Сага о Рожденных Побеждать

В тот же вечер над морем вновь поднялось зарево пожара. Горел один из драккаров Фритьофа, что он пожертвовал своему племяннику, желая как подобает проводить его в Вальхаллу. Кое-кто из викингов хмурился про себя: не дело отдавать целый корабль для погребения юноши, не успевшего толком ничего совершить, пусть и знатного рода, - но возражать конунгу не посмел никто. А наутро, едва забрезжил рассвет, "Белый Бык" вместе с еще одним драккаром пересекли Сванехольм-фьорд и двинулись к его западному берегу, неся половину поредевшего хирда Фритьофа. Тем временем в самом сердце леса, среди ям-землянок, замаскированных под кучи валежника, Асгейр обращался к своим людям. Здесь были все - и женщины, прижимающие к себе детей, будто тем сейчас же угрожала опасность, и старики, и викинги, готовые немедленно выступать в поход. То, что собирался сказать ярл, касалось каждого из них. - Я узнал, что Фритьоф собирается высадиться с другой стороны фьорда и пройти с половиной своих людей через лес, в то время как другая половина выйдет навстречу со стороны усадьбы. Они думают прочесать лес частым гребнем и окружить нас, взять в клещи. Благодарение богам, мы вовремя узнали об их замыслах, и не обязаны их ждать. Никто из поселенцев не удивился, что их вождь успел разведать о замыслах противника, и не спросил, откуда он знает. И то сказать - у кого в женах лесная хозяйка, того не объехать на кривой какому-то пришельцу... Все, кто мог сражаться, выпрямились и сразу подобрались, чувствуя, что близится решающий час. Кончилось время засад и выстрелов из-за угла, теперь предстояло, наконец, в открытом бою решить, кому быть в Сванехольме - поселенцам или датчанам. Не только Фритьоф, пылая местью, стремился поскорей закончить раз и навсегда эту распрю, но и сванехольмцы не меньше мечтали, наконец, доказать врагу и самим себе, что они - викинги, достойные мужи, а не трусливые зайцы. В Земле Фьордов испокон веков было принято смывать подобные оскорбления кровью. Сообразив, к чему клонит ярл, кто-то из викингов помоложе издал ликующий клич. На него тотчас зашикали, восстанавливая тишину, и Асгейр продолжал: - Мы выступим навстречу Фритьофу и разобьем его. Теперь силы будут равны, и боги непременно пошлют победу правой стороне. Вас же, что останетесь здесь, я прошу ждать нас терпеливо и не выдать свое убежище никаким опрометчивым поступком. Он окинул взглядом Рагнхильд, стоявшую в женской одежде, держа за руку сына. Сейчас она выглядела воплощением материнства, но Асгейр знал, что бесполезно и просить ее остаться. Нипочем не усидит в лагере, вмиг превратится из нежной матери в яростную волчицу и бросится на защиту своих владений. Асгейр обвел взглядом стариков послабее: Грима-скальда, хромого Свейна, однорукого Торгеста... Нет, и эти не собираются отсиживаться в лагере: вооружились легкими копьями, по силе, надели доспехи. Бесполезно отговаривать старых воинов от последней в их жизни битвы... Даже старая Далла, к ужасу Асгейра, просила взять ее с собой. - Бабушка, ну зачем тебе с нами? - изумленно воскликнул ярл. - Тебя же придется нести, потому что мы пойдем быстро! Отдыхай здесь, ты довольно потрудилась для других, позволь теперь нам сберечь твой покой... Но старуха продолжала настаивать на своем. - Я умею лечить раны, умею просить богов от милости, так что не буду вам бесполезна. Прошлой ночью мне снилась сова, с когтей которой капала кровь - это был знак мне сопровождать вас. Не своей волей, но ради знамения богов вас прошу, сама бы никогда не стала требовать лишнего... Но, я думаю, мои старые кости не переломят спину кому-нибудь из воинов покрепче? И впрямь, Далла совсем высохла за последнее время, еще больше согнулась и ходила уже с трудом. Со дня нашествия датчан старуха почти не ела и очень мало спала, и Асгейр с тревогой думал, что она не доживет до освобождения. И сейчас он хотел запретить ей и думать о походе, но встретил взгляд бабушки, полный отчаянной тоски. Все мучительное ожидание неизвестности читалось в ее глазах, окруженных красными, воспаленными от бессоницы веками с выпавшими ресницами. Она была слишком стара, чтобы надеяться непременно дожить до победы, и слишком опытна, чтобы твердо верить в лучшее, как те, у кого все впереди. И Асгейр сдался, скрепя сердце. - Ладно. Берси отнесет тебя в корзине, - он показал на широкоплечего крепкого рыжеватого парня. - Мы спрячем тебя в лесу, и, если хоть кто-то спасется, позаботится о тебе. Старуха и виду не показала, что заметила его обмолвку, только ее взгляд чуть потеплел. Зато со стороны других женщин послышались всхлипывания - сперва еле слышно, потом все заметнее, словно оттаявший по весне ручей. Женщины обнимали на прощание своих мужей, кругом слышались всхлипывания, поцелуи и клятвы, плакали дети, не понимавшие, что случилось у родителей... Глядя на них, Асгейр подумал, что сама битва ни на жизнь, а на смерть легче этого томительного прощания. И в очередной раз порадовался, что ему досталась жена, ни в чем не похожая на обычных женщин. Она отпустила сына, тот подбежал к отцу и беззаботно засмеялся, ничуть не разделяя общей тревоги. Маленького Торстейна не беспокоили заботы старших - он был еще слишком мал, чтобы понимать, что такое война, и слишком отважен, чтобы бояться по пустякам, как другие дети. Для него жизнь в лесу была лишь интересным приключением, и он с удовольствием узнавал лесные тайны, какие показывала ему мать. Как-то к играющему на солнцепеке Торстейну подползла гадюка, и мальчик ловко ухватил ее за шею и бил головой о землю, пока та не перестала извиваться. Вот и сейчас Торстейн радостно взвизгнул, когда отец подхватил его на руки. Обнял его за шею, потом заинтересованно протянул руки к блестящим пластинам его доспехов. - Дай!.. Мое! - завопил он, когда Асгейр отцепил его не без труда и ссадил на землю. - Нет, малыш! Наденешь когда-нибудь, еще надоест, - ярл смог рассмеяться и, тут же посерьезнев, нашел взглядом белокурую Ингеборг, у ног которой возились с травинками и камешками трое ее детей. - Присмотри еще за этим молодцем, пока нас нет, - попросил он. Женщина кивнула в ответ. В тот же день весь хирд Асгейра выступил к Западному Берегу, пробираясь окольными лесными тропами, протоптанными зверями и известными одной Рагнхильд. Они спешили перехватить датчан как можно дальше от своих заветных убежищ, остановить их у самого моря. Запах соленой воды и крики тысяч чаек, гнездящихся на утесе, встретили их раньше, чем из-за деревьев показались сверкающие доспехи воинов Фритьофа... Для конунга данов теперь тоже не было обратной дороги. До гибели Кнуда он мог бы отступить, не теряя ничего. Если бы он знал, что произойдет, повернул бы свои драккары прочь в море, едва узнал о поселившихся здесь людях Асгейра. Но жадность и гордость толкнули его отнять у них Сванехольм, и он не думал ни о чем, кроме железа и новых кораблей. Хотел с их помощью возвеличить свой род, думал оставить своему племяннику Кнуду небывалое наследство, чтобы тот стал уже не одним из многих северных вождей, но самым богатым и сильным во всей Земле Фьордов. Честолюбивому конунгу мерещилась единая держава с правителем, обладающим неограниченной властью, какие он видел в южных странах. Захват Сванехольма с его лесными и железными богатствами был необходимым шагом. Но все вышло иначе. Стремясь к благу своего рода, хотя бы наполовину своего, он потерял того, ради кого все затеял. Теперь, если он и победит, уже некому будет вкусить радость победы. Никогда его наследник не поведет в море выстроенные из отборных сванехольмских сосен драккары; никогда на них не помчатся вперед одетые в непробиваемое железо викинги. Все было напрасно. Если бы он знал, что так будет, не подошел бы и на расстояние видимости к Сванехольм-фьорду. Но теперь он непременно разгромит местных наголову! Никаких больше уверток и отступлений. Он обыщет в лесу каждую мышиную норку, но отыщет Асгейра со всеми его людьми, даже если они умеют прятаться сквозь землю. И заставит их заплатить за гибель Кнуда. Только труп Асгейра и с ним - как можно большего числа его викингов удовлетворит его жажду мести! Когда посланные вперед разведчики сообщили, что хирд Асгейра идет им навстречу, угрюмое лицо Фритьофа конунга озарилось злобной радостью. С диким воплем бросились навстречу друг другу два войска, сшиблись, как свирепые быки с железными рогами. Столкнулись - и поднялся звон, лязг и грохот железа, будто колесница самого Тора незримо прокатывалась между сражающихся, и под ударами его Мьолльнира падали замертво люди. Звенели мечи и секиры, прорубая железные доспехи и живую плоть. Гулко стонали щиты, обтянутые бычьими и лосиными шкурами, едва выдерживая град сокрушительных ударов. Как под молотом кузнеца, гудели шлемы и латы, когда с ними соприкасалось вражеское оружие. Временами, когда одна из сторон вновь переходила в атаку, яростный боевой клич заглушал все прочие звуки. Но порой, когда бойцы позволяли себе перевести дух, можно было различить стоны раненых, молитвы, обращенные к богам, вперемешку с отборной бранью. Вытоптанная за считанные мгновения земля пропитывалась кровью. Те из раненых, что были еще в силах держаться на ногах, снова становились в строй, иные из них как будто и не замечали ран. Совсем ослабевшие отползали прочь, выбираясь из давки. Окажись здесь посторонний, наверное, пришел бы в ужас при виде битвы, в которой люди доходили до крайней степени ожесточения. Иные из бойцов, потеряв оружие, вцеплялись в горло противнику, как волки, и терзали его руками и зубами, не чувствуя собственных ран, пока оба, окончательно обессилев, не вытягивались замертво. А то двое воинов, дошедших до крайнего исступления, сходились в поединке, бросив щит и оружие, отбрасывались прочь доспехи и сражались "простым боем" - голыми руками; душили и сворачивали шею, выдавливали пальцами глаза... Что и говорить, ужасна была эта битва яростных северных воинов, и, окажись ее свидетелем иноземец, привычный к более мягким нравам, мог бы умереть или сойти с ума. Но там были лишь викинги - закаленные в боях сыновья Земли Фьордов, и обе стороны пылали местью. Сейчас те и другие вкладывали все силы и умения в решающий бой, и железная музыка мечей пьянила их сильнее крепкого вина. Сколько викингов, сосредоточив все свои стремленияв победе, незаметно для себя забывали о жизни и смерти, о боли и страхе, будто уже оказывались выше земного существования, как эйнхирии, вечные воины Одина. Те из них, кому суждено было выжить, позднее с удивлением обнаруживали себя все еще пребывающими по эту сторону жизни. Но это уж будет потом... А теперь две железных стены бились друг о друга, и каждая старалась разметать другую, размыть, как морская волна, снова и снова налетающая на подводную скалу. И, как от той волны, оставалась пена в виде тел раненых и убитых. С обеих сторон уже погибло много людей, но всем было не до подсчета потерь. Вожди обоих отрядов, Асгейр и Фритьоф, искали встречи, но им то и дело преграждали путь другие сражающиеся, и снова горячая, пахнущая потом и кровью волна их разделяла. Зато Рагнхильд все время была рядом с Асгейром, решительно прокладывала себе путь и пару раз, кажется, отбила предназначенные вождю удары, когда он не успевал закрыться щитом. На ней были те же зачарованные бронзовые доспехи, в каких она впервые встретилась Асгейру, да и свой излюбленный посох Рагнхильд так и не сменила на оружие из железа. Впрочем, им она владела непревзойденно, и не одного врага повергла с проломленным черепом, со сломанными ребрами или перебитой рукой. Быть может, лесная хозяйка утратила магическую силу своего народа, но своя, телесная сила осталась при ней, и немногие викинги смогли бы ей противостоять. Асгейр смотрел с восторгом, как его жена, закрутив посох над головой, так что поднялся целый вихрь, опрокинула наземь Гольдульфа, бывшего начальника стражи, сбила с него шлем и рассекла лицо. После такого удара Гольдульф уже не поднялся на ноги, а, кое-как придя в себя, отполз в сторону от поля боя, туда, где собирались тяжело раненые викинги, бывшие уже не в состоянии драться. Там они отлеживались, перевязывали свои раны, кто чем мог, и смотрели на битву, - свои рядом с недавними противниками, временно укрощенные общей болью. А тем временем бой продолжался с новой силой. Асгейра принялись теснить сразу трое датчан, решивших поднести своему конунгу его голову. Они насели с трех сторон разом, и ярл вертелся волчком, держа их на расстоянии длины копья. Одному воину все-таки вонзил копье в шею, и тот упал. Но и сам Асгейр тотчас же вздрогнул: меч второго датчанина задел ему бедро. Асгейр отпряну и замер, переводя дыхание, остановился на небольшом пригорке, усыпанном по весне белыми, желтыми, лиловыми первоцветами... Увидев вражеского предводителя в опасности, датчане преисполнились гордости и, мгновенно перестроившись, двинулись в наступление. Что и говорить, воинская выучка у них была превосходная! Теперь настал решающий момент. Если бы поселенцы сейчас дрогнули при новом столкновении с рядами противника, такими свежими и крепкими, будто и не сражались только что, их участь была бы решена. Фритьоф, конечно, истребил бы всех, мстя за гибель племянника. Но он не учел, что жители Сванехольма стремились к мести не меньше его, как не мог понять, что беглецы, изгнанники пустили крепкие корни в земле, где все было сделано их руками. Тех, кто бросал им обвинения в трусости, поселенцы заставляли выплюнуть свой язык вместе с кровью. Даг Датчанин, бывший воин Фритьофа, дрался вместе со сванехольмцами, словно всю жизнь был среди них своим, и не жалел врагов, рубя секирой направо и налево. Но вот его окликнул один из датских викингов, Эстольд: - Эй, Даг! Это ведь ты, я не ошибся! Что, подлый предатель, служишь, как собака, тем, кто взял тебя в плен? Скоро ли вновь подожмешь хвост и сбежишь? Даг злобно оскалился, в свою очередь узнав говорившего. - На этот раз ты от меня сбежишь! Ты и вы все! Вас сюда не звали! С этими словами он обрушил на Эстольда такую серию ударов, что его щит раскололся, а затем и меч переломился у рукояти, разрубленный более твердым железом. Обезоруженный, Эстольд взвыл, как дикий кот. и поспешно отступил, затерявшись в толпе. И все же, очень много сванехольмских викингов остались лежать на земле. Не слышно было больше голоса старого скальда Грима, с самого начала битвы выкрикивавшего строфы старинных саг. Уткнулся разрубленной головой в мшистую кочку, как в подушку, Фрам. Упрямый Рагнар, смертельно раненый, ухватил за ноги склонившегося к нему датчанина и вместе с ним скатился в реку. Но тут Фритьоф Могучий, наконец, проложил себе дорогу к Асгейру. Тот как раз справился с последним из троицы противников, но еще не успел отдышаться, чувствуя, как из раны на бедре непрерывно сочится кровь. Но это ничего не меняло - перед ним был его противник, и никто не мог вмешиваться, даже Рагнхильд, замершая шагах в десяти, не отводя глаз от мужа. Фритьоф конунг тоже получил пару ран: на его доспехах у шеи и на левой руке запеклась кровь. Но это были легкие раны, не из тех, что помешают опытному викингу сражаться. А сейчас, при виде Асгейра, в нем с удвоенной силой вспыхнула жажда мести за гибель племянника, и разделяющее их расстояние датчанин преодолел как на крыльях. Сейчас, когда они столкнулись лицом к лицу, стало отчетливо видно, что Фритьоф старше, мощнее и тяжелее противника. Казалось, что за ним все преимущества. Из рядов датчан уже послышались победные кличи. С глухим рыком, который так и не смог облечь в слова, Фритьоф бросил копье. Оно со свистом рассекло воздух и устремилось в грудь Асгейру. Тот укрылся щитом, но в следующий миг обломки щита разлетелись по сторонам. Бросок был так силен, что сванехольмского ярла отшвырнуло в сторону. Датчане снова ликующе завопили, не сомневаясь, что враг побежден, а в его лице - и весь Сванехольм. Осталось только добить поверженного. Ударившись раненым бедром, Асгейр почувствовал, как у него темнеет в глазах. Усилием воли преодолев подступающую дурноту, он нащупал в траве свое копье и покрепче сжал пальцы. И вот, когда Фритьоф, показавшийся невероятно огромным при взгляде снизу вверх, встал над ним, Асгейр приподнялся и метнул копье. Сверкающий наконечник из нездешнего железа вонзился в середину отделанных золотом доспехов, выбив из них несколько драгоценных камней. Фритьоф Могучий постоял еще несколько мгновений, потом зашатался, как сосна под ударами топора, и рухнул на землю. Некоторое время никто не верил своим глазам - ни поселенцы, ни захватчики. Но последние быстро пришли в себя, потому что теперь их судьба зависела от них одних. Датчан оставалось не меньше, чем местных, но с гибелью конунга им стало не за что драться. Лишь кое-где еще продолжались поединки, но большинство врагов, убедившись, что Фритьоф мертв, бросили оружие и поднимали руки, признав свое поражение. Асгейр сам поднялся на ноги, отстранив жену, бросившуюся ему помочь, и несколько мгновений молча глядел на труп врага. Он не сразу осознал свою победу, нужно было сначала в это поверить - после сожженных кораблей и трупа Льота на мачте "Белого Быка", после стольких потерь... Ярл обвел взглядом своих людей, израненных и окровавленных, усталых, как быки под ярмом, и с горечью отметил, насколько многих не хватает. А потом он подошел к трупу Фритьофа и вытащил копье. Послышался скрежет, когда наконечник царапнул изнутри доспехи. Но вот Асгейр вытер его полой плаща поверженного. И тут молча наблюдавший за ним строй сванехольмцев будто взорвался. Взлетел к небу боевой клич, повторенный множеством голосов, загремели удары мечей о щиты. И, перекрикивая все, троекратно повторилось имя вождя, только что завоевавшего для них победу: - Да здравствует Асгейр! Асгейр, столь же смелый, сколь и мудрый! Асгейр Смертельное Копье! Так впервые прозвучало прозвище, под которому первому ярлу Сванехольма было суждено войти в саги, а затем и в память потомков. Несколько викингов подхватили вождя на руки, усадили на чудом уцелевший в битве щит и подбросили вверх. Некоторое время над лесом, где только что кипел бой, гремели поздравления и ликующий смех, совершенно дикий и безумный, если не знать, что это веселятся люди, только что с огромным трудом выигравшие опаснейшее сражение в своей жизни. Сдавшиеся в плен датчане отошли в сторону от победителей, переживая, когда схлынет волна ликования, и на них обратят внимание. Наконец, Асгейр, вновь став на землю, сразу посерьезнел. - Я чуть не забыл про бабушку Даллу! Надо скорее сказать ей, что мы победили! Вместе с Рагнхильд он направился к укромному местечку на опушке леса, обустроенному для старой Даллы, так что она могла все видеть, а ее убежища никто не заметил бы даже случайно. Старуха сидела, прильнув к нарочно оставленной щели между ветками, через которую видно было поле боя. Она не шевельнулась, когда Асгейр с женой окликнули ее. Когда внук растерянно тронул ее за плечо, легкое, как у ребенка, тело завалилось на бок... - Теперь я понял, что говорило ей предчувствие! Надо было оставить ее дома. Ее сердце не выдержало зрелища битвы и страха за меня... за всех нас, - мрачно произнес Асгейр, закрыв старой Далле глаза и сложив ее руки на груди. - Нет, не зря. Она знала свою судьбу и была готова, - возразила Рагнхильд. - Смотри, она улыбается; значит, успела увидеть нашу победу. И они вынесли тело старой Даллы и положили вместе с особо отличившимися викингами, которых хотели отнести для похорон в Сванехольм. Убитых было слишком много, чтобы забрать всех; остальных предстояло сжечь, как и врагов. Отвлекшись от своих распоряжений, Асгейр подошел, хромая, к пленным датчанам, ожидавшим своей судьбы. Он уже снял доспех и шлем, и без них выглядел обыкновенным человеком, печальным и смертельно усталым. Вовсе не могучим и величавым победителем. При виде него датчане немного приободрились: по крайней мере, враг не выглядел слишком суровым. - Что мне делать с вами? - хрипло поинтересовался Асгейр. - Ваш конунг убит, ваши корабли у нас. Скажите мне честно: где вторая половина вашего войска? От ответа зависит ваши судьба. Датчане колебались недолго. Они уже понимали, что выбор у них невелик. Даже если удастся вернуться домой - без предводителя и без добычи, - их участь дома окажется незавидной. Гольдульф с перевязанной головой первым решился ответить, взяв в руки оберег в виде молота Тора в подтверждение слов: - Они посланы через лес навстречу вам, и должны скоро придти. Но, когда узнают, что конунг мертв, не захотят больше сражаться с вами. Викинги уже давно говорили между собой, что надо уходить из Сванехольма, теперь все согласятся. А те, кому уходить некуда, хотели бы остаться у тебя, Асгейр ярл, если ты позволишь. - У меня? - удивленно переспросил тот. - Но ведь мы были врагами. Неужели вы не ненавидите нас? - У нас не все природные даны. Люди следовали за Фритьофом, потому что он был сильнее всех. Но ты победил его еще до этого дня: своим мужеством и стойкостью, своими хитроумными ловушками и тем, что убил его племянника, единственного, к кому Фритьоф был когда-нибудь привязан. Теперь каждый викинг пожелает идти за тобой. Позволь нам остаться. Асгейр пожал руку новому союзнику. - Благодарю тебя и постараюсь не обмануть твое доверие! Но сперва нам надо еще повидаться со вторым отрядом. Вряд ли они будут рады нас видеть. Пойдем им навстречу, чтобы все выяснить. Асгейр оказался прав - когда оставшиеся хирдманы Фритьофа узнали, что остались без вождя, большинство из них были подавлены этим известием. Всем своим видом датские викинги являли единственное желание - оказаться как можно дальше от Сванехольм-фьорда, где живут люди, слишком хорошо умеющие за себя постоять. - Я вас не держу: кто хочет, может сейчас же отплыть. Мы оставим вам два драккара; другие два останутся мне в уплату за "Морской волк" и "Лось". Пусть Ньерд пошлет вам попутный ветер, - сказал им Асгейр. После этого датчане разделились почти на равные половины. Одни, решившие остаться в Сванехольме и признать Асгейра вождем, отошли влево, к Гольдульфу и Дагу, успевшему переговорить с бывшими соотечественниками. Другие, собравшиеся отплыть, отошли вправо, к Эстольду, что торопил всех немедленно выйти в море, не доверяя победителям. Те, кому Сванехольм пришелся не по душе, действительно отплыли очень скоро. Вернувшись к себе на родину, они рассказывали о своем неудачном походе настолько уклончиво, напускали такого тумана, что история о гибели Фритьофа Могучего, щедро дополненная домыслами скальдов, превратилась в легенду, и истинная правда открылась лишь через много лет, когда обитатели Сванехольма укрепили связи с обжитыми землями. А пока что, для начала, предстояло похоронить погибших. Это была нелегкая задача: только к вечеру сложили два громадных погребальных костра, один для поселенцев, второй для датчан. В Вальхалле все викинги будут равны, но для живых разница пока еще существовала... Фритьофа Могучего не положили с его воинами: его Асгейр задумал похоронить отдельно, под курганом, как подобало знаменитому вождю. Он лежал в отдалении от остальных, суровый и грозный, с мрачно нахмуренными бровями, так и не разгладившимися после смерти. Никто не осмелился покуситься ни на его доспехи, как бы они ни были красивы и прочны, ни на меч, в рукояти которого огненным глазом горел красный камень. Недобрые это были вещи, лучше им уйти в могилу со своим владельцем. - Фритьоф Могучий был нашим врагом, но сильным и доблестным врагом, одолеть которого - великая честь для воина и вождя, - произнес над его телом Асгейр. - Наш долг - похоронить его как подобает, раз его родной берег слишком далек. Кроме того, Фритьоф конунг вернул нам воинскую честь и право называться настоящими викингами, а не бездомными бродягами. Мы благодарны ему за то, что еще раз отвоевали себе Сванехольм! В могилу Фритьофа положили и доспехи его воинов, их оружие и украшения, найденные на трупах. Там были и железо, и бронза, и драгоценные металлы, многое - иноземной, южной выделки. Никто не посмел бы сказать, что датского конунга погребли без должного уважения к его званию и богатству. Когда первые камни, притащенные с морского берега, со стуком ударились друг о друга, ложась поверх земляной насыпи, скрывшей могилу, Рагнхильд вдруг зябко поежилась, хоть и не было никакого ветра. - Зря мы похоронили его в земле. Следовало сжечь. Теперь он не смирится, не простит нам, что пришлось упокоиться в чужой, ненавистной земле Сванехольма. Асгейр взглянул на выросший над морем курган, что утаптывали его воины - поселенцы вместе с бывшими датчанами. - Ты могла бы сказать об этом раньше, жена... Впрочем, не думаю, что нам стоит бояться. Я уже убил его однажды. Но Рагнхильд покачала головой с сомнением. - Он не смирился. Любой зверь тебе подтвердит. Здесь каждый камень пахнет гневом. Асгейр привык доверять чутью своей жены, но в этот раз не видел настоящего повода для беспокойства. - Что ж, перезахоронить его я не могу, это было бы еще хуже. Да и вряд ли нам стоит чего-то бояться. От Западного Берега до Сванехольма три дня пути через лес, так что ему не дотянуться до нас. Однако Рагнхильд едва шевельнула губами в ответ: - Быть может, не всегда Сванехольм будет так далеко... На том кончился их разговор по поводу выросшего на морском берегу Каменного Кургана, и при их жизни предчувствия лесной хозяйки никак не оправдались. Но, видно, разговор их был-таки услышан и остался в памяти людей. Потому что много поколений спустя, когда Сванехольм превратился в большой город, а его жители, расселившись вокруг всего фьорда, осмелились, наконец, построить дома возле Каменного Кургана, им припомнилось предсказание,, сделанное когда-то, бесконечно давно, колдуньей Рагнхильд о древнем конунге, и после смерти не смирившемся со своим поражением... Но все это было еще в далеком будущем, и сами Норны вряд ли видели те события в кристальном источнике. Ну а живые люди, как всегда, заботились о делах живых. И теперь все, кто мог идти, поспешили обратно в лес, сказать терзаемым тревогой женщинам и детям, что война закончена, и можно возвращаться домой.