Dark Shelter

вам придется читать внимательно, потому что здесь много нехронологического повествования. не запутайтесь <3

***

— Я не думаю, что это Калеб, — вдруг произносит Николь после нескольких секунд молчания. — Вы слышали что-нибудь о Маркусе Финче?       Джастин слышит, как кровь пульсирует в его висках, язык его начинает опухать, так что он не может произнести и слова. Он никогда не думал о Маркусе Финче. Он никогда не думал о том, что это он разрушил его жизнь, что это он развил в нем посттравматическое расстройство. Это все Маркус — таблетки, депрессии, порезы по всему телу, незаживающие шрамы на животе. Это все Маркус — панические атаки, расцарапанные руки, сорванный голос. Это все Маркус, разделивший Джастина на две части, заставивший маленького ребенка поселиться в углу его комнаты. И теперь это имя заставляет Джастина тяжело дышать и трястись. Он чувствует приближающуюся паническую атаку, так что не замечает ничего, что происходит в кабинете. Он почти не различает слов Мартина, просящего Джастина выйти из комнаты, потому что-то, что скажет дальше Николь, не должно разглашаться кому-то. И Джастин выходит на ватных ногах, падает на пол, облокотившись о чью-то железную дверь шкафчика. Сообщение: кому: Тёрнер: Пожалуйста звбери мкня я у кабинекта директора       Его пальцы трясутся. Перед глазами — пелена слез. Джастину кажется, что он начинает исчезать, а паника становится такой сильной, что он начинает ходить по коридору, щупая стены и замки на шкафчиках. Он думает: «еще чуть-чуть, и я распадусь на части». Он говорит вслух: «наверное, я взрываюсь».       Лекс находит его в тот момент, когда Джастин колотит свой торс кулаками. Лекс приподнимает кофту Джастина и видит на его животе желтые синяки. Он обнимает своего лучшего друга, гладит его по голове и говорит, что все будет хорошо. Дрожь Джастина передается Лексу. Он, конечно, знает, что ничего уже не будет хорошо.       Джастин залезает в машину Лекса, застегивает ремень и оттягивает его дрожащими пальцами; ему кажется, что если он его отпустит, то ремень его задушит. Лекс молча заводит машину, и в эту секунду из магнитолы выскакивает голос Билли Джо, так что оба парня от неожиданности подскакивают. — Не менял тут музыку с первого апреля, — говорит Лекс, вытаскивая диск.       Он открывает бардачок и кидает альбом Грин Дей внутрь. Джастин останавливает Лекса, прежде чем он закроет дверцу, схватив его за тонкое запястье. Про себя он замечает, как друг похудел. — Ты так и не подарил диск Хейли?       Он смотрит на темную обложку, а затем замечает маленький карманный ножик, валяющийся среди обёрток от конфет, пустых пачек от сигарет и разных бумажек. — Она сказала, чтобы я отдал его позже, — проглатывает Лекс, все же закрывая бардачок. — Я говорил с Аароном насчёт тебя.       Машина двигается с места медленно, но Джастина укачивает, так что он открывает окно и почти высовывается на улицу. — Он не злится на тебя, — говорит Тернер, одной рукой затаскивая Джастина в салон. — Он переживает за тебя. Ты не должен никому показывать эти листы. Ты дочитал? — Я не могу. — Боишься?       Джастин кивает. Ему нечего стесняться перед лучшим другом. — Если Аарон ещё не разгромил весь город, значит, там нет ничего такого, что может повлиять на дело. Я имею ввиду, там не сказано, кто убийца. — Ты написал, что это Калеб. Почему?       Лекс долго молчит, но Джастину все равно кажется, что время идёт слишком медленно. Только через двадцать минут он замечает, что Лекс просто кружит по городу. Джастин так и не сказал ему, куда нужно ехать. Он никуда и не хотел. Ему казалось, что он больше ничему не принадлежит, его больше нигде не ждут. — Аарон так думает. — Аарон не может знать точно. — Они были в ссоре, ясно? — почти выкрикивает Лекс, жмёт на тормоз, что Джастина кидает немного вперёд. Они стоят на светофоре. — Они были в ссоре, Калеб знал, что между вами что-то было на вечеринке, на ее дне рождения. — Аарон рассказал тебе, что мы с Хейли переспали? — Да, — выдыхает Лекс. — Калеб мог разозлиться. Ты же знаешь его, как он конкурировал с тобой из-за Хейли… — Он знал об убежище, — кивает Джастин. — Она сама ему сказала. У меня записано. — О нем ведь никто больше не знал, да? — Лекс резко жмет на газ. — Никто, кроме вас. Тогда ты можешь не сомневаться. — Николь Гарнер думает, что это Маркус. — Николь Гарнер — тупая сука. Спроси у Марго об этом, — цокает языком Лекс.       Джастин называет адрес, а потом они едут молча. И тяжелое серое небо над ними, и длинные линии машин с красными фарами, и громкое молчание одно на двоих, километры переписок в соц.сетях, любимые песни, шутки и фразы, ставшие коронными, и дружба длинною в несколько лет становятся призрачными, незаметными вещами, будто этого никогда не существовало.       Каждый думает о своем. Джастин считает про себя фонарные столбы, чтобы справиться с паникой, застрявшей в солнечном сплетении и в слезах, подступающих к глазам, Лекс о том, как признаться своему лучшему другу в том, что происходит в его жизни. Это же так тяжело, думает Лекс, быть предателем. Но он чувствует, что больше не может сдерживаться.       Он останавливает у дома Эндрю Стилза с аккуратным садом, белым забором и фасадом, с горящим светом в больших окнах и надписью «Добро пожаловать» на коврике у входной двери. Лекс думает о том, что всегда мечтал о таком доме, но довольствовался лишь квартирой в центре Конкорда с окнами, выходившими на шумную дорогу, с пьющей матерью и кучей ее хахалей, которые издевались над Лексом, просто потому что хотели этого. Он думает о том, чего бы не произошло, если бы он родился в другой семье. Он думает: «кем бы я стал, если бы рос в таком белом доме, с счастливыми родителями и кучей денег?» Алекс Тернер, конечно, уверен, что стал бы абсолютно другим, но хочется ли ему этого? — Мне нужно кое-что сказать тебе, — он проводит по бесцветным волосам ладонью.       Вдоль длинной дороги зажигаются фонари, из домов вокруг слышится шум телевизоров, а дыхание Джастина остается запотевшим на окне синего Цивика, который они называли «Мустангом» в шутку, потом что эта Хонда была такой маленькой, что в нее еле помещался один велик. Второй приходилось тащить на заднее сиденье — рули торчали из окна. — Это срочно? — спрашивает Джастин, потому что видит в окне на первом этаже Эндрю, расхаживающего по гостиной. — В начале лета мы переезжаем с мамой.       Джастин давится слюной, отстегивает ремень и поворачивается к другу с широко раскрытыми глазами и приоткрытым ртом, потому что пытается найти подходящие оскорбительные слова. Слюна течет по подбородку, и Лекса это смешит. Джастин вытирает слюну рукавом и гаркает, чтобы друг заткнулся. — Мать замуж выходит, — отворачивается Лекс. — Он перевозит нас в Окленд. — Кто? — бесится Джастин, стуча пальцами по лодыжке. — Она с ним давно, — говорит Лекс. — Он лучше всех, кто был, но ты сам понимаешь, меня он не очень любит. Я закончу там школу и поступлю в колл… — Нетнетнетнет… — Что значит твое «нет»? — Ты бросаешь меня здесь? — повышает голос Бибер. — Ты просто съебываешь, как делал это всегда! В любой ситуации ты считаешь, что лучший выход — побег. Но это не так, Алекс, не так, понимаешь? Ты же говорил, что бы не случилось, прочую хрень, в которую свято верил и нас заставлял. Ты не можешь просто уехать, когда нам с Аароном нужна помощь.       Лекс прикрывает глаза, держась за руль. — Мне тоже нужна помощь, — говорит он. — И если вы можете справиться со всем этим, сидя здесь, то я не могу. У меня не получается. — Слушай, — Джастин хватается за спинку сиденья Лекса. — Мы уедем вместе в колледж. Мы же хотели всей нашей компанией уехать в колледж. Остался всего лишь год. — Не существует компании. — Фу, ты просто ужасно звучишь, — пытается шутить Джастин. — Как в мелодраме. Скажи: «но это не фильм, это жизнь», и тогда я ударю тебя по лицу. Лекс, — Джастин трясет сиденье. — Это неправильно, это нечестно, слышишь меня? Ради Хейли, останься, потому что… — Нет больше Хейли! — срывается он на крик и стучит пару раз ладонями по рулю, так что попадает на сигнал, и тихая улица пробуждается от громкого звука. — И переехать не я решил, а моя мать, так что…мы все еще можем оставаться друзьями. — Бред какой-то, — Джастин открывает дверцу Мустанга и наклоняется к Лексу. — Такое ощущение, что ты просто хочешь спрятаться. — А ты не хочешь? — Надеюсь, когда ты сообщишь Аарону об этой новости, он свернет тебе шею, — скрипит зубами парень и хлопает дверью. — Ему все равно, — кричит Лекс через полуоткрытое окно. — Он пожелал мне удачи. — Меня от вас обоих тошнит, — кидает Джастин и направляется к багажнику, чтобы достать велосипед.       Он замечает в багажнике хлорку, перчатки, какой-то клетчатый плед и маленький чемодан фиолетового цвета. — Только не плачь, как девчонка, — Лекс заводит машину. — И вены не порежь от горя. Не хочу опознавать твой труп. С меня хватит.       Бибер захлопывает багажник. Прежде чем машина двинется с места, Джастин ударяет по двери и по колесам ногой. Он берет маленький декоративный камень из сада Стилзов и кидает его в заднее стекло Цивика, так что по нему расползается паутинка. Он так зол, что ему кажется, он сотрет зубы в порошок, так сильно он ими скрипит.       Джастин открывает деревянную калитку и царапает о шершавое покрытие пальцы, кидает велосипед в саду. Он пинает гравий под ногами, громко стучит ими, поднимаясь по трем ступеням на крыльцо, бьет по двери кулаком и надеется сбить его в кровь.       Когда дверь распахивается и наружу выходит Эндрю в спортивных штанах и белой майке, Джастин не может скрыть смеха, но это все от нервов. Одновременно ему хочется крушить все вокруг и раствориться в воздухе, чтобы он больше ничего и никому не смог сделать. Он стоит перед Эндрю, сжимая кулаки и стискивая зубы, надеется, что Эндрю прочитает его мысли и спасет его, как обычно делал, но этого не происходит.       И он обнимает Стилза. Тот заботливо гладит Джастина по голове и чувствует его дрожь. Он не раз видел, как плачет Джастин, не раз слышал, как тот говорит ему о своих проблемах, но сейчас он не знает, как его успокоить. Эндрю хочет сказать: «это нормально, что ты себя так чувствуешь». Он хочет сказать: «это будет мучить тебя ещё долго», но он лишь спрашивает: — Хочешь поговорить?       И Джастин кивает, сжимая в кулаки майку Стилза. Они так и стоят, пока до них не доносится голос Джулии. Жена Эндрю выходит на порог, аккуратно целует парня в лоб и вытирает его слезы большими пальцами. Они проходят в дом, и Джастин чувствует, как одиночество отступает.       Эндрю кладет свой мобильный телефон в карман, возвратившись в гостиную к Джастину. Он сидит на большом диване, прижимает к себе рюкзак и раскачивается в разные стороны. Эндрю кричит, чтобы Джулия принесла успокоительных, а Джастину хочется добавить: «и лезвий», даже это ужасно жалко, даже если он ненавидит себя в этот момент, он хочет царапать свои руки и рвать на себе волосы, потому что он вне себя от злости, потому что ему надоело стараться.       Джастин проглатывает таблетку и высушивает стакан воды, по которому текут холодные капли, за один глоток. Джулия рядом спрашивает, голодный ли он, но всего нескольких слов достаточно, чтобы она все поняла и быстро вышла из гостиной. Он говорит: «я очень болен». Джулия треплет его волосы, а он держит её ладонь и отпускает, когда чувствует нехватку воздуха. Эндрю надевает очки, как всегда делает, когда должен сосредоточиться, потому что с возрастом его зрение ухудшилось, а серьёзным он мог быть только когда уверен, что видит и понимает все абсолютно чисто. Джастин сжимает углы подушки мокрыми от его собственных слез и слюней пальцами. Эндрю не спрашивает, что случилось, потому что ждёт, пока Джастин будет готов заговорить сам. Ему нужно ровно двадцать минут, чтобы прийти в себя. Он пользуется любимым правилом: — Оглянуться. Он находит себя посреди большой светлой гостиной. — Найти пять вещей, которые можешь видеть. Эндрю, конечно, он не вещь, но он здесь и он сидит с обеспокоенным взглядом, маленький журнальный столик со стеклянной столешницей, диван напротив, на котором сидит Эндрю, книжный шкаф, заполненный энциклопедиями и литературой на разный вкус, цветок, стоящий в углу у окна, в большом бежевом горшке. — Четыре вещи, к которым можешь прикоснуться. Он щупает плед, лежащий рядом, пульт от телевизора, лежащий на столике. Он встаёт, чтобы схватить диплом Эндрю из Гарварда и фотографию в рамке, где они с Джулией стоят на фоне Эмпайр-Стейт Билдинг. — Три вещи, которые можешь слышать. Он останавливается посреди гостиной. На кухне журчит вода, с улицы доносится лай собаки и шум только что начавшегося дождя. — Две вещи, запах которых можешь почувствовать. На кухне Джулия варит кофе, так что аромат жареных зерён летает по первому этажу. От Эндрю немного пахнет варёной картошкой, чтобы почувствовать этот запах лучше, Джастин наклоняется через спинку дивана, на котором тот сидит. Эндрю смеётся. — Одна вещь, которую он может попробовать. Он слизывает со стакана капли воды.       Эндрю говорит: — Я бы мог принести тебе поесть. — Я фундаментален. — Я понял, что ты делаешь, — улыбается Стилз. — Я бы принёс тебе то, что ты мог по-настоящему попробовать. — Я не должен говорить, когда нахожу себя в пространстве. — Ты можешь говорить, — хмурится Эндрю. — У этого процесса нет определенных правил. — Нет, — садится Джастин. — Тогда мне придётся начинать сначала и искать новые вещи. В этом доме не так просто найти пять вещей.       Стилзы не так давно переехали в дом и сделали ремонт. В прихожей стены все ещё были голые, в гостиной стояла не вся мебель. Эндрю и Джулия собирались закупиться в Нью-Йорке, но произошедшее заставило их вернуться в Конкорд. — Я выгляжу сумасшедшим? — Совсем немного, — шутит Эндрю. — Тебе лучше стало? — Нет, но мне больше не хочется крушить все вокруг. — Не стоит тебе этого делать. Мы только переехали. — Зря мы подружились, — Джастин снова прижимает к себе подушку. — Ты перестал быть моим психиатром. — Я всегда был твоим другом. — Я все вспомнил, — вдруг произносит Джастин. Это выбивает Стилза из колеи. — Я не знаю, как это случилось. Ко мне просто пришло это видение. — Вспомнил что? — Почему я стал таким.       Он не должен смотреть в глаза своему психиатру, потому что знает, с этого самого момента он будет находиться под строжайшим контролем. — Ты можешь рассказать мне, что случилось? Тогда я смогу тебе помочь.       Джастин смотрит куда-то вниз, но его взгляд не сфокусирован, поэтому перед глазами все плывет, так же, как и в его голове. Воспоминания, склеивающиеся в одну картинку, кадры из его жизни, словно из фильма. И вот он сидит в первом ряду, давится сухим попкорном, боится чьего-то громкого смеха на задних рядах и закрывает глаза на страшных моментах. Но это жизнь, а не зал кинотеатра, поэтому он не мог скрыться от пугающих его моментов. Он уже пытался бежать от них целых семь лет, но они, наконец, его догнали. И он понимает, чтобы справиться с этим, чтобы понять, что страшное позади, а все рано или поздно заканчивается, нужно открыть глаза. И он смотрит прямо на Эндрю и говорит ему о том, как он был напуган, как чувствовал спиной холод железных шкафчиков, как ему не хватало дыхания и он давился своими слюнями, как он стоял в темном шкафу, а под его ногтями оставалась содранная с его же рук кожа. Он вспоминает этот леденящий ужас, пронизывающий его от макушки до пяток, заставляющий его дрожать, как струну, по которой проводят пальцами. И он, конечно, боится, что его могут убить, перерезать ему горло острым коньком. Он боится боли, он знает, что боль может его убить.       Пока Джастин рассказывает это все Эндрю, то остается абсолютно спокойным, его голос даже не дрожит. А вот Стилз, наклонившись чуть вперед, хмурится и пытается найти слова, но у него плохо получается. Когда Джастин договаривает, мужчина сидит некоторое время молча, так что история застывает над их головами и растворяется в воздухе с голосом Джастина: — Почему я вспомнил это только сейчас? — То, что случилось с тобой, когда ты был ребенком так сильно повлияло на тебя, что ты закрылся в себе, «запечатал» это воспоминание внутри, но оно ведь все время напоминало о себе. Это проявлялось в панических атаках, в кошмарах, в постоянной тревоге, в том, что тебе казалось, будто кто-то все время за тобой наблюдает. Все это время, эти семь лет, ты пытался избавиться от этих чувств, но так как ты не знал, от чего они возникают, ты не мог избавиться от них навсегда. Единственное, что могло их «распечатать» — стрессовая ситуация. Сейчас ты испытываешь настолько сильный стресс, что твой организм отказывается хранить в себе эту огромную и жуткую информацию, ты просто устал… — Но было куча случаев, когда я был просто вне себя… — Депрессия и тревога — всего лишь симптомы твоего расстройства, Джастин. То, через что ты проходишь сейчас, заставляет тебя буквально взрываться внутри себя. Ты понимаешь, о чем я говорю? Ты перестаешь справляться, потому что ты переживаешь слишком много и думаешь слишком много. У тебя была психогенная амнезия, но в обычных случаях она длится не долго. Это всего лишь защитная реакция организма на произошедшее. Когда я учился в колледже, наш преподаватель рассказывал о случаях, когда пациент, страдающий этим расстройством, на время терял память, но это начиналось так же внезапно, как их заканчивалось. Твои родители не сразу обратились за помощью, прошло четыре месяца. И я думаю, что за это время ты успел разделить себя на «до» и «после». Ты пытался сдержать в себе воспоминания об этом дне, поэтому ты стал испытывать агрессию, тревогу, этот вечный страх. Ты был маленьким, конечно, ты многого не понимал. Но сейчас ты снова проходишь тот же этап, точно такой же стресс и страх за свою жизнь, какой-то звук, какое-то имя могло подтолкнуть тебя на «распечатку» твоих воспоминаний. Ты избегал каждого громкого звука — хлопанье шкафчиков, крик, шум голосов, фейерверки. Ты впадал в панику, когда слышал вокруг себя громкие звуки. Всё накатывалось как снежный ком. И сейчас он стал таких огромных размеров, что ты просто не выдержал. — Я взорвался. — Я могу дать этому лишь такое объяснение. Я не помещал тебя в стрессовые ситуации, не вызывал у тебя никаких тревожных факторов, потому что боялся, что твой детский, неокрепший организм не выдержит этого. Твои родители запретили мне заставлять тебя вспоминать, что произошло. Я помню, как твой отец сказал мне, что я должен поддерживать в тебе жизнь, а не разрушать тебя разговорами, которые ни к чему, в итоге, не приведут. Тебе тогда только исполнилось одиннадцать лет. — Почему он сказал это? — Джастин теряет слова. — Они заметили, что что-то не так, когда Брэд нашел тебя в ванной всего в синяках и кровоподтеках. Они так боялись за тебя, что не хотели, чтобы ты снова калечил себя. Я не мог так это оставить! — Эндрю разводит руками. — Я пытался заставить тебя вспомнить, но так, чтобы не прибегать к радикальным методам. Ты помнишь, что я спросил у тебя в нашу первую встречу? Ты сказал, что ты хочешь умереть. Тебе было десять, Джастин! И в том возрасте ты уже четко понимал, что такое смерть, но ты ее не боялся, ты боялся жизни, того, что заставляет тебя бояться. Это было невероятно, в самом плохом смысле этого слова. Я был растерян, а ты напуган, я думаю, поэтому мы смогли с тобой быстро найти общий язык. Мы оба не понимали, что происходит, — он пытается улыбнуться, но сам готов разреветься. — И поэтому я старался поддерживать в тебе эту жизнь, даже если ты ее ненавидел, если она казалась тебе ужасной, я говорил с разными психотерапевтами, и все они повторяли лишь одно: «он вспомнит сам». Ты сделал это. — Если бы не смерть Хейли, — он останавливается на секунду. — Если бы не все произошедшее, я бы ничего не вспомнил? — Ты ведь не возвращался на тренировки по хоккею, тебе так же было плохо, когда ты присутствовал на играх, ты ненавидел Калеба неосознанно, боялся Маркуса неосознанно. Ты избегал ситуаций, в которых чувствовал похожий стресс. Но сейчас эти ситуации не зависели от тебя, поэтому ты не мог просто так от них исчезнуть. И я думаю, что да, если бы не случившееся, ты бы мог и не вспомнить о произошедшем. Только если после совершеннолетия ты бы мне не позволил внедрить тебя в стрессовую ситуацию. Пойми, ты разделил самого себя на две части, одну часть, испуганную и потерянную ты оставил в своей комнате, в этом углу, вторую часть, себя самого, ты держал внутри. Ты просто отцепил от себя плохие воспоминания, но ведь они мучили тебя все время. И теперь я могу поставить тебе еще один неутешительный диагноз, Джастин. Локальная диссоциативная амнезия. Это единичный случай, происходящий при посттравматическом расстройстве. — Что это значит? — у парня перехватывает дыхание. Беспокойство в его груди вырастает с каждой секундой, но после принятого успокоительного оно не вырастает до огромных размеров, что позволяет ему держать себя в руках. — Множественные личности? Шизофрения? — Нет! — восклицает Эндрю. — Ты полностью контролируешь себя, ты осознаешь потерю памяти, но ты просто не можешь с ней справиться. Слушай внимательно, — он снова наклоняется вперед. Голос его серьезный, дыхание медленное. — Ты не имеешь контроля над тем, что «сидит в углу твоей комнаты», оно просто там есть, как напоминание о произошедшем. Это не твоя личность, Джастин, это не ты, это всего лишь воспоминания, которые ты от себя неосознанно оторвал. И это не ты его заложник, а, скорее, он — твой. И сейчас я абсолютно уверен, что когда ты вернешься домой, ты больше ничего не почувствуешь. Ты никого не найдешь, Джастин, потому что ты наконец принял эту свою часть, позволил ей взять над тобой контроль ненадолго. — Но ведь я не всегда Это чувствовал. — Вспомни, когда ты видел Это. У тебя все есть в дневниках, так? После какого-нибудь стресса, после долгого переживания. — Я взорвался, — снова повторяет он и замечает, что это слово начинает терять свой смысл. — И что теперь? Я все еще болен, — скулит он. — Я чувствую эту тяжесть, — он сжимает в кулаки ткань своей кофты. — Когда мы знаем, что произошло, мы сможем избавиться от этого. Теперь я не буду поддерживать в тебе жизнь, Джастин, теперь ты будешь жить, по-настоящему. — Все это время, когда я принимал таблетки, когда я делал упражнения, чтобы избавиться от панической атаки, все время, когда я пытался понять, что со мной происходит, как с самим собой бороться, все это было так не важно. — Лечение было важно. — Я бы покончил с собой, — он закрывает лицо ладонями. — Я всегда хотел это сделать. — Джастин, — зовет Эндрю дрожащим голосом. — Слышишь меня? Пожалуйста, посмотри на меня, — но он этого не дожидается. — Ответь на вопрос, который я сейчас тебе задам. Ты заставил себя выплюнуть таблетки, которыми хотел отравиться. Почему ты это сделал? — Я испугался.       Эндрю Стилз садится перед Джастином на карточки, убирает от лица его ладони и держит в своих руках. Эндрю Стилз спрашивает совершенно спокойно: — Что ты чувствуешь? — Разочарование. — Чего ты боишься? — Того, что не могу справиться с собой. — Ты хочешь умереть? — Нет. — Ты разочарован в себе? — Да. — Почему? — Эндрю, — Джастин поднимает на него глаза. — Мне кажется, что это я ее убил.

***

      У Лекса в машине играют Грин Дей, к которым он пристрастился в последнее время. Но если Лекс всегда подпевал любой музыке, даже Бритни Спирс, которую ненавидел, то тогда он сидел совершенно спокойно, положив руки на руль. Пальцы у него немного дрожали. — Ты чего? — спрашиваю я, пристегиваясь. — Не знаю, — отвечает Лекс, озираясь, а я стараюсь следить за его взглядом. — После аварии не могу ездить спокойно. — Сейчас мы не пьяны, — я пытаюсь его успокоить, но он все равно нервничает. — Все будет в порядке, заводи уже.       Лекс поворачивает ключ, машина начинает рычать, и мы срываемся с места под «Дай мне обезболивающее»*. Я смотрю на длинную темную дорогу, на небо, затянутое тяжелыми тучами, но мне это не напоминает ночь аварии. Я пережил это, что было странно, я просто переступил через ночь, когда мы чуть не погибли, будто в этом не было ничего особенного. Наверное потому, что смерть для меня всегда была тем, чего я хотел достичь, но не мог. Я ненавидел себя за свои мысли, но ведь я сам пытался до нее добраться. Аарон и Лекс все еще тряслись при упоминаний аварии, боялись водить машину и ездили всегда пристегнутыми, больше не пользуясь правилом для крутых, но глупых парней, которые игнорируют ремни безопасности. Хотя Аарон не так сильно на это реагировал, потому что в момент столкновения спал и совершенно ничего не почувствовал. А вот Лекс, я думал, понимал свою вину. Ведь это не я не справился с управлением. Это он прожег в моей руке дыру.       Лекс что-то говорит, щелкает зажигалкой тысячу раз, но я не успеваю уследить за его мыслями, поэтому переспрашиваю, что заставляет его нервничать, но меня это забавляет. Лекс просит достать зажигалку из бардачка, потому что газ в другой закончился. Я открываю бардачок и сую туда руку. — Это что, диск Спайс Гёрлс? — хмыкаю. — Мамин, — выдыхает Лекс, выворачивая руль. — О, не ври мне, я хочу я хочу я хочу, а ты расскажи мне чего ты хочешь на самом деле**, — я начинаю скакать на сиденье и смеяться, но Тёрнера злит мое хорошее настроение. — А это… Паника? — я вытаскиваю из бардачка новенький сиди «Пороки и добродетели»***. — Разве ты не подарил его Хейли? — Да, — он чешет затылок и смотрит в зеркало заднего вида, но только не на меня. — Почему он здесь? — я стаскиваю пленку с диска, а потом лезу снова в бардачок. — Тёрнер, здесь нож. — Знаю, — спокойно говорит Лекс, а потом смеётся. — Объясни мне. — Я же говорю, что мама иногда пользуется моей машиной. Посмотри, он ведь не распечатан. На нем даже наклейка есть из Икеи. — Твой бардачок похож на музей современного искусства. — Одно барахло? — его настроение, наконец, улучшается.       Большие ворота высокого забора были раскрыты, а за ними — куча припаркованных машин. Мы оставляем маленький Цивик рядом с чьим-то Мерседесом, и Лекс завистливо цокает, рассматривая свое отражение в отполированных дисках машины. Он щелкает зажигалкой просто так, а какие-то девушки, выходящие из дома, ее отбирают и начинают смеяться. — Верни, — говорит он одной из них. — А то что? — она была уже пьяной, впрочем, как и ее подруга. Я скривился, и она заметила это. — Какие мы нежные. — Господи, — Лекс закатывает глаза, хватает девушку за запястье и выкручивает ей руку. Зажигалка выпадает из ее ладони, а сама девочка заливается слезами. — Не слишком жестко? — спрашиваю я, одновременно удивляясь и нервничая.       Лекс пожимает плечами, и мы заходим в дом. В нос сразу бьет запах пота и пива. Мы с Лексом почему-то смеемся, проходим на кухню, точно зная, где можно искать наших друзей. Они оказываются там. Аарон сидит на барной стойке, хлопает Шину Оллфорду по затылку, а тот его — по щеке, так что они завязывают шуточную драку. — Прекратите, девочки, — Тёрнер пожимает руку Шину. — Лекс сегодня не в духе, — кидаю я Аарону, а он пожимает плечами. — Моя сестра искала тебя. — А где она? — у меня моментально пересыхает во рту. — Не знаю, — снова пожимает он плечами. — Мы договорились, что я не буду за ней следить этим вечером. Наверное, она с Марго.       Я разворачиваюсь на пятках и буквально сталкиваюсь нос к носу с Оливером Хоггартом и Кентом Чандлером. Оливер жмет мне руку, а его дружок недовольно хмыкает, но я не обращаю на него внимания. — Мне казалось, придурков на эту вечеринку не пускают, — кидает Кент. — Тогда почему ты здесь? — парирует Аарон.       Я прорываюсь через них и выхожу в коридор. Мне не понадобилось много времени, чтобы найти Хейли. Она сидела на лестнице и разговаривала с Николь Гарнер.

***

— Почему ты так думаешь? — Эндрю сжимает его ладони, так что Джастин дергается и вырывает их. — Потому что что-то нарушено, а я не могу понять, что. Потому что я уже причинял ей вред. Это все вранье. Вранье. — О чем ты говоришь? — Эндрю поднимается на ноги, достает из кармана штанов мобильный телефон и, не смотря на экран, набирает смс. — Я врал обо всем.       Он чувствует, как по его спине текут капли пота, а голова начинает кружиться, так что ему приходится хвататься за края дивана, чтобы не упасть. Ноги немеют, тошнота подступает к горлу со всеми невысказанными словами, а по рукам проходит электрический ток. Его трясет, а вокруг все плывет. Свет от лампы становится желтым мазком в размазанной картине; он больше не видит Эндрю, слышит его голос отдаленно, будто находится под водой. На секунду ему так и кажется, что его окунули в холодное озеро, потому что он мокрый от пота настолько, что его кофта прилипает к телу. Он глотает воздух, но уже тонет внутри себя.       Вспышки воспоминаний мерцают перед его глазами, но он не может ничего рассмотреть. Ему нужна помощь. Ему нужна помощь.       Ему нужна

***

      В доме людей еще не так много, поэтому мне удается свободно передвигаться. Я прохожу мимо ребят, с которыми у нас общие занятия, они весело здороваются со мной, но мне словно не до них, потому что я не с первого раза слышу, как меня подзывает к себе компания знакомых парней.       Джейсон Нилан держит сигарету в зубах и проводит ладонью по волосам, прежде чем протянет ее мне, чтобы поздороваться. — Как ты? — спрашивает он, но в ту же секунду включается музыка, так громко, что я от испуга пригибаюсь. Джейсон смеется. — Ты случайно не знаешь, будет ли здесь Калеб? — Нет, — говорю я, а сам смотрю на Хейли, которая меня не замечает. Я открываю рот от удивления, но вспоминаю о Джейсоне. — Мы же с ним, вроде как, враги. — Да, знаю, — он снова смеется. — Я часто вижу их с Лексом, поэтому подумал… — С Лексом? — перекрикиваю я музыку. — Ты что, о лед головой ударился? Завязывай с хоккеем, Джейс.       Он смеется. Со мной здоровается Рик Отис, с которым у нас Общая основа биологии, но я не слышу, о чем он спрашивает. Это не из-за музыки, мне просто не интересно. Я смотрю на Джейсона. — Где ты их видел? — Ты же знаешь, что мать моя в Волмарте работает, — кричит он, а я киваю. — Там их и вижу, когда заезжаю к ней. — Что? Почти у Промброка? — До него еще пара километров, но да. — И чем они занимаются?       Джейсон опять смеется, а мне хочется ему врезать. — Один раз они сильно повздорили… — Джи!       Я оборачиваюсь на знакомый голос, и все мое тело немеет. Передо мной стоит Хейли с короткой стрижкой, заправляет локоны за ухо и улыбается такой широкой улыбкой, что за щеками почти не видно глаз. — Ты подстриглась?       Она кивает. Я разглядываю ее, задержав дыхание. На ней толстовка Калеба. Такая же есть у Аарона. В такой же сейчас стою я. На наших синих толстовках белыми буквами напечатано название хоккейной команды. Даже если я ненавижу хоккей, я все равно все время краду худи у Аарона, а он злится. Даже если я ненавижу Финча, мне все равно, что он ходит в такой же толстовке. Но мне не все равно, что Хейли продолжает носить его вещи. Она кричит, потянувшись на носочках к моему уху: — Нам нужно поговорить.       Я чувствую, как сзади на меня кто-то запрыгивает и давит мне на шею. По мерзкому запаху дезодоранта и ментоловых сигарет понимаю, что это Лекс. Хейли отступает на шаг, а я хохочу, как ненормальный, потому что в эту же секунду на нас налетает Аарон. Он кричит слова незнакомой мне песни, которая своими басами сотрясает стены дома. Улыбка Хейли больше не такая яркая, сама она сливается с толпой, и я уже не могу до нее добраться. Я оборачиваюсь к Лексу, смеясь, чтобы дать ему пинка, но останавливаюсь. В дверях дома появляется Калеб, а за ним, шатаясь, Маркус Финч.       Людей становится так много, что я уже не различаю лиц. Лекс додумывается снять с себя серое пальто и кидает его куда-то на диван, Аарон протягивает мне бутылку пива. Калеб Финч поднимается по лестнице на второй этаж. Джейсон Нилан медленно идет за ним.

***

— Я в порядке, — проговаривает Джастин, шевеля опухшим языком. — У меня помутнение, слышишь меня? Ало? Ты меня слышишь?       Он чувствует, как на его плечо ложится ладонь. По телу Джастина проходят мурашки. — Почему это происходит? — Что ты чувствуешь? — Эта гребанная вечеринка! Ты мне что-то дал? Какие-то таблетки? У меня кружится голова! — Это Индерал, Джастин. Он не опасен. — Тогда почему мне кажется, что я умираю? — Все в порядке, тебе нечего бояться, — говорит Эндрю где-то слева.       Джастин засовывает два пальца в рот, но Стилз хватает его за запястье, не давая вызвать парню рвотный рефлекс. — Пожалуйста, хватит, — он хнычет, слюни текут по подбородку, а Эндрю обнимает его за плечи. — Я не хочу вспоминать. — Мы должны были сделать это раньше, — говорит Эндрю. — Почему? — слезы льются по его щекам и капают на джинсы. — Почему ты делаешь это? — Сейчас приедет твой отец. Пожалуйста, не сопротивляйся, Джастин. Ты был не в себе. — Я не хочу вспоминать! — орет он, вырываясь.       Он сидит на полу, чувствуя спиной сиденье дивана, как слепой котенок вертит головой, потому что зрение его пропадает. Все вокруг размазано, цвета тусклые, будто мертвые, будто он смотрит на комнату под инверсией. Его тошнит и его бьет озноб. Он судорожно начинает щупать все вокруг себя, но ему ничего не помогает. — Кто тебе давал Прозак?       Джастин качает головой. Он знает, от чего ему так плохо. Он знает, почему Эндрю всегда так тянул с таблетками.

***

      Очень много голосов звучат одновременно и вслушаться в чей-то разговор становится невозможно, так что я просто сижу на спинке дивана, отвлекаясь то на Шина, то на Терри, которая явно со мной заигрывает, потому что все время прижимается ко мне. Когда я вижу Марго, прорывающуюся к нам через людей с ней здоровывающихся, я слетаю с дивана и бросаюсь в её объятия. Первые несколько секунд она сопротивляется, но затем обмякает в моих руках, и мы уже танцуем под эту жуткую «Бестолковую болтовню».**** Она поёт: «О, Дэнни поц, он водку пьёт, он виски пьёт» и совершенно не попадает в ритм. — Ты не знаешь, где все? — спрашивает она во время второго куплета. — Мы скакали тут с Аароном и Лексом, — киваю я. — Потом Аарон увидел Лайзу и пошёл её охмурять, а Лекс растворился в толпе, как таблетка шипучая. — Что насчёт Хейли? — кричит она. — Ищу её целый вечер. — Не знаю, — я кручу Марго в танце, и она заливисто смеётся. — Нам так и не удалось поговорить. А ты, я смотрю, уже не хочешь мне голову открутить. — Хейли мне все объяснила, так что я не могу на тебя злиться. — То есть, если бы не она, ты бы не устраивала мне этот бойкот? — Я просто защищала свою подругу. — От чего? Я так и не знаю, почему в ваших кругах я числюсь то ли маньяком-насильником, то ли шизофреником с несколькими личностями. — Ты серьёзно не помнишь? — она округляет глаза. — Я много чего не помню. — А имя своё? — откуда-то к нам прилипает Аарон. — Помню имя нашего президента. — Сойдёт, — улыбается он, осушая красный стаканчик с пивом за один глоток. — И какое же? — Теодор Рузвельт? — Нет! — кричит Марго. — Но он же был нашим президентом. — Он прав, — говорит Аарон. — Вы случайно Лайзу не видели? — Объявляется охота на заек, — говорю я Марго, а та закатывает глаза, на что Аарон немного обижается. — Смотри, чтобы эта зайка тебе потом лапами по голове не настучала. — Ты плохо меня знаешь, Луин, — ухмыляется Аарон. — Достаточно, чтобы начать сочувствовать Лайзе. Поищи её во дворе. — Так и сделаю! — он чмокает Марго в щеку и скрывается между телами.       В ту же секунду Марго отцепляется от меня и показывает пальцем на второй этаж. Я поднимаю голову. Хейли машет нам рукой, облокотившись о перила. — Я первый! — кричу, треплю Марго за щеку и прорываюсь через людей вперед.

***

— Почему оно так действует? — он лежит на диване, закрыв лицо ладонями. — Взаимодействие с твоим гребанным Прозаком, — Эндрю меряет шагами комнату. — Я же запретил тебе его принимать. — Он помогал мне. — Нет! — почти выкрикивает он. — Он делал тебя зависимым. Где ты его брал? Отвечай сейчас же! — У Хейли. — Она продавала наркотики? — Я не знал, что это наркотик, — он делает паузу. — Ей нужны были деньги.

***

      Я поднимаюсь за Хейли наверх и жду, пока она даст мне хоть какой-нибудь знак, но вместо этого она идет дальше по коридору и сворачивает в одну из комнат. Я много раз был в доме у Марго, но лишь однажды в ее комнате, и знал, что тогда мы направлялись точно не туда.       Это была довольно большая комната, больше, чем моя собственная. Обычная спальня, возможно, гостевая, потому что на кровати лежало постельное белье, не было абсолютно никаких признаков жизни, ни книг на тумбочке, ни вещей в комоде. Этой комнатой не пользовались, но тогда мы стояли с Хейли в ее центре и почему-то улыбались. — Как тебе вечеринка? — она села на кровать и нажала ладонью на матрас. — Не знаю, я еще не очень пьян, — я говорил осторожно, потому что не знал, обижается на меня все еще Хейли или нет. — Что будешь делать на каникулах? — Чего ты хочешь? — прозвучало грубо, но я не исправился. — Я хочу все расставить по полочкам, прежде чем уеду. — Уедешь? — я хмурюсь, засовывая руки в карманы джинс и стараюсь держаться ровно, потому что вторая бутылка пива, наконец, дала по мозгам. — У меня большие проблемы, Джастин, — она не смотрит на меня, что заставляет меня понервничать. — Это давит на меня, я больше не могу тут жить. Я хочу уехать сегодня же. — Ты что, смеешься что ли? — Разве похоже? — она поднимает на меня взгляд, злой и холодный. — Сегодня ведь первое апреля.       Я сажусь перед ней на корточки и осторожно кладу ладони на ее колени. Она не шевелится, наблюдает за каждым моим действием и вздыхает: — Я хотела попрощаться. — Ты пьяна? — Я не пью. — Тогда что творится в твоей голове? — Много всего! — вскрикивает она. — И это не дает мне спокойно жить. Самое ужасное, что я не могу тебе признаться, что происходит, потому что это не только моя тайна, Джастин, — она резко понижает голос. — Мне нужно сбежать. И я хочу, чтобы ты оказал мне услугу.       Я не отвечал и ждал, пока она снова заговорит этим беспокойным голосом. Я дотрагиваюсь до ее коротких волос, дотрагиваюсь до ее скул, и она позволяет мне делать это, что немного обескураживает. — Ты должен пообещать, что когда все закончится, ты найдешь меня. — Я не понимаю, Хейли, — фыркаю я, мне до ужаса не интересны ее фантазии. — Что именно происходит? — Я сделала то, что не должна была, совершила много плохих дел, от которых я просто не могу избавиться. У меня ощущение, что я вся в грязи, что мое тело больше не принадлежит мне, как и мой разум. И это пугает. — Почему ты не расскажешь мне? — Потому что я уже все решила, а впутывать тебя я не хочу. Знай, что я закончила то, что начала, но я чувствую себя просто ужасно. Ужасно, потому что я изначально выбрала не ту дорогу. — Это связано с Калебом? — она качает головой. — Я хочу помочь тебе. — Ты окажешь мне помощь только в том случае, если пообещаешь приехать за мной. Я скажу адрес только Аарону, тебе и родителям. — А как же Марго? Лекс? Не дури, Хейли. Что ты вбила себе в голову? — я держу ее лицо в своих ладонях. Мы так близко, что я вижу в ее глазах свое отражение. Испуганный, маленький. — Куда ты поедешь? — В Алабаму, конечно, — она улыбается, но в ту же секунду из ее глаз начинают литься слезы. — Мне так жаль, Джастин.       Я смотрю на нее вопросительным взглядом, вытираю ее слезы вперемешку с черной тушью большими пальцами. Снизу музыка бьет так сильно, что лампа на прикроватной тумбочке начинает трястись. Я узнаю любимую песню Хейли. И она начинает тихо подпевать: — Я чувствую в себе какую-то незавершенность [*5].       Кажется, внизу что-то бьется, слышится смех и громкий неразличимый клич, а мы с Хейли сидим в нашем маленьком убежище, смотрим друг на друга и пытаемся произнести слова, которые боялись произнести так долго. — Я просто не могу здесь больше находиться, — говорит она, всхлипывая. — Это не из-за Калеба, не из-за тебя или еще кого-то…нет…не из-за…просто… — Почему сегодня? — Потому что ничто из того, что ты скажешь, не сможет меня остановить, — подпевает она Джерарду Уэю, что смешит ее. — Помнишь первый концерт, на котором мы побывали? — Да. — Пообещай, что приедешь. Хотя бы ради этих воспоминаний, потому что я ненавижу то, чем стала, я так скучаю по тому, кем я была раньше. — Я обещаю. — Ты сейчас черно-белый, Джастин. Как старые немые фильмы, как плитка в метро, как тексты песен. — А ты? — А я какое-то разбитое зеркало. — Это не так. — Слушай, — вздыхает она. — Я прощаю тебя после того, что произошло на моем дне рождения, потому что виновата в этом сама. Но я никогда не хотела отомстить Калебу с помощью тебя, все, что я делала и говорила, было из настоящего чувства. Мне очень сложно ему следовать, понимаешь? Но я могу постараться. Именно поэтому я здесь с тобой, жду, пока ты хотя бы поцелуешь меня, потому что эта вечеринка просто ужасна. Потому что это мой последний день.       И мы целуемся так долго, пока не онемеют губы и дыхание не начнет сбиваться.       Внизу играют Соник Юс. Я отвлекаюсь всего на секунду, чтобы взглянуть на лицо Хейли, на ее закрытые глаза и приоткрытые губы, из которых вырывается стон. Я снова целую ее.       Она пропевает: «пора возвращаться», а я улыбаюсь, притягивая ее к себе. Становится так жарко, что уже невозможно дышать.       Хейли прижимается ко мне, дрожа, царапает мои плечи и утыкается носом в мою шею. Ее щеки и губы соленые. Ее тело в моих руках такое маленькое и хрупкое. Я так сильно в нее влюблен.

***

— Почему ты думаешь, что убил ее? — Я не думаю, — он все еще лежит, зажмурив глаза. Внизу живота приятно тянет, а в его голове играют эти резкие обрывки песни: «но зачем же ты растворяешься в темноте в последний момент?»[*6] — Ты сказал это, — продолжает нервничать Эндрю, ходя по комнате. — Я не говорил. — Это все действие таблеток, — доносится откуда-то голос Джулии. — Посмотри, до чего ты его довел! Он же весь в поту и трясется. Господи, — она щупает лоб Джастина холодной ладонью. — Зачем ты дал ему эти таблетки? — Это они меня заставили, понимаешь? — Эндрю останавливается у окна. Он обеспокоенно глядит на пустую улицу. — Этот судебный психолог, следователь, прокурорша, которая не на стороне Джастина, потому что считает его «сомнительным персонажем». Видите ли, он болен, — Эндрю поворачивается к жене. — Индерал не опасен. Если бы не таблетки, которые я запретил ему принимать, такого действия бы не было. Но он начал все вспоминать, поэтому я не дал ему вызвать рвотный рефлекс. — Он же не подопытная обезьянка! Если он не мог вспомнить все раньше, значит были причины, — Джулия сжимает обмякшую ладонь Джастина. — Вы только мучаете его. — Не думаю, — кивает Эндрю.       Глаза Джастина крепко закрыты. На его губах сияет улыбка.

***

— Сегодня я завалю Лайзу, — Аарон танцует, подняв руки вверх и двигая тазом, что смешит нас с Лексом настолько, что мы сгибаемся пополам. — Она-то знает об этом? — Лекс падает на траву, а я ложусь рядом с ним.       Вокруг нас носятся люди, а музыка даже на улице остается громкой. — Так холодно, — дрожит Лекс, выдыхая сигаретный дым в темное небо. — Я где-то пальто оставил, ты не помнишь? — Да хрен с ним, — говорю я, смотря на пьяного Аарона, вытанцовывающего вокруг нас, будто он вызывает дождь, как вождь какой-нибудь. — Настоящее счастье творится перед нами. — Не счастье, а слабоумие, — Лекс приподнимается на локтях. Его трясет. — Мне нужно найти пальто. — Но ведь не так холодно, — я тоже поднимаюсь, отряхивая толстовку от травы и земли. — Нет, — Лекс еле стоит на ногах. Он сжимает посиневшими губами сигарету. — Ты в норме? — спрашиваю я, а потом кричу Аарону, чтобы тот подхватил падающего, как Пизанская башня, Лекса. — Кажется, что-то было в пиве, — он харкает, почти что попадая на мои кроссовки. — Я вызову такси. — Чувак, — Аарон и сам еле стоит на ногах, поэтому я усаживаю их на один из лежаков. — Нихрена не прикольно.       Мимо нас, смеясь, проходит какая-то парочка. Я отбираю у Лекса сигарету, кидаю ее на каменную дорожку у бассейна и тушу носком кроссовка. Лекс встает и, шатаясь, уходит в дом. Я оглядываюсь, но не нахожу Аарона. Какая-то девчонка рядом говорит мне, что он пошел за нашим другом.       Происходит так много всего, столько действий, что я не успеваю за всем следить. Я трогаю плечи, оттянув воротник толстовки, и чувствую под подушечками пальцев царапины. Я улыбаюсь. Я улыбаюсь так широко, что начинают болеть скулы.       Я ложусь на лежак, который по непонятным причинам Марго решила выставить во двор, хотя никогда не делала так на вечеринках, смотрю в звездное небо и глубоко дышу. Я все время улыбаюсь, совсем не чувствую усталости. Моя толстовка пахнет духами Хейли.       Не знаю, сколько проходит времени, но сменилось уже несколько песен, прозвучало много слов вокруг, кто-то разбил садового гнома, кого-то столкнули в бассейн, кто-то подрался и двое девушек чуть не переспали прямо рядом со мной на соседнем лежаке. Людей было так много, что иногда мне становилось тяжело дышать.       Хейли села рядом со мной прямо тогда, когда громкий сигнал чьего-то автомобиля заставил меня трястись. Она протянула мне красный пластмассовый стаканчик, и я сделал глоток, поморщившись. Она обнимает меня, когда я сажусь. От ее толстовки пахнет сладкими духами и потом, в ее руках — бутылка пива, хотя Хейли никогда не пьет. Я утыкаюсь носом в ее волосы. — Почему ты подстриглась? — Я хочу все изменить. Это же можно считать первым шагом?       Я отстраняюсь и внимательно смотрю на нее. Красная помада на тонких губах, в ярких зеленых глазах блестят огоньки гирлянд, развешенных по деревьям и аккуратно подстриженным кустарникам. Хейли улыбается, целует меня, но быстро отстраняется, словно боится, что кто-то заметит. Но всем вокруг плевать, они слишком пьяны, чтобы что-то замечать. — После того, что у нас было, — начинаю я. — Может быть, ты останешься? — Я уже точно решила, — говорит она, прижимаясь ко мне. Я жадно глотаю ртом воздух, и Хейли берет меня за руку. — Что это? — я широко раскрываю глаза.       У ее большого пальца нахожу маленький ожог, который не замечал раньше. — Николь случайно… — прочищает она горло. — Все хорошо. Мне кажется, ты замерз. — Что? — ухмыляюсь я. — Ты около часу тут лежишь. — А ты очень умело переводишь темы, — я смеюсь, а она только выдавливает из себя улыбку. — Проводи меня до машины, ладно? Я вернусь домой, соберу вещи. — Мы встретимся с тобой? — Ты пообещал, — теперь она улыбается по-настоящему. — После того, что между нами было, ты просто обязан сдержать обещание.       Я обнимаю ее за талию, а внутри меня все переворачивается и затягивается в тугой узел так, что мне сложно дышать, но я этому безумно радуюсь, и мы идем через дом к главному входу.

***

— Что с ним?       Тревожный голос отца наполняет комнату, а запах дорогого одеколону бьет в нос, так что Джастин открывает глаза. Брэд нависает над ним, щупает лоб, холодные руки, легко бьет его по бледным щекам. В глазах мужчины — страх, непонимание. Сколько раз он находил сына в бессознательном состоянии, сколько раз он замечал на его животе ровные полоски порезов, сколько сотен раз успокаивал его и говорил, что все обязательно наладится? Он всегда боялся за Джастина, но никогда не жалел его, не злился, потому что как он мог бросить своего ребёнка? В отличии от миссис Бибер, которая могла притвориться, что все в порядке, которая устала быть спасательным кругом. Но ее ведь можно было понять — она всегда мечтала о другом. Но даже если мистер Бибер не был прекрасным отцом, он старался. Бросил пить, позволял сыну многое, защищал его от директора и полицейских, занимался его делом и почти всегда был на его стороне. И хотя Брэд каждый раз боялся оставлять Джастина дома одного, старался следить за его настроением, иногда он не выдерживал. Джастин помнил, как его отец бьет его, увидев новые порезы, как он кричит на него, потому что Джастин что-то снова натворил. И причиной всему был лишь страх. Страх за своего единственного сына. — Из-за смешивания препаратов у него выработалась брадикардия. — Что это значит? — голос мистера Бибера твердеет. — Эндрю, говори понятным языком! — То, что таблетки сильно подействовали на сердце. Я ждал тебя, чтобы вызвать врача. — Почему ты сам это не сделал? — орет Брэд, вытаскивая телефон из кармана пальто. — Ждал, пока он совсем отключится? Ты что, с ума сошел? — Не кричи, Бибер, — Эндрю сжимает пальцами переносицу. — Он всю вечеринку вспомнил, абсолютно всё вспомнил. От чего он получил диагноз, как и когда это было. Я все записал, — он кивает на блокнот, лежащий на маленьком столе. — Ему нужно серьезное лечение. — Серьезное лечение? — мистер Бибер застывает с телефоном в руке. — Какой диагноз ты ему поставил? — он хватает блокнот быстрее, чем к нему приблизится Эндрю. — Расстройство личности? Амнезия? Что ты у него еще можешь найти? Рак желудка, опухоль мозга, шизофрению?! — Почему вы до сих пор не вызвали скорую? — в комнату возвращается Джулия с мокрым полотенцем, которое принесла, чтобы положить на лоб Джастину.       Джастин лежит, скручившись и уткнувшись носом в спинку дивана. Он не двигается и не отзывается на голоса взрослых. Он уже не в сознании.

***

      Меня несколько раз ударили локтями по голове, так что я решил тоже начать всех бить. Подростки бились в агонии под Кингс Оф Леон и их уже ничто не могло остановить, так что нам с Хейли тоже пришлось практически доскакать до выхода. — Мне нужно взять ключи у Лекса, я отвезу тебя на его машине, — кричу, а Хейли кивает и оказывается на улице.       Я встаю на табуретку в прихожей, чтобы где-нибудь найти бесцветную шевелюру Лекса, но у меня не выходит. Я спрашиваю каждого проходящего, не видели ли они этого бродягу, но все отрицательно качают головами. Значит, он уже уехал. Я спрыгиваю со стула и вдруг обнаруживаю у себя невероятное головокружение, так что хватаюсь за перегородку пальцами и считаю до десяти, чтобы прийти в себя, но я не успеваю, потому что резкая боль парализует все мое тело.       Я выплевываю кровь изо рта, наклонившись вперед и положив ладони на колени. Я снова выпрямляюсь и вижу, как кулак Калеба летит к моему лицу, но успеваю уклониться, так что он попадает в перегородку сзади меня. Я слышу, как лопается тонкая стена. У меня закладывает уши, так что я слышу крики девушек и громкую музыку так, будто нахожусь под водой. Я выплываю в ту секунду, как Калеб прижимает меня к стене. Мне удается выскользнуть, потому что он слишком пьян и неповоротлив. Я бью его в ответ, но не сильно, потому что меня толкают на пол. Маркус Финч нависает надо мной. От него воняет мочой и пивом, а еще мятной жвачкой, которую он выплевывает в мои волосы.       У меня начинается паника.       Не та паника, как при привычных панических атаках, но та, при которой я не могу владеть собственным телом, потому что руки и ноги мои обмякают, а вены в висках пульсируют так, что кроме крови я не слышу ничего вокруг. Маркуса Финча сбрасывают с меня, но я не могу встать. Невероятный страх окутывает меня, словно меня облили холодной водой из ведра, — резко, колюче. Кто-то помогает мне подняться. Я оглядываюсь — ни Калеба, ни Маркуса нет, зато куча глазеющих подростков вокруг, Марго, сбежавшая со второго этажа и абсолютная тишина. Я вытираю кровь, застывшую на подбородке, кашляю и, показав всем средний палец, выхожу из дома.       Я кричу: — Хейли!       Я ору так громко, что грудная клетка начинает болеть: — Ебанная Хейли Роббинс!       Парни и девушки, стоявшие у своих машин, оглядываются на меня, но мне плевать. В прямом смысле, потому что я сплевываю кровь на гравий, иду мимо машины Лекса, от злости царапая дверцу вонючего синего Цивика ключами от дома. Они все кинули меня на этой вонючей вечеринке, ушли, не сказав ни слова. Я так ненавидел их. Я так хотел, чтобы они почувствовали, как мне хреново. portishead — undenied       Я выхожу за пределы ворот. Подсчитываю, что от дома Марго до моего — сорок минут пешком. Я останавливаюсь на пару минут у входа в темный парк, через который нужно идти, перевожу дыхание и оцениваю положение: меня избили, я пьян до чертиков, я влюблен и зол, но я не хочу умирать, идя через парк, поэтому решаю обойти его. Дорога займет целый час. На улице становится холодно. Я начинаю трезветь. Голосовое сообщение 2 апреля 3:19 утра — Ну что же ты за сука, Хейли? Твой одноклеточный парень со своим бесхребетным братом только что напали на меня, даже не поздоровавшись и не объяснив ситуацию. Ну что за люди, скажи. А еще скажи мне, почему ты не подождала меня? Почему вы все, блять, сбегаете? Голосовое сообщение 2 апреля 3:21 утра — Я иду по улице, мне чертовски холодно, у меня изо рта хлещет кровь. Очень вкусно, Хейли, ты, тупая сука. Голосовое сообщение 2 апреля 3:23 утра — Не поеду я с тобой ни в какую Алабаму, если ты не заедешь ко мне домой, чтобы попрощаться. Это ужасно с твоей стороны, и я ненавижу тебя, потому что ты всегда так поступаешь. Ты всегда бросаешь меня! Голосовое сообщение 2 апреля 3:48 утра — Надеюсь, в Алабаме тебя сожрут дикие собаки!       Я кричу на всю улицу, так что в одном из домов даже зажигается свет. Я не останавливаюсь ни на секунду, с моим состоянием я просто не могу этого сделать, иначе будет очень сложно продолжать идти. Голосовое сообщение 2 апреля 4:01 утра — Ну надо же, рассвет. Рассвет, а вы все такие же хреновые друзья. И знаешь что, Хейли, я не люблю тебя и иди ты в задницу со своей любовью. Голосовое сообщение 2 апреля 4:37 утра — Я у своего дома. И ты не приехала. Почему ты можешь все так оставить? Почему ты можешь бросить все, что так любишь? Почему ты можешь просто бросить меня?       Я открываю калитку, которая предательски скрипит. Мои ноги стали ватными, дыхание совсем сбилось, так что я вдыхаю через раз, грудная клетка болит так сильно, что мне сложно выплюнуть слюну вперемешку с кровью. Из-за невроза у меня повышенное слюноотделение, затрудненное дыхание, куча минусов моего тела, которое я просто ненавижу. И я так устаю от всего, что падаю на траву, не дойдя до крыльца собственного дома несколько шагов.       Я раскидываю руки в стороны, смотрю в розоватое небо с фиолетовыми пышными облаками и представляю, как ныряю в них и мне становится намного лучше. Калитка скрипит на ветру, слабость в теле вдавливает меня в сырую от расы землю. Я щупаю пальцами царапины на плече. Голосовое сообщение 2 апреля 4:51 утра — Нет, — говорю и перевожу дыхание. — Я все еще люблю тебя, даже если ты заслуживаешь получить награду «сука года». Но, послушай, тут такой рассвет. Таких в Алабаме не будет, — я отставляю телефон ото рта, чтобы прокашляться. — Тут розовое небо с красными полосками, будто венами или жилами, ну ты понимаешь…наше детство такого цвета, а еще твоя улыбка и твои короткие волосы, и твое тело, и твои вздохи, и вся ты, Хейли. Жаль, что ты не видишь этого неба. Жаль, что я уже устал заставлять тебя увидеть хоть что-нибудь. Голосовое сообщение 2 апреля 5:00 утра — Пожалуйста, вернись.       Ветер забирается под мою толстовку, заляпанную кровью в нескольких местах. Я стараюсь глубоко дышать, даже если каждый такой вздох сопровождается болью в грудине. Мне хочется, чтобы я слился с зеленой травой, чтобы растворился в мокрой земле, чтобы пропал навсегда. Вот так мне было плохо. Я думаю: чему я принадлежу? Я думаю: для чего я создан? Я думаю: мне тяжело продолжать бороться.       Я закрываю глаза, когда небо становится голубым. Через мою больную грудь прорастают цветы.