Dark Shelter

***

      Джастин закрывает спортзал и бросает ключи в карман рюкзака, нащупывая в сетке несколько центов и какую-то записку, которую он обещает себе прочесть позже. Ключи звенят в кармане, он сразу вспоминает, как именно они достались им во владения. Лекс, который разбил коробку с бюллетенями, мыл полы в спортивном зале, надувал мячи, а их физрук, мистер Дэмси, даже заставлял прочищать свистки. Лекса он всегда ненавидел — никто не знал почему, наверное, даже сам Дэмси не знал. Ребята иногда сидели с Лексом в его наказание в зале, когда там было пусто. В итоге, директор, которая выдавала Лексу ключи каждую среду и пятницу, устала это делать. Ключи остались у Тёрнера, а дубликаты сделали парни сами. По большому счету, это не было преступлением, они ведь их не крали, ту подлинную связку. И хотя Лекс боялся, что их поймают, все равно ничего не предпринимал. Такой уж был Лекс — любитель закона, который ничего против него не совершал, но ради него тоже ничего не делал.       Коридоры школы были пустыми — десять минут назад прозвенел звонок. У их классов уроки отменили из-за допроса, поэтому Джастину не требовалось договариваться с учителями. Он шёл прямо в кабинет директора, сжимая в руках мобильный телефон, то и дело нажимая на кнопку блокировки. Пальцы почему-то тряслись.       Кабинет директрисы был больше похож на трофейный зал с грамотами и фотографиями на стенах. Школа гордилась своей хоккейной командой. Вот Барсы после победного матча — у Аарона течет кровь из уголка рта, волосы мокрые, но глаза безумно счастливые, рядом с ним стоит улыбающийся Калеб, держа над головой половину клюшки, верхнюю, с другой стороны от Аарона — Кент с фингалом, а еще — Джейсон Нилан, Тайсон МакКензи, Гарри Стивенсон, куча ребят из запаса и Маркус Финч, стоящий сзади Калеба. Его лицо совсем немного прикрыто поднятой клюшкой, но его можно узнать. И все они счастливы. Джастину казалось, он слышал гул, который стоял в тот момент на стадионе. Ему казалось, что это было недавно, хотя прошел почти год. Это был последний матч сезона. Маркус не пропускал ни одного. Ещё на стенах в кабинете висели фотографии учеников, отличившихся за последние три года. Джастин нашёл фотографию Хейли, где она держит в руках диплом за научную работу по английской литературе, в прошлом году она потратила кучу времени на него, а рядом фотография Марго и ребят из драм.кружка в костюмах для мюзикла «Горбун из Нотр-Дама», покоривший учителей французского из всего города. Их, в общем-то, было всего пятеро. На стене в золотой рамке красовалась даже фотография улыбчивого старосты, Стивена Коннори, а Джастин с Лексом не входили в число тех, кем гордится школа или хотя бы директор. Хотя Тернер был одним из лучших математиков в старшей школе Джефферсона, он не участвовал ни в каких конкурсах. Он просто был тихий Лекс, лучший друг, опора, ребёнок, родившийся для того, чтобы помогать — так его называла его мама, когда была пьяна. Она говорила «Александр, ты здесь, чтобы дарить счастье». Его это обижало. А друзья его успокаивали. Они говорили: «Лекс, ты для великих дел создан» и смеялись, слыша его полное имя. Джастина же не привязывали ни к чему и ни к кому. Ему никогда не говорили, для чего он в этом мире, что он должен сделать, чтобы его стали замечать как личность, а не как ходячую болезнь. Хотя никто его таким не считал, он продолжал вбивать себе в голову, что его справки от врачей, как бирка на пальце в морге.       Комната была большой и светлой, с мягкими диванами, большим директорским столом. Некоторые ученики шутили, что этот кабинет круче, чем в самом Белом доме, но это директрису только радовало. Она делала кабинет уютней с каждым годом, накупила кучу подушек, цветов в горшках, новые светильники, чтобы ученики чувствовали себя в безопасности. «Дети с повышенной активностью», такими, конечно, была компания Джастина, никогда не боялись ходить к миссис Дункан, потому что она угощала чаем, даже если была зла за их проделки, она не кричала, только звонила родителям. Она всегда была на стороне детей и, прежде чем развязать скандал, всегда говорила с провинившимися наедине. Но сейчас в кабинете кроме миссис Дункан было трое человек, не считая только пришедшего Джастина, — Мартин Брукс, Джексон Паттерсон и какая-то незнакомая женщина, хмуро уставившаяся в свой блокнот, лежащий на коленях. Ее темные волосы были затянуты в тугой хвост на макушке, пиджак ей был, вероятно, мал, потому что она сидела прямо и почти не двигалась — он стеснял ее движения, хотя она была худого телосложения. Женщина не отвлеклась, когда Джастин вошел, хотя другие присутствующие взглянули на него и начали улыбаться, даже Джексон, который только вчера был безумно зол на парня. Миссис Дункан, заправив локоны коротких светлых волос за уши, пожала Джастину руку, коротко улыбнулась и кивнула на один из диванов, стоявших у окна, на тот, где сидела эта незнакомая женщина. — Рад тебя видеть.       Улыбнулся Мартин, сидя на стуле у длинного стола из темного дерева, на котором тикали часы в виде кошки. Дункан любила кошек, в общем-то, всех животных. И детей. Джастин заметил на ее столе фотографию Хейли. Ту самую, которая висела во всех объявлениях. Та самая фотография, теперь с черной лентой в углу, которая будет стоять у надгробия некоторое время. — Вы уже всех допросили? — Осталось пару человек, — ответил Джексон. Голос у него был, на удивление, тихий. — Николь Гарнер и Терри Фишер, ты знаешь их? — Я знаком с Николь, — кивает Джастин, засовывая руки в карманы и облокачиваясь на спинку кожаного дивана, приятно скрипящего под ним. — Терри я знаю, но никогда с ней не общался, вроде бы у нас общий французский и грамматика.       Терри Фишер была также в математическом классе вместе с Лексом. Они с ним пару раз обедали за одним столом, так что Джастину удавалось перекинуться с девушкой парой слов. Он видел ее и на их общих уроках, она всегда вела себя тихо, видел и на вечеринках в углу с каким-нибудь парнем — всегда разными —, но никогда не обращал на нее особого внимания. Это была просто одна девчонка из двух тысяч таких девчонок, снующих по школе туда-сюда. А вот Николь Гарнер он знал довольно хорошо. Она играет в волейбол, встречается с одним из запаса хоккейной команды, вроде его зовут Ричард Луис. Тот еще придурок, как всегда говорил Аарон, потому что Ричард никогда не следил за игрой, на тренировках всегда нервничал и играл довольно грубо, поэтому сидел в запасе, зато всегда хвастался, что он один из хоккеистов. Но Николь Гарнер была потрясающей девушкой, на такой ты точно задержишь взгляд, когда она будет проходить мимо тебя в коридоре. У нее были длинный темные волосы, карие глаза и улыбалась она всегда так, будто ее жизнь — сплошной сироп с сахаром. А еще она не ходила, а буквально летала по коридорам, еще и танцевала отлично. Они были хорошими подругами с Хейли, но недостаточно, чтобы считаться «лучшими подругами». Они сидели вместе на многих уроках, часто обедали вместе, но это было в пределах школы и на вечеринках, в остальные дни они переписывались в фейсбуке, но не больше. Их дружба была заключена в стенах школы. Тут она и останется. — А зачем здесь я? — интересуется Джастин. — Меня уже допрашивали.       Воспоминания о нескольких днях, проведенных за решеткой, заставляют его голос дрожать. Мартин видит и слышит это беспокойство, поэтому берет все в свои руки: — Я хотел тебя познакомить с прокурором миссис Мэттьюз. Она на стороне Роббинсов. — То есть, против Калеба? — Джастин оборачивается к женщине. — Следствие еще идет, — произносит она, голос у нее такой спокойный и, кажется, добрый, что Джастин на мгновение выпадает из реальности. — Не расслабляйся раньше времени. — Прошу не наговаривать на моего клиента, — улыбается Мартин, и Джастин понимает, что они с этой женщиной довольно хорошие друзья. Между ними нет напряжения. — Он уже не твой клиент, — улыбается миссис Мэттьюз в ответ парню, а потом оборачивается к растерянному Биберу. — Ты был одним из последних, кто оставался с мисс Роббинс, у вас был сексуальный контакт. Ты так же знал, где она может находиться, а половина из допрошенных утверждают, что видели, как вы были рядом весь вечер. — Не переживай, Бибер, — выдыхает Джексон, просматривая фотографии, висящие на стенах. — Тебя уже никто не винит, ты всего лишь свидетель. — Вы уверены, что Калеб… — Его отпечатки на месте преступления, его вещи на месте преступления, он заставил мисс Луин дать ложные показания против тебя. Они расстались с мисс Роббинс накануне вечеринки, а конфликт, завязанный между ними по поводу обнаженных фотографий, послужил их расставанию. Калеба Финча не было дома в примерное время убийства, его так же не было на вечеринке. Нет ни одного человека, который мог бы подтвердить, что он был у себя в квартире или где-то еще. Сам мистер Финч отрицает все обвинения. — Он продолжает винить меня? — Нет, — качает головой миссис Мэттьюз. — А вы можете мне рассказывать все это? — Думаю, нет, — отвечает Джексон, засовывая руки в карманы брюк. Он качается на каблуках туфлей. — Но мы здесь за тем, чтобы услышать твою версию происходящего. — Я ничего не помню. — Нет-нет, — хмурится прокурор, кладя руку Джастину на плечо. Он вздрагивает. — Ты вспомнишь, когда прочтешь все свои дневники. — Я хотел сделать это дома. — Сейчас, Джастин, — кивает Мартин.       Парень оглядывает каждого в комнате, будто хочет найти в чьем-то взгляде подвох, будто хочет, чтобы ему позволили уйти, потому что знает, что долго здесь не протянет. Он уже устал притворяться, что все нормально, что все идет своим чередом, но ничего не нормально, все вокруг рушится, все вокруг заставляет его сердце болеть, а мысли запутываться. Он уже не знает, что происходит, он уже не может отличить правду от лжи. Он не помнит день, когда в последний раз видел Хейли. Он не верит, что это мог с ней сделать Калеб. Джастин долго выдыхает, достает из рюкзака два последних дневника и снова смотрит на присутствующих. — Можешь читать не вслух, — говорит директриса, включая электрический чайник. — Ты так же можешь пересесть на то кресло, если тебе удобно, — она указала в конец кабинета, на большое такое же кожаное кресло у книжного шкафа. Джастин послушно пересел. — Мы не будем тебе мешать.       Он смущался. Он чувствовал, что от него сейчас зависит абсолютно все, что перед ним лежали доказательства его невиновности или наоборот. Он боялся, что может узнать что-то такое, что сможет его убить. Это «что-то» разозлило Аарона. И его слова, ядовитые, тяжелые, все еще звучали в голове Джастин эхом: «Изолируйся от общества!» Однажды он уже слышал это словосочетание. И страх волной подкатил к горлу. Он дочитывал предпоследний дневник.

Запись в дневнике 16 марта 2011

            День рождения Хейли решила проводить у Лекса, потому что его квартира была единственно свободной, где мы могли «оторваться», как согласилась Марго. Через час мы с Аароном и Лексом поедем закупаться необходимым.

Запись в дневнике 16 марта 2011

            Лекс набросился на кассира супермаркета, когда тот отказался нас обслуживать. Так случилось, что мы приехали слишком поздно. Хотя супермаркет все еще работал, а до закрытия было около пятнадцати минут, наши продукты никто пробивать не хотел. Лекс разбил мужчине нос и, кажется, сломал руку. Вчера Лекс был совсем неадекватен, мы почти не могли его остановить. Хорошо, что в полиции нам попался нормальный полицейский, который нам еще и кофе предложил. Он сказал, что не будет заводить на несовершеннолетнего Джеки Чана дело, потому что он, хотя и избил кассира, был прав в том, что нас должны были обслужить. Но за пару фингалов под глазами мужика из супермаркета Лекс должен был выплатить штраф. Денег у него, конечно же, не было. И мы выиграли Лекса в карты.       Джастин смотрит на последнюю страницу дневника, точнее, на фотографию, приклеенную к клеточному листу скотчем. На ней они с Хейли обнимают друг друга, так что не видно их лиц. Джастин уткнулся носом в волосы Роббинс, а она — в его плечо. Он не помнит, что это за день, когда была сделана эта фотография, но вокруг них — темнота. Они просто стоят, обнявшись, в пустоте. Он делает вывод, что это было зимой, конечно, ведь они в теплых куртках, но это время, когда Джастин выбирался из своей депрессии, а Хейли помогала ему в этом. Это была одна из их ночных прогулок. Это был таймер на фотоаппарате. Он вспоминает, как тогда от вспышки болели глаза.       Джастин достает фотографию, кладет в карман джинс, закрывает дневник, обложка которого обклеена логотипами музыкальных групп, и кладет его обратно в рюкзак. Миссис Дункан предлагает Джастину кофе, но он отказывается — страх вперемешку с необъяснимым стыдом царапает горло. Он проглатывает слюну, открывая последний дневник, еще недописанный до конца. Он знает, что последний раз, когда он туда писал датирован девятым апреля. Это было пять дней назад, а за это время произошло слишком многое. Он пролежал в больнице полтора дня из-за отравления таблетками, они нашли тело Хейли, он был заключен под стражу на целых два дня, он узнал правду о показаниях Марго, он чуть не сошел с ума от происходящего, так что дрожащие пальцы и нервный тик не значили почти ничего, точнее, это было еще несерьезно. Он уже не причинял себе боль, потому что не мог отвлекаться на нее. За девять дней этого ада он снова пережил все семь лет своего диагноза, все, что писал в дневниках, он снова это чувствовал — первый поцелуй, первый секс, все ссоры с друзьями, любовь к Хейли, его депрессия и порезы будто возвращались к нему, будто это были не буквы на бумаге блокнотов, а настоящие шрамы. Он снова переносил их на свое тело, он снова чувствовал себя униженно, оскорбленно. Он хотел закрыться в своей комнате, взглянуть в глаза тому, кто за ним смотрел все это время, кто за ним наблюдал, закричать во все горло, чтобы вместе со своим криком выплюнуть всю свою боль.       Миссис Дункан с визгом роняет на пол чашку. Она разбивается и осколки разлетаются по паркету, так что все принимаются их собирать. В ту же секунду из коридора доносится школьной звонок, а потом шум нарастает. И Джастин закрывает глаза, чтобы сбежать от того, что он так ненавидит — громких звуков.       Но он сидит в кабинете директора под присмотром четырех взрослых людей, которым должен был доверять по непонятным причинам. Он их не знал, он их боялся. И когда Джастин, оглядывая большую комнату, по несколько секунд задерживая взгляд на каждом из присутствующих, подумал о том, что он их по-настоящему боится, он, наконец, понял.       Он сидит в углу комнаты с дневником на коленях, с дневником, в котором заключены последние дни жизни Хейли Роббинс. У дневника совершенно пустая обложка — он еще не успел ее обклеить или обрисовать, внутри нет никаких фотографий, а все, что вставлено — это когда-то пропавшие листы, вырванные из этого самого блокнота. Джастин поджимает губы, чувствует, как на лбу появляется испарина. Пальцы так сильно сжимают твердую обложку блокнота, что ногти белеют. Он смотрит на этих людей, которые тихо разговаривают о своем, о проблеме, которая потрясла весь город. Он смотрит со стороны на все происходящие и тогда начинает плакать, как ребенок. Потому что он, наконец, вспомнил. Джастин сидит в углу комнаты, вытирая слезы кулаками.       Джастину было десять лет, когда они с родителями переехали из Манчестера в Конкорд. Это было хорошим решением, потому что отца Джастина сразу позвали преподавать в юридическую школу, и первое время он давал лекции будущим юристам, подолгу задерживаясь на работе. Это было так же хорошим решением, потому что мать Джастина, расписавшая жизнь сына на десять лет вперед, уже подобрала ему школу, а так же нашла тренировку по хоккею в старшей школе Джефферсона, которая обеспечивала детям от шести до двенадцати лет программу по обучению. И Брэд и Эмми знали, как давно Джастин мечтал заниматься этим спортом, знали, как он не позволял пропустить себе ни одного мачта, который показывали по телевизору, как он кричал от радости, когда выигрывала его любимая команда — это было настоящим праздником. Они знали, что их сын, занимающий первые места во всех конкурсах, даже творческих, не стесняющийся никаких преград, переступающий через все глупые выводы о том, что он слишком мал для того, чего хотел достигать, должен был добиться огромных успехов в жизни. Биберы знали, что Джастин станет успешным во всем, к чему стремится, они ни секунды в этом не сомневались.       Он поступил в младшую школу, учился на хорошие оценки, знакомился буквально со всеми, кого встречал на своем пути, однако задержался не на многих — на Роббинсах, на Финче. Они стали для него первыми настоящими друзьями. И Биберы не были против этого. Поначалу жизнь этой семьи в Конкорде складывалась счастливо — у двух родителей была хорошо оплачиваемая работа, у сына не было проблем с учебой и общением со сверстниками, он так же решил пробоваться в детскую команду по хоккею. Они могли быть уверенны в том, что их будущее, расписанное Эмми, исполнялось с успехом.       Все разрушилось в октябре две тысячи четвертого года. Это был самый обычный день, для Джастина — четыре урока в школе, запланированная игра в футбол с Калебом, вечерняя тренировка по хоккею, после которой их должны были отбирать в команды. Это был важный для Джастина день, после которого решалась его судьба. Он волновался. Собрал сумку с экипировкой, неуклюже залез в машину отца, выбрал музыку для поездки, что-то вроде Пинк Флойд, которых обожал мистер Бибер, прислонился лбом в окну, как любил делать и считал проезжающие мимо машины зеленого цвета. Их было восемнадцать. Он так же неуклюже выполз из машины, взял из багажника спортивную сумку, попрощался с отцом и пошел к старшей школе Джефферсона, напевая мелодию, приставшую к нему. Он, конечно, знал, что ему придется учиться в этой школе в будущем, так ему сказала мама. Он мечтал, проходя мимо трофейного стеклянного шкафа в коридоре, что однажды на хрустальной шайбе будет выгравировано его имя, что вместо Маркуса Финча, стоящего в первом ряду на фотографиях после матчей, будет стоять он с такими же мокрыми от пота волосами, с широкой улыбкой, в хоккейных перчатках и, конечно, с поломанной клюшкой, потому что, как говорил Калеб, традиция была — ломать клюшку одного из нападающих после победы на городском матче. Джастин восхищался Маркусом, не раз говорил ему об этом, на что он смеялся и, конечно, немного гордился собой. У Джастина никогда не было старшего брата, даже младшего, поэтому Финчи заменили ему их, они стали для него опорой, людьми, которые могли защитить его от всего на свете, Джастин точно это знал. Он никогда не думал, что случится так, что двое его лучших друзей станут его злейшими врагами. Ведь так всегда получается, что люди, которым ты доверяешь больше всего, делают тебе настолько больно, чем кто-либо другой мог сделать. Джастин не знал этого. Он думал, что счастье может длиться вечно.       Они были измотаны. Двадцать пять мальчишек. Каждый со своими мыслями и мечтами, с надеждами на будущее, с завистью ко взрослой команде, которая не со зла смеялась над каждыми неудачами десятилеток. Маркус Финч и его команда сидели в первом ряду трибун, свистели, когда на лед вышли Калеб и Джастин, так что оба мальчика почувствовали такую гордость, что она полностью их заполнила, с ног до головы. Калеб надел шлем на голову и пробурчал: — Удачи! — И тебе, Кэл, — Джастин хлопнул друга по плечу, и они разъехались на разные стороны поля.       Тогда, прямо в те минуты отбора, они не были лучшими друзьями, но и врагами тоже, они были соперниками, которые искренне желали друг другу победы. Потому что даже если они были слишком маленькие, они уже многое понимали. Что такое дружба, что значит «быть всегда рядом», что это, когда тебя предают. Проблемы не были серьезными, но они были. Их мир все еще был наполнен солнцем, они учились чувствовать и принимать себя. Они учились жить вместе, и оба тогда поняли, что нет ничего важнее их дружбы, что если они перестанут друг за другом присматривать, то кто будет? Родители Калеба и Маркуса погибнут под Рождество, их жизнь расколется на две части. Джастин погибнет в последние дни октября две тысячи четвертого года, когда его разум расколется на две части. Они втроем потеряют самые важные детали в их механизме жизни. Они уже никогда не станут такими, как прежде.       Над ними звучит свисток, коньки царапают ровный лед, клюшки стучат и крики с трибун старшей команды заглушают громкое сердцебиение. Джастин обходит одного защитника, пасует второму нападающему, обходит Калеба, толкая его плечом, принимает шайбу и в ту же секунду бьет по ней с такой силой, что слышит хруст в плече. Снова звучит свисток, судья, который должен был стать их будущим тренером, показывает на Джастина и поднимает над своей головой один палец. Он кричит: «Бибер дарит команде одно очко». Маркус на трибунах аплодирует, Калеб подмигивает Джастину, но не слишком радостно, его глаза застилает пот. Они снова разыгрывают шайбу. Калеб говорит через шлем: — Ты толкнул меня.       Джастин не отвечает, смотря только на шайбу. Он не контролирует себя, будучи на поле, потому что перед ним есть лишь одна цель — ворота. Он всегда был таким в детстве, он знал, что должен добиваться любой цели, перед ним поставленной. Он был так воспитан. Калеб, этого, конечно, не понимал.       Снова звучит свисток, на этот раз Калеб перехватывает шайбу и уже несется к воротам. Номер 19 из команды Джастина отбирает у того шайбу, передавая ее нападающему Биберу. Тот, не слыша стоящего вокруг гула, несется к воротам соперника, не видя перед собой Калеба, старающегося всеми силами перегородить ему путь. Он не видит никого из команды соперника, даже не хочет видеть. И в этот раз он не промазывает. Тренер показывает два пальца, Джастин улыбается, тяжело дыша, ищет Калеба, чтобы поделиться с ним эйфорией, но тот не отвечает ему радость. На пунцовом лице Калеба нет и тени улыбки. — Мне это важнее, — скрипит зубами Калеб, когда они снова разыгрывают шайбу. Его длинная челка падает ему на глаза. — Тогда играй, — со злости бросает Джастин, потому что не понимает, почему его лучший друг обижается. — Хочешь, я поддамся? — Пошел ты, — кричит Калеб одновременно со свистком, снова забирая шайбу.       Он обходит всех из команды соперника, бьет по воротам, но промазывает, так что шайбу перехватывает кто-то из команды Джастина, но не успевает мальчик выйти из своей зоны, как Калеб тут же бьет клюшкой и шайба оказывается в сетке. Маркус и его друзья на трибунах просто взрываются с криками от счастья. Калеб смотрит на Джастина, которые за эти пару минут проехал всего несколько метров, и скалится. — Не только ты крутой, — говорит Калеб на выдохе.       Джастин пожимает плечами, прислоняя клюшку к шайбе. Через секунду раздастся свисток, а он только и думает о том, что больше не станет поддаваться этому наглому Финчу. Он думает, что обязан пройти этот отбор любой ценой. Счет становится 8:6 в пользу команды Джастина. Четыре из восьми голов забил он, Калеб — три из шести. Они были разгорячены, злы, разочарованы друг в друге. Они были виноваты в том, что не знали, как вести себя в такой ситуации. Джастин не виноват, что разозлился настолько, что чуть не убил Калеба, запустив тому шайбой в лоб, когда тот снял шлем по время перерыва. Это случилось всего за несколько секунд — Калеб повалился на лед, а его обступили люди, и Джастин уже не видел, что произошло с его другом. Он держал в одной руке клюшку, в другой — шлем, слышал, как громко бьется его сердце, проглатывал слезы обиды и стыда и не знал, куда деться. Было громко, все вокруг кричали о скорой, пытались привести Калеба в чувства. Лед вокруг него стал краснеть. Маркус Финч схватил Джастина за воротник и понес прочь со стадиона.       Он снял с него экипировку — хоккейную игровую майку, тяжелые нагрудники, налокотники, хоккейное белье, оставляя Джастина в домашней футболке. Он стянул с него коньки, поставил Джастина на скамейку в раздевалке и замахнулся. Джастин закричал. Он плакал, глотая сопли и слезы, он кричал, умолял Маркуса о пощаде, потому что знал, что боль, которую он почувствует, станет его последней в жизни. Он знал, как это, когда ты режешься об острый конек, однажды он поранил палец, и боль была такой сильной, что из глаз невольно полились слезы. Он знал, что широкоплечий Маркус, который был выше его на целых тридцать сантиметров, мог убить его. Он чувствовал каждой клеточкой тела. Волосы его встали дыбом, кожа покрылась мурашками, он задыхался в слезах. Маркус откинул конек в дальний угол раздевалки. Тот с шумом упал на пол. Парень снова схватил Джастина за воротник, замерзшего, испуганного, такого маленького без всей защитной экипировки, без уверенности, которую он чувствовал, когда держал в руках клюшку. Джастин был беззащитен. Он не касался ногами пола, Маркус поднял его над собой, ударив его спиной о гремящие шкафчики. Между их лицами было несколько сантиметров. Он смотрел на Маркуса, в котором раньше видел будущего себя, на которого всегда равнялся. Он смотрел на Маркуса, чьи ноздри раздувались, чьи вены выступили на лбу, а лицо покраснело. Он сжал зубы, душил маленького мальчика, умоляющего его отпустить и не заметил, как ярость становилась всепоглощающей. Маркус уже не чувствовал границ, он был так зол, что не замечал практически ничего. Он не заметил, как его оттолкнули, как на него сверху забрался его лучший друг, услышавший шум. Он коленями давил на руки Маркуса, хлестал его по щекам, чтобы Финч старший наконец пришел в себя. Маленький Джастин, задыхающийся от боли и страха, залез в один из шкафчиков. Он закрылся изнутри, потирал шею и плакал. Джастин слышал, как Дэн Шиен кричал на Маркуса Финча. Он проговаривал: — Почему ты не со своим братом? Ты чуть не убил Джастина! Почему ты делаешь это? — Он чуть не убил моего… — Нет! — рычал Дэн в ответ. — Слышишь меня? Изолируйся от общества, сукин сын, если ты не можешь себя нормально вести! Ты слышишь меня? — Он чуть не убил моего… — произносил Маркус со странно булькающими вздохами, скорее всего, он проглатывал кровь. — С Калебом все в порядке! Ты даже не проверил это, тупая псина. Ты сразу решил убить малолетку, да?       Они еще много кричали друг на друга. Они кричали, пока не появился тренер, не разнял их. Что было дальше — Джастин не знал. Он сидел в своем шкафчике, царапал свои руки, рвал на своей голове волосы и тихо скулил, пока не услышал в коридоре голос своего отца.       Тогда Джастин раскололся на две части. Тогда он перестал существовать.       Джастин пришел в себя, все еще сжимал блокнот в своих руках, беззвучно плакал и надеялся, что этого никто не заметит. Он услышал, как вошедшая в кабинет Николь Гарнер возмутилась его присутствию, но сделал вид, что заметил ее. Он поджал под себя ноги и ткнулся в белые страницы. Каждая стрессовая ситуация возвращает его обратно в дни, когда он чувствовал себя намного слабее. Все эти годы, когда он находился на лечении у мистера Стилза, все это время разговоров, таблеток, депрессий и страданий, которым он бессознательно придавался, были бесполезными. Теперь он точно понимал, что нужно идти от противного. Когда ему плохо настолько, что в его мозгу щелкают замки железных дверей. Они открываются, позволяют ему войти. Воспоминания сами к нему приходят, и у него нет сил их отталкивать. Слезы падают на белую бумагу. Джастин изо всех сил сдерживается, чтобы не выкинуть дневник подальше, чтобы не сбежать от этих пыток. Но он не может себе этого позволить.       Записи начинались с двадцать первого марта, через три дня после семнадцатилетия Хейли. Джастина все еще била дрожь от воспоминаний, он хотел отдышаться, но времени было не так много. И он продолжил читать.

Запись в дневнике 21 марта 2011

            Кажется, пора привыкнуть, что наши вечеринки всегда заканчиваются провально, потому что кто-то либо врежется в дерево на машине, кто-то изобьет кассира, а кто-то будет получать угрозы в виде обнаженных фотографий. Эндрю всегда мне говорит, чтобы неловкие или опасные ситуации не мучали тебя, надо принимать их как этап жизни, который, в конце концов, пройдёт. Эндрю говорит, что боль не вечна. И я могу поверить.             Хейли к семнадцатилетию готовилась долго и серьезно. Она выбирала музыку, которую мы будем слушать, еду, которую будем есть, она решила, где в квартире Лекса будут висеть гирлянды, а он даже не был против. Наоборот, он сам помогал ей в выборе, советовал, как сделать лучше. Лекс в последние дни превратился в подкаблучника, с нами он почти не разговаривал, а вот за Хейли бегал. Возможно, он хотел поддержать её после случившегося, но мы с ним не говорили на эту тему. Мы все думали, зачем они так стараются устроить что-то невероятное, если кроме нашей компании никого не будет. Хейли сказала, что семнадцать лет — возраст, когда ты переходишь из стадии ребёнка в стадию взрослого человека. Она говорила, что теперь в её жизни все будет по-другому, что она обязательно исправит все ошибки. Мы с Аароном ей охотно верили.             На самом деле, все получилось неплохо. За исключением того, что теперь в жизни Марго и Хейли я — враг номер один. И я опять не знаю, что мне делать. — Вы почти что всё испортили, — шипела Марго, приоткрывая дверь квартиры Лекса. — Никогда не поверишь, что случилось, — усмехнулся Тёрнер, входя в свое жилище первым.       Он поцеловал Марго в щеку, отдал ей пакеты с продуктами и шепнул ей что-то, от чего Аарон и Джастин удивленно друг на друга глянули. — У нас есть двадцать минут до прихода Хейли. Роббинс, — она крутится в коридоре, находит Аарона, развязывающего шнурки, и хлопает его по спине. — Ты пойдешь ее встречать. — С фейерверками и фанфарами? — цокает он языком, откидывая кроссовок. — Ты чего такой злой? Твоя сестра, между прочим, очень старалась. — У Аарона только сейчас начался переходный возраст, не обращай внимания, — улыбается Лекс, крича с кухни, в ту же секунду в него с коридора прилетает второй кроссовок Роббинса. — Ладно, он просто злится, что ему еще шестнадцать лет. — Тебе тоже шестнадцать, — качает головой Аарон, проходя в кухню и садясь за стол. — Да, но у меня нет сестры, которая меня старше. — Я не знаю, к чему ты клонишь, — язвит Аарон, выкладывая из больших бумажных пакетов бутылки.       Джастин и Марго в это же время включают гирлянды, развешенные по гостиной, в розетку, и комната начинает мерцать. Луин вставляет в магнитофон диск с любимыми песнями Хейли, и первой начинают играть Грин Дей, так что Лекс, услышав, радостно что-то кричит с кухни. — Для нее это важно, — говорит Марго. — Не смейте ничего испортить.       Джастин поднимает руки в воздух и улыбается. — Лекс действительно накинулся на кассира? — она ждет, пока Джастин кивнет. — В последнее время он стал слишком нервным. — Его мать укатила с каким-то мужиком в Калифорнию, — улыбнулся Джастин. — Я бы тоже нервничал. — Но ты ведь понимаешь, о чем я говорю, — Марго строго смотрит на парня, но в этот раз он с ней не соглашается. — Слушай, просто приглядывайте друг за другом, потому что я не хочу, чтобы праздник моей лучшей подруги закончился слезами. — Чьими? — Аарона, — закатывает она глаза, делая музыку чуть громче, а потом смеется, и Джастину сразу становится немного легче.       Они были красивы. Две девчонки в коротких платьях, с завитыми волосами и накрашенными губами. Они были красивы, стоя у стены с гирляндой и обнимая друг друга за талию. Они улыбались, смотря в камеру, а потом залились смехом, когда Лекс резко влез к ним, целуя Хейли в щеку.       В тот вечер Джастин не мог оторвать от нее взгляда. От ее зеленых глаз, в которых отражались разноцветные огоньки, от ее ярко накрашенных красной помадой губ, от худых запястий, от голых плеч, которые не прикрывало ее платье. Она выглядела так, как во всех его мечтах. Она была счастлива впервые за долгое время, все время улыбалась и говорила очень громко, что значило, что Хейли переполняли эмоции, потому что она пыталась выпустить их все наружу.       Они танцевали. Пьяные, раскрасневшиеся, расстегнув все пуговицы рубашки. Танцевали под панк-рок, под попсовые песни с радио, под то, с чем росли. Они смеялись над глупыми шутками, случайно разбили два бокала, когда произносили тост, фотографировались так много, что закончилась пленка и пели и кричали и думали, что все эти чувства бесконечны, но, конечно, это было не так. Ничего не могли пойти плохо, потому что они были веселые, не чувствовали неловкости из-за напряженных отношений. Они снова были лучшими друзьями, пятеро друзей, выросших в одном районе, учившихся в одних школах и разбирающихся в проблемах друг друга все вместе. Они вспоминали старые мечты. О том, что Джастин когда-то хотел стать космонавтом, а Лекс — строителем, что Марго мечтала быть фотомоделью, а Хейли — продавать пылесосы, хотя никто не знал почему. Сама Хейли не могла объяснить свой выбор. Они вспоминали огромные поля, в которых прятались от пса Коди, бурную речку с холодной водой, как считали бесконечное количество капель воды на плечах друг друга, как хотели быстрее повзрослеть, и что сейчас отдали бы все на свете, чтобы избежать этого. Марго даже плакала, когда они решили пересмотреть старые фотографии, но сказала, что от счастья.       Когда они были маленькими им жизнь казалась такой длинной, дни были слишком долгими, лето — бесконечным, радость — безграничной. Они не знали, что во взрослой жизни бывает сложно, что приходится притворяться, что нельзя сдаваться ни на секунду. Конечно, они не знали об этом, их никто не предупреждал. Никто не мог сказать им, чтобы они берегли друг друга, потому что однажды что-то может пойти не так, что-то может сломаться. И они росли и с каждым обстоятельством, когда что-то шло не так, у них внутри все ломалось, разрушались их стены, которые они строили с самого детства, защитные крепости внутри. Они уже никогда не станут детьми, потому что все пятеро успели почувствовать боль от предательства, успели разочароваться во взрослении и пожалеть о выборах, которые когда-то сделали. Но тогда, в день восемнадцатого марта, они не вспоминали о плохом. Не вспоминали, что однажды не общались с друг другом несколько месяцев из-за какой-то обиды, не вспоминали, как вытаскивали Джастина из своей комнаты, не вспоминали, сколько раз попадали в драки и перепалки. Они казались счастливыми. Но каждый скрывал то, что хранилось у них внутри. — Разговоры на пьяную голову никогда не приводят ни к чему хорошему, — Джастин кладет голову на руки, лежащие на кухонном столе. Он прикрывает глаза и слышит, как Хейли закрывает дверь сзади него. — Марго мне даже пожаловалась, что каждую вечеринку мы просыпаемся вместе. — Она завидует, — улыбается Хейли, облизывая палец в креме, который только что собрала с торта. — На самом деле, она часто спрашивает меня о… — О чем? — язык Джастина немного заплетается. — О чувствах и о всяком…ну, знаешь… — Нет, — он распахивает глаза и поднимает голову так резко, что Хейли смеется.       За ее спиной фиолетовое небо. — Я имею в виду Калеба и тебя. — Я никогда не просыпался с Калебом на одном диване.       Она снова смеется, и ее смех заставляет Джастина улыбаться. Ему кажется, что темная кухня наполняется светом, а фиолетовое небо окрашивается в ярко-розовый. Джастину хочется схватить ее смех. Запрятать его в банку, поставить на полку в комнате и слушать ее смех, когда ему будет очень плохо. Всё время. — Я просто запуталась, — она вдруг становится серьезной, смотрит на свои руки, сгибает и разгибает длинные пальцы. — Ты же знаешь, каково это, когда ты не понимаешь, как поступить. — Ты все еще о Калебе? Если так, то я не хочу о нем го… — Я говорю о себе, — резко прерывает она Джастина. — Я говорю о том, что не могу понять, какой выбор является правильным. Единственно верным. — Тот, который потом не сделает тебе больно, — зевает Джастин. — Ты однажды сказал мне, что убил бы себя, если бы тебе предоставилась такая возможность. Ты помнишь? Ты сказал, что рискнул бы выстрелить себе в висок. Разве этот выбор является правильным для тебя? — Мне противно, — вдруг говорит он, но это не от Хейли или ее разговоров. Он просто чувствует, как к горлу подкатывает тошнота от огромного количества выпитого алкоголя. — Мне противно. — Отлично, — фыркает она. — Нет, — он поднимается на дрожащие ноги и маленькими глотками пьет воду из кувшина. — Ты же знаешь, что некоторые дни являются для меня абсолютной пыткой, — он вытирает мокрые губы рукавом рубашки. — Иногда мне кажется, что я не доживу до рассвета, так мне бывает плохо. — Почему, Джастин?       Они сидели на маленькой кухне в трехкомнатной квартире на седьмом этаже в полной темноте. Они почти не видели лиц друг друга, определяя эмоции лишь по интонации голоса. Они видели тени друг друга на стенах, обклеенных безвкусными желтыми обоями, говорили тихо под тиканье часов в виде совы, висящих над столом, ждали, пока фиолетовый, как кровоподтек, цвет неба спадет и превратится в нежно-розовый, как цвет раскрасневшихся на морозе щёк. Хейли сравнивает звезды на небе с гаснущими поутру фонарями, сравнивает сонные глаза Джастина с рассветным солнцем и смеется, когда видит его удивленное выражение лица. Когда присматривается к его лицу. — Разве ты никогда не чувствовал себя счастливым? — Конечно, чувствовал, — отвечает он, все еще стоят с кувшином в руках, прислоняясь поясницей о кухонную тумбу. — Знаешь, бывает, что есть дни, когда ты чувствуешь себя невероятно плохо просто так, что-то накатывает, что-то, сидящее внутри тебя, и ты осознаешь, что не хочешь вставать с кровати — просто нет сил ни на что. Ведь у тебя так бывало? Хотя бы раз в жизни? — Хейли осторожно кивает. — У меня это все время. У меня есть дни, когда я невероятно счастлив. И их намного меньше. Как будто мои счастливые дни — передышка от моей собственной жизни, как для других этой передышкой является какой-нибудь грустный день. Ты же знаешь, как это — чувствовать себя подавленно. Я чувствую эту тяжесть все время, она почему-то никак не уходит. Я не могу ее отрезать, как опухоль, потому что я не знаю, где эта часть, где-то внутри ребер, где ее не видно. Но я же не могу пробраться внутрь себя.       Она поднимается, медленно подходит к Джастину, зацепляя коленкой угол стула, и прижимается к парню всем телом, так что он задерживает дыхание от переполняющих его чувств. — Между чем ты не можешь выбрать? — спрашивает он, вспоминая о начале их разговора. — Это не так важно, — выдыхает она в его шею.       Они все еще могут принимать решения, поэтому все то, что происходит дальше — их собственный выбор, однако потом все повернется против Джастина. Даже если это Хейли его поцеловала, залезла руками под его рубашку. Даже если это она покрывала его шею поцелуями, а он лишь тяжело дышал. Даже если это она позволила ему положить ладони на свои бедра. Пустой стеклянный кувшин разлетается на осколки, выпадая из рук Джастина, но его это абсолютно не волнует. Он расстегивает платье Хейли, целует ее белоснежную кожу, хрупкое тело, пока она обхватывает ногами его талию. И они сливаются в одном поцелуе, пока розовые солнечные лучи прокрадываются через открытые жалюзи и застают врасплох двух подростков.       Джастин сжимает пальцами бедра Хейли. Его тело напрягается. Он делает шаг назад, глубоко вздыхая, смотрит на нее, на ее лицо, видит в ее глазах слезы и вдруг замирает на месте. Он чувствует, как в его ногу впивается осколок разбившегося кувшина, и он шипит от боли. Слезы резко начинают течь по его щекам, и вот они оба — он, проверяя, вошло ли в ногу стекло, она — сидя на кухонной тумбе, с задернутым подолом платья, плачут, как маленькие дети. — Это почти случилось. — Ты боишься произнести слово «секс»? Какое-то табу? — вдруг злится Джастин, все еще хмурясь от боли. — Аарон не разрешает говорить плохие словечки? — Чего? — возмущенно шепчет Хейли. — Зачем ты все портишь?       Он застегивает ширинку на джинсах, а затем оглядывается в поиске полотенца или салфеток, но не может ничего найти. — Отвечай мне! — приказывает Хейли, опуская платье. Она все еще сидит на тумбе, касаясь спиной холодной стены. — Почему ты плакала? — вдруг опомнился Джастин, оборачиваясь к девчонке. — Почему ты плакала? — Я не хотела… — Не хотела что? — он щурится, подходя к ней.       Лицо Хейли залито розовым светом, в ее глазах блестят слезы, а губы предательски дрожат. Джастин подходит к ней все ближе, так что девушка почти вжимается в стену, почти растворяется в противном цвете желтых обоев и начинает считать свой пульс, чтобы не заплакать сильнее. Разъяренное лицо Джастина пугает ее. — Получается, что я чуть не изнасиловал тебя? Так? — он хмыкает. — Нет, — она качает головой. — Что ты говоришь вообще такое? — Почему ты разревелась? — Ты очень злишься, — заикается она. — Прекрати так злиться. — Я не злюсь! — вспыхивает он. — Ты хочешь Калебу таким образом отомстить? Почему ты вдруг начала лезть ко мне?       Она не находит слов, потому что Джастин вдруг прекращает быть ее лучшим другом, человеком, которого она любит. Она знает его, когда он поддается агрессии, знает, что его ничего не может остановить, и глаза его сразу краснеют, кулаки сжимаются. Она знает, что не может отступить назад, на его вопросы нужно ответить. Когда Джастин злится, то он не контролирует себя. Она ведь знала об этом. Она знала. — Почему ты думаешь, что можешь рушить меня? — вдруг кричит он. — Кто давал тебе это право?       Хейли не знает, что ответить, поэтому сидит, приоткрыв рот. Она не знает, что сделать, чтобы все это прекратилось. — Ты не в себе, — наконец произносит она. — Пожалуйста, прекрати кричать.       Он понижает голос, хватается руками за края столешницы и смотрит прямо в глаза Хейли, полные ужаса. Она думает: «во что ты превратился?» Она хочет спросить его: «что сделало тебя таким?» Он бы ответил: «я не знаю». Он бы ответил: «наверное, ты». — Почему ты думаешь, что однажды я не разрушу тебя? — шипит он.       Хейли вдыхает запах перегара, закрывает глаза, считает до десяти, чтобы успокоиться, хотя это должен делать Джастин. Ведь это он научил ее. Раз Миссисипи. Два Миссисипи. — Почему ты думаешь, что можешь просто возвращаться ко мне каждый раз и делать вид, что все нормально? Как ты можешь так поступать?       Три Миссисипи. Она все еще сидит с закрытыми глазами, но Джастин все еще напротив нее, потому что она чувствует жар, исходящий от него, чувствует его дыхание на своей коже и ненавидит его каждой клеточкой тела в этот момент. Четыре. Возможно, она ненавидит его слова так сильно, потому что они являются правдой. Ей хочется извиниться, расплакаться, снова обнять его, но она знает, что эта игра продолжается слишком долго. Он больше не сможет на это купиться. Пять. — Мне надоело быть добрым к тебе. Мне надоело, что твой безмозглый парень может издеваться надо мной и над моими друзьями. И он издевается над тобой. Эти фотографии, Хейли. Ты думаешь, что я не знаю о них?       Она надеялась, что он их не видел. Она надеялась, что он не позволил себе такого. И он не позволил. Шесть Миссисипи. — Ты все время спрашиваешь меня о том, как я себя чувствую, — резко выдыхает он, и Хейли слышит, как дрожит и срывается его голос. — Вот как я себя чувствую. Ничтожеством.       Семь. — Я ненавижу тебя каждую минуту своей жизни, — говорит он, но он не знает, о чем он говорит. Он зол, и пьян, и ему больно. Он чувствует, как кровь течет по пальцам ноги. — Я могу убить тебя прямо сейчас.       Восемь. Девять. Она вздрагивает, когда Джастин хватает ее за горло. И она знает, что он не сделает ей ничего плохого, но продолжает дрожать и плакать.       Солнце полностью освещает кухню, греет спину Джастину. Лучи блестят в осколках кувшина, валяющихся по полу. Марго открывает дверь ровно в ту минуту, когда солнце заходит за большие облака. — Десять, — выдыхает Хейли и начинает плакать во весь голос.

Запись в дневнике 23 марта 2011

            Ни Хейли, ни Марго со мной не разговаривают, не могут мне даже объяснить из-за чего. Если бы они хотя бы подали мне знак, намекнули, возможно, я бы вспомнил. Но чего я могу добиться от двух глупых девчонок?             Эндрю ушел в отпуск. Они уехали с Джулией вроде как в Нью-Йорк, потому что всегда мечтали об этом городе, а медового месяца у них так и не случилось. У Джулии болела мама. Эндрю сказал мне, чтобы я о себе позаботился. Я боюсь говорить ему, что снова забываю дни.             Аарон снова вернулся к тренировкам, Лекс отругал меня за разбитый кувшин. Он не может доказать, что это я его разбил. Скорее всего, он сам это сделал и забыл об этом.

Запись в дневнике 27 марта 2011

            По традиции Марго устраивает вечеринку. Не знаю, ждут ли меня на ней, но Лекс и Аарон настаивают на моем присутствии, потому что мы еще не пропустили ни одной тусовки. Возможно, я солгу, что заболел. Мне не хочется идти, потому что я увижу Хейли. Значит, ей снова придется оправдываться и говорить, что она слишком занята, чтобы объяснить, почему она обижается.             Мама настаивает на том, чтобы я взялся за учебу. Она злится, что я снова трачу свою жизнь на прогулки.             Отец говорит, чтобы она радовалась. Я понял, к чему он ведет. Он говорит, что лучше уж я буду бездельничать и гулять с друзьями, чем резать себя.             В последнее время я чувствую себя каким-то отстраненным от всего, что происходит. При мне все боятся произносить определенные слова, будто боятся мне навредить. Если они скажут что-то, не начну же я злиться по щелчку. Меня раздражают эти предубеждения обо мне. Меня раздражает, что со мной все еще возятся, как с ребенком.

Запись в дневнике 31 марта 2011

            Хейли оставила мне голосовые сообщения, в которых говорит, чтобы я обязательно пришел завтра к Марго. Окей, Роббинс, что за игру ты снова затеяла?

Запись в дневнике 1 апреля 2011

            Сегодня вечеринка у Марго. Лекс взял тачку своей матери и скоро за мной заедет. Я надеюсь помириться с Хейли, потому что без нее мне совсем паршиво. Даже если она ведет себя как сука, даже если я слишком гордый, чтобы извиниться перед ней за то, чего сам не помню. Аарон говорит, что этот день должен запомниться нам, а особенно ему, потому что Лайза в этом году выпускается, и он наконец хочет ее «завалить». Лекс издевается над ним из-за его самоуверенности, за что получает щелбан. Я бы тоже поиздевался над Аароном, но, кажется, он действительно нравится Лайзе. Бедная. — Я видела, как Лекс уезжал, — говорит Николь Гарнер. — К дому подъехала машина. Я просто видела, как он высовывается из окна, будто проверяет, не забыл ли он чего. Не видела, чтобы кто-то был с ним. — В какую сторону он уехал? — спрашивает миссис Мэттьюз. — Не знаю, машина развернулась, а дальше я не следила, я отвлеклась на своего парня.       Джастин отрывается от дневника, вытирает мокрые вспотевшие ладони о джинсы и глубоко вздыхает. Он сталкивается с Николь взглядом, но она тут же отводит глаза. Он тихо просит Мартина о стакане воды, и тот достает из своей сумки через плечо бутылку. Джастин осушает ее за один глоток, Мартин смотрит на это все, широко распахнув глаза. Он садится рядом с Джастином на корточки: — Где ты сейчас? — Пара часов до вечеринки, — говорит он, моргая слипшимися от слез ресницами. — Я не могу этого выдержать. — Николь сказала, что видела тебя с Хейли. Как вы сидели во дворе дома и о чем-то разговаривали. Вид у тебя уставший, — добавляет он. — Тебе нужна какая-нибудь помощь? — Нет, — он отрицательно качает головой. — Но мне кажется, что у меня сейчас сердце остановится.       Мартин хмыкает, поднимается и стучит Джастину по плечу. Он говорит: — Продолжай.       Голос Николь растворяется в голове парня. Джастин перелистывает страницу. Перед ним те самые пропавшие листы. Помятые, в некоторых местах они даже разорваны. Записи сделаны разными ручками, где-то чернила размываются, но буквы остаются различимы. Джастин сидит в углу комнаты, поджав под себя ноги, расправляет первый «потерянный листок». Прежде, чем снова уйти в себя, он слышит слова Николь: — Я не думаю, что это Калеб. Вы слышали что-нибудь о Маркусе Финче?