Dark Shelter

Запись в дневнике 5 августа 2006

            Я видел Калеба, слоняющегося у нашего дома, но побоялся выйти к нему. Он ушел спустя пару часов, и я все это время наблюдал за ним из окна. Может он хотел извиниться?

Запись в дневнике 6 августа 2006 (отсутствующая страница)

            Возможно, идти за ним было глупой идеей, но я хотел узнать, что он делал у моего дома гребанной ночью. Я шёл за ним прямо до его квартиры, и он заметил меня лишь у подъезда. У Калеба были очень испуганные глаза. Раньше я не замечал, как он боится посторонних. Я спросил, почему он приходил ко мне. Он сказал, что хотел извиниться. А потом сбежал.             Возможно, Калеб не такой плохой.

Запись в дневнике 30 сентября 2006 (отсутствующая страница)

            Лекс нашёл в моем рюкзаке кастет и рассказал об этом учителю. Пришлось всего лишь расплакаться и сказать, что я не знаю, что это за железка. И я действительно не помнил, как она появилась в моем рюкзаке.

«Ты гребанное ссыкло Бибер. Хочешь погаварить с моим братом?»

Запись в дневнике 19 октября 2006

            Я решил ничего не отвечать Калебу на его записку, но в школу сегодня не пошёл, хожу лишь у ворот. Я жду Аарона, чтобы все рассказать ему, про все угрозы.

Запись сделана на скомканном клочке бумаги и без указания даты

            Проблема в том, что я никому не могу признаться, что это Калеб толкнул меня под колеса машины

Запись в дневнике 7 апреля 2007 (отсутствующая страница)

            Мне удалось познакомиться с Оливером и Кентом, друзьями Финча, которые оказались теми еще подонками. Во-первых, это дети богатых родителей, избалованные и противные. Они все время ржут над тупыми шутками, иногда даже без повода, просто вдруг начинают хохотать во все горло, и никто им не может сделать замечание — они их пропускают мимо ушей. Нас с Оливером поставили в пару на химии, он только и делал, что списывал мои записи, которые я списывал у Лекса. Но мне-то можно, ведь Лекс мой друг, а Оливер вообще каким боком оказался рядом с нами? У него волосы какого-то грязного цвета и все лицо в веснушках, а еще пахнет от него чипсами с сыром и пьет он только воду без газа, отрицая все газировки, потому что у него на них аллергия, как он сказал. Его отец врач, а мама домохозяйка, Оливер говорит, что у них счастливая семья, а сам прячет синяки на руках рукавами кофты. Я прекрасно знаю, каково это — прятать доказательства своего страха и совершенных ошибок, поэтому я сразу раскусил Оливера. Он часто шутит про старшеклассниц и пару раз предлагал мне выйти покурить за школой, хотя знал, что я не курю, он делал это специально, чтобы меня позлить.             Но если с Оливером хоть как-то можно договориться о том, чтобы он к тебе не лез, то Кент просто УМОПОМРАЧИТЕЛЬНЫЙ дебил, каких еще стоит поискать. Он носит кепки козырьком набок, все время жует жвачку и слушает только агрессивный рэп, потому что сам он агрессивный. У него брекеты, короткие волосы и кривые пальцы, которыми он все время хвастается. Я не видел парня противнее, чем он, и мне даже иногда становится жалко Финча. Как можно отчаяться, чтобы подружиться с такими людьми? О Кенте я мало чего знаю, но он уже сломал Аарону замок его шкафчика. Аарон об этом еще не знает.             Я могу ошибаться насчет этих людей, точно могу. Возможно, Кент еще встанет на путь исправления, перестанет ябедничать и громко смеяться, но меня он не трогает, поэтому не очень волнует. А вот Оливер кажется мне довольно странным по одной причине. Когда я пришел на прием к мистеру Стилзу, то он сидел у него в приемной. И сделал вид, что не видит меня. Но я точно знаю, что видел. Его щеки были красные.

Запись в дневнике 21 января 2009 (отсутствующая страница)

            Аарон теперь все время говорит о хоккее, а мы с Лексом притворяемся, что у нас случаются рвотные позывы. И сегодня Аарон не выдержал. Он кричал на весь кафетерий, что мы два придурка, вылил на Лекса стакан с колой и ушел. Калеб, увидевший эту сцену, подошел ко мне и сказал, что такие неудачники, как мы с Тернером, не достойны такого друга, как Аарон. Два гребанных пидараса.

Запись в дневнике 23 января 2009 (отсутсвующая страница)

            Видимо, я сказал это слишком громко, потому что теперь, когда Аарон и Калеб появляются в коридорах, их называют геями. Это странно, потому что Калеб встречается с Хейли, но детям плевать. И я не знаю, как это исправить.

Запись в дневнике 1 февраля 2009

            Хейли попросила меня прийти в церковь, где у нее была репетиция с хором. Наше общение было очень натянутым из-за того, что я «распустил слух», из-за того, что я не принял увлечение Аарона хоккеем, из-за того, что я не мог больше разговаривать с Хейли, потому что рядом с ней крутился Финч. Это не могло не волновать. Поэтому когда Хейли попросила, чтобы я зашел за ней, я был рад. Только бы мама не узнала, что я ухожу так поздно.       Джастин никогда не оправдывал себя за поступки, которые совершал. Он не оправдывался тем, что не может совладать с агрессией, не говорил каждый раз, какой он сумасшедший, что помутнения памяти для него — обычный случай. Нет, каждый раз, когда он делал что-нибудь ужасное, что не должен был, за что мог получить наказания, он принимал это, потому что жить с психическим расстройством — это значит принимать себя. И кем бы он был, сваливая все на проблемы в своей голове? Кем бы он был, если бы отрицал каждую вещь, которую делал, будучи в состоянии аффекта? Вспоминая случай первого февраля две тысячи девятого года, ему хотелось провалиться под землю. Он не знал, помнил ли об этом кто-нибудь еще, кроме него, но надеялся, что нет. Он ненавидел себя за этот случай и понимал, почему решил его забыть, почему страница с этим воспоминанием исчезла.       Это был вечер, один из самых холодных вечеров зимы, когда пальцы немеют, что не можешь даже подтянуть края шапки до ушей, чтобы и они не мерзли. В такие вечера никто не выходит из дома, потому что если выйдешь — вихрь ветра уже не позволит тебе вернуться, ты исчезнешь в вечернем тумане, в запотевших стеклах, в снегу, лежавшем на тротуарах. Но когда Хейли позвала Джастина, он не раздумывая выбежал, одевшись как можно теплее. Потому что когда ты влюблен, ты не замечаешь ни холода, ни жары. Ты не замечаешь, что ты болен.       Церковь можно было увидеть издалека из-за светящихся гирлянд, которые еще не убрали после Рождества. Людей на улице почти не было, только те, которые бежали домой после службы в церкви или те, которые по каким-то непонятным обстоятельством оказывались на прогулках в воскресный вечер. В любом случае, домой возвращались, а не выходили, но Джастину было все равно, даже несмотря на то, что он почти не чувствовал своего лица. Ему долго пришлось стоять у церкви, разглядывать снежных ангелов, которых слепили во дворе, топать на месте, чтобы совсем не закоченеть и то и дело дуть на ладони. Изо рта шел пар, а пальцы были красными от холода, какой красноты был его нос, он не знал, но думал, что тот уже отвалился. Ждать Хейли было настоящей пыткой, но он с этим справился.       Хейли была из тех девчонок, которые в любую погоду выглядят красиво, даже если снежная пурга или 35 градусов на солнце, она была прекрасной. Она вышла из церкви, закутанная в черное пальто, повязав шарф так, что были видны лишь ее глаза. Хейли обняла Джастина, и на секунду ему показалось, что он дома. Такое бывает, когда вдруг внутри тебя появляется это теплое чувство, когда ты понимаешь, чему принадлежишь и без чего не можешь жить. Хейли все время зарождала в нем это чувство. Чувство, что ты не одинок.       Она много болтала об их новой песне, которую они разучивают с хором, о зимних морозах, о летних каникулах, но ни слова о хоккее Аарона, об их с Джастином убежище и непонятных слухах. Хейли всегда была от этого далека. Так думал Бибер. И слишком ошибался.       Они шли по пустой улице, когда темнота обволакивала их, а ветер заставлял дрожать и смеяться одновременно. Хейли хлопала в ладоши и из-за варежек слышался глухой звук, а Джастин все время дышал через рот, потому что нос замерз и оказался забит. Они молчали и странно, что это было неловкое молчание, потому что Хейли все время оглядывалась на Джастина, будто пыталась придумать, что сказать, и его это насторожило — когда еще Хейли не могла найти слов? И когда они дошли до пешеходного перехода, когда до дома Хейли оставался всего километр, когда Джастин уже не чувствовал пальцы на ногах, тогда они встретили Калеба, Аарона и Кента. Тогда Джастин подумал, что жизнь его должна сейчас закончиться.       Аарон стоял в стороне, Хейли извинялась перед Джастином, а он не мог понять, что происходит, он лишь чувствовал тревогу. И когда Калеб занес кулак в воздухе, он не смог совладать с ней и расплакался. Это было ужасно, на самом деле, ужасно. Плакать при девушке, которая тебе нравится и перед парнями, которых ты все время считал врагами. И он ударил в грязь лицом. Он бы мог свалить на слезы из-за ветра, но он начал хныкать, будто бы умоляя, не бить его. Джастину было так страшно, он даже не мог найти поддержки в глазах лучших друзей, которые стояли в тени уличного фонаря, делали вид, что не знали этого бедного парня. В момент, когда слезы брызнули из глаз Джастина, кулак Калеба завис воздухе. Парень удивился и стоял, не отпуская руку. Это случилось за пару секунд. Пару секунд, чтобы успеть достать кастет из кармана теплой куртки. Пару секунд прежде, чем Калеб упадет на землю, скручившись пополам.

Запись в дневнике 2 февраля 2009

            Я ненавижу себя за одно свое существование. Я ненавижу себя за эту свою трусость.       В тот вечер он отмывал кастет от крови и думал, что вина, застрявшая в горле, позволит ему задохнуться. А отец все бегал вокруг, кричал что-то невнятное, а затем ударил Джастина по лицу так, что тот упал на пол ванной комнаты и если бы не успел схватиться за край раковины, то ударился бы о пол головой. Брэд Бибер сказал, что если Джастин не прекратит, то его положат в больницу, вколют лекарства и превратят в овоща намеренно, а родители не будут его спасать, потому что Джастин это заслужил. Потому что он сделал так много плохого, что не должен жить нормальной жизнью, он не должен жить вообще.       Что может чувствовать ребенок, услышав такие вещи? Что может чувствовать ребенок, когда ему говорят, что он безнадежен, что единственный выход для него — стать ничем, в прямом смысле слова, стать призраком прежней жизни, похоронить собственное будущее, остановившись в больнице. Что должен чувствовать ребенок, каждый день борющийся с собой? Что должен чувствовать отец ребенка, когда тот избивает парня из школы не в первый раз, когда тот ломает компьютеры, когда тот бросается под машину и иногда не спит несколько ночей, только чтобы проверить свой организм на выносливость. Что должен чувствовать отец ребенка, когда тот начинает сходить с ума?

***

От меня к тебе

Я лишь прошу, чтобы ты понял меня. Я хочу, чтобы ты простил меня, потому что я знаю, что поступила как настоящая сука. Пожалуйста, прости меня, и лишь я виновата в том, что ты сделал. Тебе не положено сдаваться. Я уговорю его брата не заводить на тебя дело.

***

Запись в дневнике 7 февраля 2009

            Меня не исключили из школы, потому что отец заплатил. Он сказал, что это был последний раз, когда он помогает мне.

Запись в дневнике 8 февраля 2009

            Мы целый день сидели с Аароном во дворе его дома, говорили без перерыва и думали о том, что оба поступаем неправильно.

Запись в дневнике 9 февраля 2009

            Эндрю сказал, что мне больше нельзя принимать Прозак и прописал другие таблетки, которые более безопасные. Он говорит, что Прозак на меня плохо действует. Эндрю говорит, что если я не научусь подавлять приступы агрессии, я могу навредить себе.

Запись в дневнике 27 февраля 2009

            Я больше никого не вижу в углах своей комнаты, однако я начинаю бояться самого себя, потому что мне не помогает ничего, кроме Прозака. И я не знаю, где могу его достать.

Запись в дневнике 1 марта 2009

            Сегодня мне исполнилось пятнадцать лет. Лекс говорит, что это начало великого путешествия. За такие тупые цитаты мне хочется врезать ему. Аарон говорит, что в пятнадцать лет начинается самое веселье, а Хейли думает, что наше веселье, конечно же, приведет к плохим последствиям.

Запись в дневнике 3 марта 2009 (отсутствующая страница)

            Мы так напились, что голова болит до сих пор. Кажется, я переспал с Марго, но утверждать не могу.

Запись в дневнике 13 апреля 2009

            Сегодня была первая игра Аарона, я заставил себя прийти, хотя ненавижу хоккей, и это было ужасно, потому что я чувствовал себя неуютно в этом шуме и быстром движении, которые переношу слишком сложно, но я принял свои таблетки, так что был немного расслаблен. Конечно, наша команда выиграла. Скорее всего, Аарона назначат капитаном вместо Финча.

Запись в дневнике 18 апреля 2009

            Я думаю, что все налаживается.

Запись в дневнике 21 апреля 2009

            Марго не отстает на меня ни на шаг и скорее всего думает, что мы встречаемся, хотя это не так. Я боюсь спрашивать у нее про ночь моего дня рождения, потому что могу ее обидеть. Но я действительно не помню. Я увидел фотографию, где мы лежим с ней на ее кровати, укрывшись одеялом, и черт знает, что между нами произошло.

Запись в дневнике 23 апреля 2009

            Так получалось, что я провожу с Марго слишком много времени, потому что Аарон занят на тренировках, Хейли занята Калебом, который до сих пор считается избитым «ни за что», Лекс погружён в свою математику и плохие отношения с матерью, в которые просит нас не вмешиваться и просто «забить», поэтому я тусуюсь с Марго. Не могу сказать, что против этого, просто она слишком навязчива и слишком в меня влюблена. Это не тешит мое самолюбие, это ставит меня в тупик. А когда она призналась в том, что чувствует, я вообще пытался убежать, если бы не Аарон, вовремя схвативший меня за шкирку. Я пришёл к Эндрю с вопросом о девчонках, он долго смеялся, но меня это не обидело, я знаю, что я безнадёжен. В конце концов, я не мог исправить то, что натворил. И Эндрю не мог помочь мне в этом.       Хейли ещё долго называла Джастина бессердечным, а эту сцену — сценой из мелодрамы, над которой все должны плакать, но плакала только Марго, потому что ей разбили сердце. Не специально, конечно, но оно рассыпалось на кусочки и никакие извинения не смогли бы собрать его воедино.       Это был тёплый день, когда наконец чувствуешь, что приближается лето, когда можно снять куртки, завязать шнурки на кедах потуже и гонять на великах до речки, где ребята все время устраивали пикники. В день, когда Марго возненавидела Джастина, они как раз устроились на берегу, разложили еду, помочили ноги в воде и даже окунули туда бедного Лекса. В такие дни хочется смеяться, петь и забыть о том, что скоро начнутся экзамены по окончанию средней школы. Хотелось забыть, что совсем скоро они станут взрослыми, проблемы будут серьезней, счастье — не таким огромным, поэтому они проживали последние весенние дни так, будто это были действительно их последние дни.       Уже темнело, хотя домой никто не собирался разъезжаться. Лекс пел песню Элвиса Пресли, Хейли с Аароном лежали, укутавшись в два пледа и диктовали Лексу слова, а Джастин и Марго сидели на большом валуне прямо у воды, касаясь плечами и болтая ногами в воздухе. От Марго пахло скошенной травой и шоколадом, от Джастина — дымом костра и сандвичами с курицей, и он решил воспользоваться жвачкой, чтобы было не так неловко. Они много молчали, но им не было неуютно, казалось, можно сидеть так вечно, смотреть на воду, в которой отражается небо, как она точит острые камни, как быстро в ней растворяются пузыри, как лягушки собираются у берега. Можно было вечно слушать, как фальшивит Лекс, как смеются Аарон и Хейли, как громко дышит Марго и глупо хихикает. А потом вдруг берет Джастина за руку, и щеки его краснеют, язык будто распухает, так что он начинает мямлить. — Почему ты избегаешь меня в школе?       Это было неправдой, отчасти…просто Марго было слишком много в его жизни, а от неё можно легко устать. — Я думала, что между нами может что-то получиться.       Он тоже об этом думал, конечно, не так много, как она, всего пару раз, может, один, но ни к какому выводу не пришёл. — Ты мне нравишься, Джастин.       Он молчит, а она спрашивает, почему он молчит, и если бы не Аарон, который запрыгивает к ним на валун, это молчание длилось бы бесконечно. И тут Джастин вскакивает, пытается убежать, но Аарон хватает его за воротник футболки, так что тот повисает, не касаясь земли ногами. Аарон тащит друга на камень. И Марго начинает плакать. — Ты бестактный петух, — заявляет Лекс, ударяя Джастина по лицу, тот в ответ бьет ему ногой по голове, и у Лекса снимаются жизни. — Ты не должен был убегать. — Я паниковал, — Джастин вертит в руках джойстик. — Если бы Марго мне призналась, я бы тоже убежал, — кивает Аарон, свесившись наполовину с кровати. Его ноги лежат на подушке, а голова на полу. — Понимаешь, Лекс… — Не понимаю, — отвечает он, вытаскивая из живота Джастина органы. — Что насчёт извинений? — Джастин профи в этом, — улыбается Аарон. — Сначала все разрушить, а потом сделать ангельский вид. — Грубо, — бурчит Джастин, выбирая себе нового персонажа. — Марго меня игнорирует, так что я не могу с ней даже поздороваться. — Я бы тоже с тобой не здоровался, — фыркает Аарон. — Кстати, ты знаешь, что из-за тебя Калеба убрали с места капитана? И поставили меня, — добавляет он, довольный собой. — А не потому, что ты лучше него играешь? — оборачивается к другу Джастин.       К его лицу прилила кровь, так что оно покраснело, но Аарон продолжал лежать вниз головой и стучать пальцами по ковру. — Не потому, хотя спасибо, что заметил, — ухмыляется он. Крестик на веревке, висящий на его шее, попадает ему в рот. — Он лефал ф больнице, пока фли глафные тренирофки. — Ты не упустил возможность похвастаться собой, — замечает Лекс, пока Джастин таскает его за собой по полу. — Предлагаю сделать культ Аарона Роббинса.       Лекс падает в реку кислоты и игра заканчивается. — Претлагаю забить рот Алекфандру Тернеру глиной.       Лекс с раздражением вытаскивает изо рта Аарона крестик, а потом вытирает пальцы в слюнях об одеяло, спадающее с кровати. — Так что мне делать? — С Калебом или с Марго? — А что с Калебом? — Хейли его уговорила тебя не убивать, — хохочет Аарон. — Но это не точно. — Спасибо. — А с Марго задача посложнее. — Нет ничего хуже разъярённой девчонки, — добавляет Лекс. — О, Марго не просто разъярённая девчонка, — поднимается Аарон. — Следующий ураган в Оклахоме обязательно назовут в её честь. — Или в твою, — цокает языком Лекс. — Я бы предпочёл, чтобы в мою честь называли города. — Или супермаркеты. — Ты бесишь меня, — толкает друга Лекс, а тот заливается смехом. — Почему ты не убьёшь его? — обращается он к Джастину. — У тебя хорошо получается угрожать людям. — Да это не смешно!       А Лекс все ещё смеётся. — Ещё пару раз в Мортал Комбат? — предлагает Аарон, пока Лекс разлёгся на полу, залитом солнцем. — Окей, — вздыхает Джастин, толкая Лекса ногой в бок, тот уже отдышался. — От вас совета не дождёшься. — Насчёт Калеба — не появляйся у него на глазах, — вытирает слезы с уголков глаз Лекс. — Насчёт Марго — не появляйся даже за километр.

Запись в дневнике 19 мая 2009

            Несмотря на то, что в нашей компании было много перепалок, все наладилось. Хотя Марго больше не могла мне доверять, почти со мной не разговаривала, она уже не так сильно злилась. Мы поговорили с ней, говорили больше трех часов, сидя на ее кухне прямо на кухонном столе, пока в гостиной ребята слушали музыку. Я извинился перед Марго за то, что я такой идиот, хотя, конечно, себя таким не чувствовал. Я сказал, что она прекрасная, но проблема, конечно, только во мне. Не знаю процент лжи, составляющий мой монолог, но я очень хотел, чтобы она перестала обижаться. Потому что видеть Марго тихой и поникшей — плохо, кажется, что сразу весь мир теряется. Я бы мог забить на все это дело, но Хейли меня заставила поговорить, и мне даже стало лучше. Наверное, я должен был сделать это давно.

Запись в дневнике 7 июня 2009

            П Е Р В ЫЙ ДЕНЬ К А НИК УЛ       Это было лето после первого года старшей школы, когда их стали пускать на вечеринки старшеклассники, когда они ночевали у друг друга дома по несколько дней, когда болезнь отступила, потому что на нее некогда было обращать внимание — все время нужно было спешить. Нужно было спешить на концерты в соседние штаты, на ярмарки на окраине города, на речку, где собирались все подростки, где все время играла музыка и пахло жаренным мясом и слышались лопающиеся на языках пузырьки кока-колы. Их счастье, распиханное по карманам шорт, в полупустых пачках сигарет, в спрайте и каплях воды на загорелом теле. Июль выдался безумно жарким, август — туманным, поэтому они каждый раз не ложились спать до самого рассвета, чтобы насладиться розовым цветом в серой пелене тумана.       В один из дней августа, когда Джастин, Лекс и Аарон скитались по улице до пяти утра, потому что домой не хотелось возвращаться до стекла в горле, они пьяные, разгоряченные и веселые вышли в темную ночь из дома их одноклассника, словно прыгнули в холодное озеро. Тело сразу покрыла гусиная кожа, зубы застучали, а туман, покрывающий город, начал забирать и их. Сначала незаметно. Ребятам это даже нравилось — подставлять руки в мутные облака, а затем стало страшно. Джастин отбежал от друзей на несколько метров, уже не видел их из-за густого тумана, кричал куда-то кому-то вдаль, а потом остался один. Парни, конечно, не испугались, потому что одиночество не было их главным страхом. И если бы Лекс не засветил фонариком, запрыгнув на крышу машины, то вряд ли Джастин бы нашелся. Так бы и считался без вести пропавшим, исчезнувшим. Он бы, наверное, задохнулся в собственном страхе.       И вот он сидит на кухонном столе, как несколько лет назад с Марго, только сейчас в одиночестве, смотрит в окно напротив себя и замечает, как на стекле появляются капли росы. Джастин вглядывается в улицу, которая пропала в сером воздухе. Он чувствует, как капли пота катятся по его спине, и он ложится на стол, перелистывая страницы дневника. До рассвета остается три часа.

Запись в дневнике 31 августа 2009

            Последний день лета, а вместо солнца и ожидаемого отдыха — ураган и темнота. Аарон, конечно, пошутил, что этот ураган назван в честь Марго, а она, конечно, его не услышала. Или притворилась, что не услышала.       Они сидели в доме Джастина, потому что его родители уехали в Манчестер к Маллеттам, в темноте, потому что пробки выбило грозой. Они расселись по гостиной — Джастин сидел на полу, облокотившись о кресло, Хейли и Марго лежали на диване, а Аарон и Лекс очень долго ссорились насчет второго кресла, в итоге, залезли в него оба, непонятно как уместив ноги. Они впятером обсуждали прошедшее лето, как Лекс наступил на гвоздь и его пришлось срочно реанимировать, как он хмыкал и звал маму, хотя это отрицает, и как ребята несли его на себе до самой больницы, а потом оказались в его крови и слезах и не сказали ни слова, только переживали, а Хейли даже молилась, хотя не случилось ничего очень серьезного. Вспоминали, как тащили пьяного Аарона через центр города в обед, который шутил грубыми шутками и блевал на свои ботинки каждый раз, когда они останавливались. Вспоминали, как Хейли и Марго учились водить машину матери Марго и визжали так громко, что перекрикивали гудок. А еще они не спали много ночей, теряли на концертах телефоны, забирались в ущелья у реки, на ветки высоких деревьев, царапали ноги о крапиву, ломали и чинили велосипеды, впервые курили, впервые целовались и брали друг друга на слабо.       Единственное, о чем никто не упоминал, но, конечно, все об этом помнили, как они провели у комнаты Джастина целую ночь, когда у него случился приступ. Совершенно не важно, что они слышали, как он плачет, бьет стены и самого себя, что он рычит от злости и крушит свою комнату, что он проклинает своих друзей во всех смертных грехах, что не хочет их видеть и подпирает дверь комодом, чтобы никто не зашел, они продолжали сидеть там, снаружи, вчетвером, говорить с ним и тоже плакать непонятно от чего. Потом, перекручивая этот момент, Джастин вспоминал, как Хейли подкладывала под его дверь записки, как Аарон просил его поесть, как Лекс пытался его развеселить, а Марго пела ему, чтобы он уснул. Приступ случился неожиданно, когда он вдруг понял, что не может выйти за порог своей комнаты, когда все стало чужим и ненастоящим, пугающим, когда стены начали на него давить. Он плакал и стонал, боялся каждого шороха и голоса. Так было целый день. Целый день ненависти к самому себе и мыслей о том, что смерть является единственным вариантом выхода из этой ситуации. Но он не мог сделать этого, пока рядом были его друзья, там, сидели за дверью в жарком августе, говорили с ним до бесконечности целый день и целую ночь, пока он не дернул за ручку и не показался на пороге, пока они не бросились к нему в объятия. И ему сжимали запястья со свежими порезами, обнимали, касаясь его живота со свежими порезами, целовали в синяки на щеках. И его любили по-настоящему и никогда не хотели отпускать, а он этого не понимал. Но помнил. Все они помнили. И боялись, что такое случится снова.       И, конечно, случилось. Через два года. Только в тот момент рядом с Джастином была лишь Хейли.

Запись в дневнике 8 сентября 2009

            Первые дни второго класса старшей школы оказались не такими ужасными, как я предполагал.

Запись в дневнике 15 октября 2009

            Могу сказать, что люблю школу.

Запись в дневнике 16 октября 2009

            Мама поздравляет нас с тем, что мы стали намного старше. Она все время повторяет, как я вырос, как вокруг все изменилось. А мне кажется, что за лето все осталось таким же. Спортсмены, к которым сразу примкнули Аарон и Калеб, ботаны, среди которых оказался Лекс, черлидерши, хиппи, панки, все в лучших традициях клишированных американских школ. Я все ещё был где-то в среднем классе, в который входили обычные ребята, Марго и Хейли все ещё были «красотками школы», от этого нас с Аароном и Лексом тянуло блевать. Я взял себе несколько гуманитарных предметов, в мой класс попали Калеб и Оливер, но я как-то не сильно переживал по этому поводу, а так же Хейли и Аарон. Марго записалась в драм.кружок и взяла себе кучу уроков искусств, Лекс был в классе углубленной математики, но мы часто с ними пересекались на основных предметах, так что не скучали друг по другу. В этом году нужно было работать усерднее над всем.             Старшие ребята нас не трогали, никто никого не задирал. Школа была такой большой, что мы почти не пересекались с выпускниками, так что страшные мысли о страшной старшей школе были всего лишь глупыми мифами.             Нам сразу удалось подружиться с новой директрисой, потому что в первый же день Аарон сломал ручку двери в классе истории, но не специально. Мы просто над чем-то ужасно смеялись, что были не в состоянии адекватно размышлять.             Директриса, миссис Данкан, была довольно веселой и доброй. Она, конечно, сказала, чтобы больше не повторялось инцидентов наподобие и отпустила нас.             Мне было не страшно.

Запись в дневнике 5 ноября 2009

            Марго в своем драматическом кружке почувствовала немного власти над нами и заставила участвовать в постановке. «Рождество Христа» называется. Аарон долго спорил с Марго по поводу того, что в таком спектакле должны играть дети, но она его переубедила, точнее, просто закрыла его рот рукой.             Ее учитель, мистер какой-то, я не помню точно, сказал, что договорится насчет зачетов по литературе и истории, что меня устраивало, Аарона — тоже, но он долго сопротивлялся, в конце концов, сдался, когда ему предложили роль Иисуса. Хейли сказала, что если он все испортит, то она в жизни с ним больше не заговорит. Хейли очень верит в Бога. А еще она будет петь, так что нам даже не нужна фонограмма.

Запись в дневнике 17 ноября 2009

            Эндрю счастлив, что мне больше не приходится принимать таблетки; папа вслух смеется надо мной, потому что я участвую в постановке, являясь атеистом, хотя я до сих пор не определился со своей верой. Аарон играет маленького Иисуса, хотя в нем почти сто восемьдесят сантиметров. Планируется, что это будет спектакль-комедия. Хейли говорит, что в рождении Христа нет комедии, но она довольна прогрессом, разучивает рождественские песни и все время мне на ухо поет: «В первый день Рождества моя любовь подарила мне куропаток на грушевом дереве» и так далее по тексту, что просто выводит. До Рождества больше месяца, а она уже надевает свои любимые свитера с Сантой и эльфами. Дайте мне сил пережить это безумство.

Запись в дневнике 14 декабря 2009

            Заканчивались последние репетиции. Калеб над нами смеется, и я его понимаю. В костюме Иосифа я выгляжу как бродяга. Марго, конечно, Богородица, в этом никто не мог сомневаться. Лекс, к его счастью, был слишком занят своими занятиями, поэтому не участвовал в этом издевательстве над Библией. Старшеклассники говорили, что в свой первый год они ставили точно такую же постановку и просили нас не опозориться. Друзья Марго с ее драм.кружка говорят, что я худший Иосиф-Обручник на их памяти, но они могут идти нахрен, потому что я лучший Иосиф. Так сказала Хейли.

Запись 21 декабря 2009

            Мистер Стилз пришел смотреть на этот позор, мои родители, а еще бабушка и дедушка. Калеба, конечно, запрягли включать музыку, когда надо, так что он сидел в первом ряду и ржал надо мной всю постановку. Но я тоже смеялся, хотя свои слова говорил просто чудесно. Из Аарона получился крутой Иисус, даже если все это отрицали, его наградили маленькой медалью за худшую игру этой роли в истории рождественских постановок, и тот от обиды целый вечер кричал, что он хоккеист, а не актер. И тем более, не Иисус.             В целом, все прошло хорошо, зал смеялся, Хейли пела просто потрясающе, Марго так вжилась в свою роль, что уже второй день называет всех своими Божьими детьми и носит платок на голове. Я сказал, что если на Рождество она в таком виде появится на пороге моего дома, то я ее не пущу. Я рад, что у нас с ней наладились отношения. Она, вроде, начала с кем-то встречаться в своем классе, так что мне стало немного легче.             Все идет хорошо. Все так прекрасно, что я уже несколько месяцев никого не замечаю в углу своей комнаты.

Запись в дневнике 27 декабря 2009

            Мои родители оставили дом в моем распоряжении, уехали в Манчестер к бабушке и дедушке, потому что я попросил их в честь удачного спектакля и хороших отметок провести Рождество со своими друзьями. Все получилось так, как мы планировали. Роббинсы, Марго, Лекс, тупые настольные игры, алкоголь, который притащил Аарон, просмотр старых фотографий и обсуждение моментов, что произошли с нами в две тысячи девятом году. Говорят, что Рождество — семейный праздник, могу с гордостью сказать, что так и есть. Моя семья в этот день была со мной.             Мы уснули под утро с Хейли на узком диване в гостиной, она крепко обнимала меня и громко сопела, я чувствовал себя счастливым, но мне почему-то было стыдно. В этот момент Марго спала в гостевой комнате, Лекс и Аарон — в моей. Планировалось, что я уйду к ним, а Хейли к Луин, но мы так заговорились, что просидели до рассвета, смотрели, как за окном падает снег, слушали тишину дома, ели пирог, который испекла моя мама перед отъездом. Я уже и не помню, о чем мы говорили, но точно о чем-то хорошем. О нашем убежище, которое, наверное, засыпало снегом, о том, кем мы хотим стать в будущем. Мы не говорили о моих срывах, о вещах, которые я творил, будучи не в себе. Мы не говорили о том, что я могу отключаться, говорить и делать что-то безумное, будучи в состоянии аффекта. Такое случилось, когда на меня чуть не напал Калеб. Я не соображал, что творю. Я был так зол, что чуть не убил его. Позже я задавался вопросом, могу ли я кого-то убить. И всегда ответ был один — да. Я мог убить себя. Я бы не стал причинять вред кому-то другому, а если бы стал…то не специально.             Я говорил со Стилзом о случившемся в феврале несколько месяцев, потому что это меня беспокоило. Он все время повторял, что я не виноват, что все произошедшее — несчастный случай, что я был не в себе. И в то же время, весной, я часто находил свою комнату в ужасном беспорядке. Я был не в себе, когда крушил все вокруг. Что может случиться, если я снова сойду с ума не по своей вине? Что случится, если в этот момент рядом со мной будет кто-то из моих близких? Хейли? Аарон? Мама или папа? Я точно знаю, что иногда не могу себя контролировать. Хотя Эндрю помогает мне с этим, я не чувствую никакого прогресса.             Что, если однажды я разозлюсь настолько сильно, что смогу взорваться?       Джастин закрывает лицо руками. Кухня окрашивается в розовый цвет. Лучи встающего солнца бегают по стенам, по кухонным шкафам, по столу, на котором лежит парень. Он медленно дышит, сжимая в руках только что полностью прочитанный дневник с третьим номером. На самой последней странице их фотография со спектакля, где у Джастина наклеена борода, Аарон в простынях, Хейли с микрофон в руке, Марго опять на кого-то кричит за кулисами, так что на фотографии есть только кусочек ее длинного платья, Калеб сидит за компьютером и показывает камере два пальца. С ними на сцене еще с десяток учеников. Здесь им всем по пятнадцать-шестнадцать лет. Все эти люди были на вечеринке первого апреля, когда пропала Хейли. Все они смеялись, пили и танцевали с ней в одной толпе. Все они могли видеть, что произошло, почему Хейли уехала ночью на окраину города. Люди, с которыми они перешли из средней школы по счастливой случайности, с которыми они посещали абсолютно все вечеринки, все школьные балы, участвовали в ярмарках, дрались в кафетерии, лежали вместо физкультуры на стадионе. Все они могли знать, они могли что-то видеть…эти мысли не давали Джастину покоя.       Он смотрит на эту фотографию, приклеенную бесцветным скотчем на обложке дневника. Эти дети, которыми они были, даже не могут себе представить, что произойдет через пару лет. Они не могут представить, что случайно окажутся соучастниками и свидетелями преступления, которое потрясет целый штат. Они будут отвечать на суде, думал Джастин, говорить, как они любили Хейли, как они участвовали с ней в гребанном спектакле, как они здоровались с ней в коридорах. Они будут говорить, что они знали Хейли, хотя понятия не имели, что происходит в ее жизни.       Джастин слышит шаги в коридоре и голос матери, спрыгивает со стола и, пробегая мимо нее, кричит, что он в душ, а завтракать не будет. Он кидает дневник номер три на кровать, а четвертый успевает схватить с кухонного стола, прежде чем за него возьмется мать. Он летает по всему дому, кажется, в поиске самого себя. Ему все кажется таким незнакомым после дней, проведенных в полицейском участке.       Он пару секунд стоит в своей комнате, застегивая молнию на толстовке, смотрит на эту фотографию с их спектакля, на Калеба с его кривой улыбкой. Он смотрит на Калеба. На Калеба. Он смотрит на него так долго, что у Джастина начинает кружиться голова, ему кажется, что с каждой секундой он узнает больше деталей. Он спрашивает вслух, не в своей голове. Он говорит: — Ты убил ее?       Он садится на колени перед кроватью, смотрит на фотографию и спрашивает: — Ты убил ее?       Он не замечает, как открепляет скотч, как медленно отрывает угол фотографии, в котором сидел Финч. Он не замечает, как подносит этот кусочек воспоминания к своему лицу и шепчет: — Ты убил ее?       А потом его зовет мама. И в комнату попадает запах блинов и кофе, а лучи лениво ползут по стенам. Когда они настигают Джастина, он возвращает оторванный угол на место, заклеивает все старым скотчем и спрашивает: — Кто, Калеб? Кто это сделал?       Он смотрит на подол платья Марго, смотрит на счастливую Хейли, на смешного до одури Аарона, смотрит на свое серьезное лицо. Он не находит Лекса на этой фотографии, не находит Оливера Хоггарта или Кента, не находит Маркуса, даже не вспоминает, что тот сидел в зале во время спектакля. Он смотрит на Хейли, одетую в платье, обклеенное серебристыми пайетками, на ее кучерявые светлые волосы, на красную помаду на ее губах и не замечает, как начинает беззвучно плакать. Он говорит: — Хейли, прошу, вернись.       Он говорит: — Я не хотел, чтобы все произошло так.       Он говорит: — Прости меня за все, Хейли.       Он закрывает дневник и кидает его в коробку, стоящую на компьютерном столе. Он кладет в свой рюкзак воспоминания две тысячи десятого года, вытирает слезы и сопли рукавом серой толстовки и сбегает вниз по лестнице, стараясь никого не будить. Он уходит из дома, не прикоснувшись к завтраку, сам добирается до школы на своем велосипеде. Он спрашивает себя, виноват ли он. Он оставляет сообщение Аарону, но тот не отвечает.       Город только начинает пробуждаться, люди — выходить из своих домов. Джастин думает, что их жизнь продолжается, что они могут жить без мыслей о том, что они виноваты в смерти их лучшей подруги или девушки, в которую они были безумно влюблены. Джастин думает о том, что он ненавидит весь мир за то, что тот продолжает существовать без Хейли. Он думает, что ненавидит себя, потому что сам продолжает существовать.       Он думает, что у него заканчивается Прозак, который ему всегда доставала Хейли. Он думает, что он больше не хочет жить, потому что не знает, как. Но он продолжает ехать в школу, петляя по узким пешеходным дорожкам, дыша так глубоко, что становится тяжело.       С заборов и столбов ветром срывает объявление о пропажи семнадцатилетней девочки-подростка, в церкви в ее честь ведется утренняя служба, но жизнь продолжает идти своим чередом. Солнце продолжает светить, ветер — резко шуметь кронами деревьев. Джастин продолжает крутить педали своего велосипеда, оставлять Аарону голосовые сообщения, которые остаются непрочитанными. Он пишет Эндрю, что хочет поговорить с ним, но тот, скорее всего, еще спит.       Сегодня четырнадцать дней без Хейли Роббинс. И эта боль теперь навсегда.