрушение, она окружила защитой растущего в ней ребенка, хоть и понимала, что это не поможет, если ее жизненная сила будет исчерпана полностью. Но этого не потребовалось, и вся мощь ответного удара пришлась на нее одну, не задев ребенка. Теперь Рагнхильд с каждым днем все сильнее ощущала его присутствие, словно и в нем пережитая еще до рождения опасность пробудила новые силы. Она часто видела во сне будущего сына - и маленьким смеющимся пухлощеким крепышом, и спустя много лет - могучим ярлом с огненными кудрями, как у нее, и серыми глазами Асгейра. В доспехах из сверкающего железа, он подходил на собственном драккаре к обитаемым землям на юге, и их жители понимали сразу, что перед ними сильный противник... А иногда женщине снились образы совсем уж далекого будущего, еще не оформившиеся, бледные и полупрозрачные, как будто вынырнули из священного родника Норн, в котором прошлое и будущее едины. Рагнхильд с волнением разглядывала их, узнавая знакомые черты. В ее видениях проходили вереницей гордые белокурые воины с глазами как морская вода, решительные и суровые; и другие - более мощные и дикие, рыжебородые, похожие на ее предков во всем, кроме бессмертия. Там были вожди с драгоценным оружием на поясе, с золотыми коронами на голове, и седобородые старцы, убеленные мудростью, и величественные женщины, каждая из которых и телом, и духом не уступала мужчине. То вместе, то поодиночке они двигались перед Рагнхильд, и она узнавала их, но, когда хотела заговорить, тени прикладывали пальцы к губам и качали головами: "Не сейчас! Наше время еще не пришло. Мы пока существуем лишь в той яви, что еще не воплотилась на земле. Но мы будем, каждый в свое время! Верь, надейся, мечтай - и мы придем". Даже мужу Рагнхильд с трудом рассказывала о своих видениях. То, что во сне выглядело таким четким и ясным, прямо-таки единственно правильным, делалось вдруг странным и неловким при попытке облечь его в слова. Но, к счастью, Асгейр все понимал верно. Он с удовольствием слушал пророчества о будущем величии его рода: ведь увиденное Рагнхильд означало, что поселенцам вполне удастся не только закрепиться в Сванехольме, но и сторицей вернуть утраченное в земле предков! Даже предсказание о золотых коронах, которых в те времена не носили даже самые могущественные ярлы, меньше взволновало Асгейра, чем то, что относилось непосредственно к его потомству. Когда он вечером приходил к постели жены, усталый, пахнущий дымом и снегом, с обветренным лицом, они теперь по-настоящему чувствовали себя семьей. Но у ярла было слишком мало времени, чтобы уделять даже самым близким. Чтобы будущее сбылось, предстояло еще очень много сделать. Прежде всего надо было позаботиться, чтобы все и так уменьшившееся население Сванехольма благополучно пережило зиму, и для этого Асгейр целыми днями пропадал то на охоте, то в море с рыбаками, когда не было шторма, то во дворе усадьбы, работая наравне с остальными мужчинами. Рагнхильд приходилось ждать, когда он найдет время, чтобы отдохнуть. Но вот однажды ясным зимним утром она проснулась гораздо бодрее и крепче, чем в предыдущие дни. Мягкое соломенное ложе показалось теперь унылым, от запаха дыма разболелась голова. Захотелось движения, стремительного, как ветер. Кое-как найдя под скамьей полусапожки из мягкой оленьей кожи, тоже сшитые для нее за время болезни, рыжеволосая женщина набросила на плечи первый попавшийся плащ и выбежала на улицу. Как прекрасна зима! Свежий, выпавший за ночь снег сверкал и искрился на солнце, мороз пощипывал щеки, приятно горяча в жилах кровь. От коровника и конюшни тянулись по снегу голубые тени, вдалеке за оградой усадьбы высились заснеженные ели, сверкая зимним праздничным убранством, словно великанши-невесты в свадебных платьях. Асгейра Рагнхильд нашла на выгоне, возле сарая с сеном, где ярл вместе с другими мужчинами укреплял покосившиеся после землетрясения столбы. Бывшая лесная хозяйка подкралась неслышно, как на охоте, и со смехом ухватила мужа за плечи. Тот, тоже разрумянившийся на морозе, с выбивающимися из-под мехового капюшона прядями волос, обернулся к ей, выронив пешню, которой долбил мерзлую землю. Обернулся к ней, скрывая радость под притворной суровостью: - Ты что, вздумала замерзнуть, сумасшедшая женщина? Еще бы совсем раздетой выбежала на мороз... - дальше он говорить не мог, подавившись смехом. Рагнхильд, тоже хохоча, погрозила ему пальцем, быстро скатала снежок. - Вот как ты говоришь со своей женой! Ну и получай тогда! - пущенный прицельно снежок ударился о грудь Асгейра и рассыпался. Тот, не зная, как еще выразить радость видеть ее вполне здоровой, в свою очередь запустил снежок, сбивший покрывало с головы Рагнхильд. Но она, не заметив потери, с той же меткостью отвечала ударом на удар. На виду у всех, забыв о работе, ярл и его беременная жена играли в снежки, точно беззаботные мальчишки, и тем, кто видел их в это время, хотелось присоединиться к их зимнему веселью. Как ни долго ярилась свирепая северная зима, все же ей пришел конец, хоть и почти на месяц позже, чем бывало на юге Земли Фьордов. Южный ветер принес тепло, а с ним и стаи самых разных птиц, летящих мимо Сванехольм-фьорда еще дальше на север. Они целыми тучами заполонили берег и острова вокруг Сванехольма, садились прямо на воду, разлившуюся сейчас в каждой низменности после таяния снега, и кричали, как будто удивлялись, что все еще видят здесь живых людей. Так как весной было трудно охотиться в лесу, по колено в стылой талой воде, перемешанной со снегом, то промысел перелетной птицы стал главным занятием поселенцев. Большие серые гуси и разноцветные утки во множестве добывались ими каждый день. Несколько птиц, ослабленных дальним перелетом, поймали живыми, и теперь они, с подрезанными крыльями, плескались в деревянном корыте, обреченные на вечный плен. Одних лишь лебедей Асгейр запретил трогать: гордые белоснежные птицы, давшие свое имя Сванехольму, были с тех пор глубоко симпатичны молодому ярлу. Прошел уже год, как поселенцы прибыли в северную землю. И, следовало признать, сделано за этот год было немало! Когда настало время теплых дней и ночей, и на деревьях распустились листья, пришла пора пахоты и сева. В этот раз поселенцы распахали куда больший кусок земли, чем в прошлом году. Надо брать широкий размах, - так решил Асгейр. Ведь теперь все убедились, что северный край отнюдь не бесплоден и не бесполезен! Весенние и летние работы закружили поселенцев в хороводе нескончаемых хлопот, ежедневно требующих решения. Теперь казалось - зимой сванехольмская усадьба дремала, как медведь в берлоге, и лишь с наступлением весны пришла настоящая жизнь. Весна и лето поистине были для поселенцев горячей порой. Отощавшие от постоянного движения, красные от загара, с постоянно черными от плохо отмывающейся земли руками, они отдыхали лишь короткое время после захода солнца, за ужином, у очага. Менее крепкий народ, чем бывшие викинги и их семьи, могли бы счесть такой труд невыносимым. Дома у них самые тяжелые полевые работы выполняли рабы. Но теперь поселенцы не роптали. Все еще помнили, что могли бы легко потерять это все... В разгар последнего месяца лета, когда колосья ячменя уже начинали желтеть, а в лесу созревала малина - сладкий подарок северного лета, - у Рагнхильд родился сын. Родился вдалеке от людского жилья, а укромной полянке в лесу, куда женщина ускользнула, чтобы дать жизнь своему сыну в одиночестве, по обычаю своего племени. Даже приняв жизнь людей, она не могла окончательно перестать быть Рыжегривой Волчицей; она пожертвовала своей силой, но не памятью и воспитанием. У йотунов, как у лесных зверей, не принято было выставлять напоказ важнейшие события в жизни. Зачатие, рождение, смерть - ни к чему было этому совершаться под общей крышей, волнуя или пугая непричастных. То, что должно было случиться, касалось только нее, и никого больше. Родила она легко, как подобало лесной хозяйке, не знающей человеческой изнеженности. С первым лучом солнца увидел свет ее сын и издал сперва слабый удивленный писк, а затем, вдохнув напоенный сосновой смолой воздух, - уже громкий крик во всю отнюдь не младенческую силу. Мать, довольно засмеявшись, сама перегрызла пуповину и тут же приложила сына к груди, мурлыкая песню без слов, словно самая первая мать на земле, склонившаяся над самым первым ребенком. Асгейра в эти дни не было дома: он с целым отрядом ушел далеко в горы, надеясь выследить стадо зубров. Ярл думал вернуться с ценной добычей прежде, чем родит жена, но не успел. Он встретился с ней у Черного Ручья. Она стояла с ребенком на руках - как раньше стройная и крепкая, точно сосна; беременность и роды совсем не изменили ее. Только лицо женщины осветилось незнакомой прежде нежностью, когда она протянула ему сына. - Дай ему имя по праву отца, - проговорила она. - Не правда ли, он красив? Ошеломленный Асгейр сбросил с плеч копье, на котором висела, подвешенная на крючьях, часть освежеванной туши. У бесстрашного вождя поселенцев задрожали колени, и он не сразу смог шагнуть вперед, чтобы взять ребенка из рук жены. Сын показался ему крупнее и тяжелее, чем другие младенцы, каких приходилось видеть до сих пор. Его розовая кожа была покрыта легким золотистым пушком, а голова - довольно длинными рыжими волосами, в точности как у Рагнхильд! Оказавшись на руках у отца, ребенок пискнул, будто здороваясь, и Асгейр изумленно разглядел у него во рту два ряда острых белых зубов. Верно, его чувства в этот момент были написаны на лице, потому что Рагнхильд рассмеялась, наблюдая за ним. - Он просто растет быстрее, чем другие дети, - объяснила она. - Все-таки в нем течет кровь потомков Имира. Их дети рождаются более развитыми, чем у людей, и обучаются быстрее. Наш сын будет человеком, но и капли крови йотунов хватит, чтобы превзойти остальных. - бывшая лесная хозяйка говорила о своем родном племени ровно, без горечи; сейчас ее народ был здесь, с ее мужем и сыном. В это время из леса вышли охотники, тащившие на плечах тяжелую добычу; Асгейр в своем нетерпении намного опередил их. Теперь он обернулся к ним и махнул рукой: - Сюда! Сюда! Пусть готовят пир! Сегодня же состоится имянаречение моего сына! Он вернул ребенка Рагнхильд, и та замотала его в пеленку, заранее припасенную с собой. Только что ярл сообразил, что до сих пор видел мальчика голым. Жена ответила на его молчаливый вопрос, кивнув на текущий у их ног Черный Ручей: - Я искупала его и дала обсохнуть на солнце. Теперь никакие болезни не посмеют привязаться к нему. Верь, муж мой, он станет самым великим воином! Вытаращив глаза, Асгейр окунул руку до плеча в ледяную воду. Черный Ручей стекал с никогда не замерзающих ледников в горах, и вода в нем даже летом была такой холодной, что у ярла сразу заныли зубы... А вот его сын лежал у матери на руках совершенно спокойно и вовсе не казался замерзшим. Похоже, Рагнхильд знала, что делает... В тот же вечер, когда все собрались под крышей, закончив дневные работы, состоялась церемония имянаречения сына ярла. Асгейру поставили чашу с водой, и он, обмакнув в нее смолистую ветку можжевельника, брызнул ею на рыжеволосую головку ребенка. - Именем всех богов Асгарда, нарекаю своему сыну имя - Торстейн, Камень Тора, ибо его судьба - быть краеугольным камнем Сванехольма! Прими его под покровительство, Всеотец Один, и все вы, великие Асы! Капля воды сбежала по лбу и попала в глаз малышу. Тот мигнул и открыл глаза, серые, как у Асгейра. - Он улыбается! - тихо ахнула старая Далла, все время пристально разглядывавшая новорожденного правнука, не упуская ни малейшего возможного порока - а когда дело касалось судьбы рода сванехольмских ярлов, ее старые глаза становились зорче, чем у кошки перед мышиной норкой. Втайне старуха все еще опасалась: как-то примут боги йотуна по матери, пусть даже та что раз доказала людям свою преданность. Но теперь старуха успокоилась вполне. Если уж маленький Торстейн улыбается, получив имя в честь Грозы Йотунов, значит, и верно, он сейчас чист от скверны, и, можно верить, что останется таковым и впредь. Следовало сейчас же оповестить об этом всех, кто хоть иногда - к кому не закрадываются в голову несправедливые мысли? - думал о том же. И вот среди собравшихся, наблюдающих, не отводя глаза, за обрядом, послышалось облегченное: "Он улыбается! Значит, он принят богами!" А маленький Торстейн, не подозревая, как много значит его рождение для всех этих людей, таращил круглые серые глазенки, как у всех новорожденных, направленные не на окружающий мир, а куда-то в пространство перед собой, словно разглядывал там вещи, недоступные более старшим. Возможно, ему и надлежало расти быстрее обычного ребенка, как уверяла его мать, чьи груди припухли от укусов маленьких зубок своего "волчонка", но сам он спокойнее всех принял церемонию в свою честь. И лишь когда отец, подхватив его, с громким боевым кличем подбросил под самый потолок, ребенок завопил громко и пронзительно. Но этого почти никто не расслышал, потому что в тот же миг раздался дружный хор поздравлений, сопровождаемый слаженными ударами мечей о щиты. Больше всего этот дикий, страшный, но слаженный ритм, каким викинги встречали важные события, напоминал грохот волн, разбивающихся о скалы. - Пусть стоит Сванехольм! Да здравствует Асгейр ярл и его супруга, сильная Рагнхильд! Да здравствует сын их Торстейн, и пусть с ним вместе крепнет жизнь людей севера! - такие пожелания слышались в усадьбе до следующего утра.