Игры аристократов

Серые стены комнаты и такого же цвета мысли. Серый потолок, серый пол, и кожа стала мертвенно-бледной, тоже практически серой. Мир словно потерял все краски; исчезли положительные эмоции, остались лишь бесцветные, ледяные. Тишина оглушает своей идеальностью, поглощает, затягивает в вязкую пучину безразличия. Всё это кажется лишь сном, обыкновенным скучным сном, который неизбежно будет забыт наутро, как любое ничем не приметное недоразумение. Но невыносимо медленно тянущееся время, могильная тишина и лёгкое покалывание в груди окончательно рассеивали сомнения по поводу реалистичности происходящего. Воспоминания — всё, что осталось после недавних событий, но назвать их самыми лучшими в своей жизни Гермиона не могла — язык не поворачивался. Она бы скорее повырывала свои спутанные волосы, чем отозвалась хорошо о прошедшем году. Некоторое время происходящее казалось шокирующим, но сейчас даже то, что вгоняло в крайнюю степень замешательства, стало… обыкновенным, не вызывало ничего, кроме апатии. И это пугало. Ненавидела ли она Драко, желала ли отмщения? Да… Но как ничтожно мало длилось это чувство! Как быстро оно переросло в ледяное безразличие не только к своему мучителю, но и к себе. Малфой был жалок в её глазах. Да, порой было страшновато, но он остался всё тем же избалованным мальчишкой, который чуть что, так к отцу. Однако теперь он остался без семьи, так же как и Гермиона, и это… вызывало у неё странную радость — пусть знает, как тяжело терять близких, пусть вкусит вяжущую горечь отчаяния. Заставить врага целоваться с собственной возлюбленной и считать это местью за «испорченные школьные годы» — верх «жестокости». Если бы Гермиону когда-нибудь спросили, что для неё истинное зло, то она даже не вспомнила бы имени гадкого слизеринца. А всё потому, что убогие попытки выставить жалкость за жестокость и спрятать трусливый нрав за мнимой силой были невероятно ничтожными. Прошло лишь два дня, но они ощущались как целая неделя. Домовик больше не приносил жестяной поднос с жалкими крохами еды и водой — видно, Малфой приказал. Если без пищи она могла спокойно обойтись, после всех-то страданий в плену у Пожирателей, то без освежающего глотка воды прожить оказалось тяжелее. Во рту было сухо, как в знойной пустыне в полдень, а тело словно налилось расплавленным свинцом — стало обжигающе-горячим, раскалённым. Каждое движение удавалось с великим трудом, поэтому Гермиона замерла, точно статуя, прислонившись к стене и устремив невидящий взгляд вперёд. Сейчас за маленький глоток воды она сделала бы что угодно, даже совершила убийство или покончила со своей жалкой, никому не нужной жизнью. Гермиона всегда старалась относиться ко всему с оптимизмом, несмотря на то, что была убеждённой реалисткой и смотрела на вещи здраво. Но теперь, когда у неё не было ничего — свободы воли в том числе, — убивающее чувство беспомощности стало её постоянным спутником. Изредка появлялись вера и надежда на спасение, но каждый раз их нещадно душили, крошили в пепел бессилие и то самое уничтожающее осознание реальности. Казалось бы, как такая сильная личность, как Гермиона Грейнджер, не может найти выход? Смысл заключался в том, что этого самого выхода, соломинки, за которую можно ухватиться, чтобы выбраться из круговорота бездны, попросту не было. Не существовало, и вряд ли будет существовать. Тупик. Лабиринт, по которому она упорно пробиралась, цепляясь за колючую изгородь несбыточных желаний, закрыл каменной стеной единственный путь за её спиной; дорога, ведущая в светлое будущее, оборвалась, закончилась прямо перед пропастью, в которую Гермиона упала и приземлилась на спину. Бессчётное количество раз она задавалась вопросом, почему не погибла в сражении или в плену, и столько же раз не получала ответа, потому что ответ умер вместе с её близкими. Несколько раз она засыпала, погружалась в беспамятство, в зыбучие пески, которые так умиротворяли своей лёгкостью, и ей даже казалось, что исстрадавшиеся, истерзанные душа и тело наконец обрели покой, а затем что-то резко выдёргивало девушку из чертогов безмятежности, из воздушного омута безмолвия. Она напряжённо вглядывалась в темноту, но ничего не видела и не слышала, кроме собственного тяжёлого дыхания. И, сглатывая вязкую слюну, вновь забывалась сном. Гермиона много размышляла о людях, окружающих её: о Малфое, о Роуз; вспоминала Джинни и их разговор, подтолкнувший тогда к вере в добро. Судя по тому, что она услышала в поместье Забини, Джинни жилось неплохо, не то что ей… Не было никаких сборищ Пожирателей-извращенцев, никакого насилия и жестокости. Гермиона искренне радовалась за подругу, но где-то в глубине души понимала, что завидует. Разве она заслужила то, что Малфой творил с ней? Почему не могла «попасть в хорошие руки»? «Неудачница», — бесконечно крутилось в голове при одной-единственной мысли о том, что Джинни спит на мягких шёлковых простынях, принимает пенную ванну, когда только заблагорассудится, ест свежую пищу, а она — нет… Рассвет заставил её вновь очнуться. И Гермиона, с трудом открыв глаза, закричала хрипло, надрывно — прямо перед окном расплывчато возвышался тёмный зловещий силуэт. Она метнулась на другую сторону кровати и, ударившись головой о стену, медленно сползла на жёсткий матрац, цепляясь за железное изголовье. Метнула испуганный взгляд на то место, где только увидела нечто, — но там было пусто. Глаза застилала мутная серо-сизая пелена призрачного тумана, и казалось, что он заполняет собой всю комнату, косматыми ледяными пальцами тянется к Гермионе и заключает в зыбкие, промозглые объятия. Блаженство спокойствия. Ей снится Роуз. Тёплые и ласковые руки на худых плечах Гермионы, мягкие губы, касающиеся её губ. Она приоткрывает рот, позволяет целовать себя и отвечает — медленно, неторопливо и до безумия нежно. Язычок Роуз легко ласкает её собственный, и Гермиона ни с чем не может сравнить эти ощущения. Это ничуть не похоже на поцелуи Крама — горячие и даже чересчур страстные; Рона — неловкие, а порой и слишком быстрые; не похоже на один-единственный поцелуй Малфоя — порывистый, резкий и болезненный. Это нечто волшебное, райское, словно целуешь бархатистые лепестки роз или крылья бабочек. Впрочем, от Розалии и так исходил упоительный, сладчайший аромат цветов. Проснувшись, Гермиона дотронулась до губ и тут же в недоумении отдёрнула руку: они чуть припухли и будто горели. Видно, кусала во сне. Она с ужасом осознала, что ей понравилось, понравилось целовать девушку! Всё это казалось неправильным, запретным, и отвращение к себе не заставило долго ждать. Её тошнило от собственных чувств, от желания повторить. И всё из-за Малфоя! Если бы не его наклонности, то она никогда бы не вкусила запретный плод и, следовательно, не корила себя за это. «Это всего лишь сон, всего лишь сон, который ничего не значит». Но успокоиться это не помогало. В конце концов, этот страх — всего лишь боязнь мнения общества, оценки окружающих. Но чего теперь бояться, когда все, на чьё мнение Гермионе не было плевать, мертвы? Да и нечего стыдиться — один раз ведь было только. Как сильно может измениться человек под воздействием различных факторов: условий, в которых находится, окружающего его общества и своего морального и физического состояния. Сильная, решительная личность может превратиться в самую настоящую размазню — и наоборот. Человек может легко зачахнуть, как цветок, который забыли полить вовремя. И Гермиона не могла понять: изменилась она и стала безропотной, безразличной ко всему, или осталось в ней что-то гриффиндорское. Малфой явился ближе к вечеру. Растрёпанный, с серо-фиолетовыми синяками под глазами, одетый в мятую и незаправленную рубашку. Он выглядел несчастным, и это как будто придало сил Гермионе. Что может быть слаще вражеского горя? Она приподнялась, вопросительно склонив голову и всем своим видом показывая, что с ней всё просто замечательно и лучше быть не может. Но что, интересно, заставило его впасть в такое состояние? Судя по всему, он был ещё и нетрезв — стоял, чуть пошатываясь и придерживаясь за стену. И это напрягло Гермиону, потому что Малфой даже в обычном состоянии порой пугал её, что уже говорить о пьяном и озлобленном? — Злорадствуешь, сучка? — ядовито поинтересовался он, окинув девушку недобрым, хищным взглядом, от чего той стало не по себе и холодок пробежал по спине. — Всё повторяется, да, грязнокровка? — Не понимаю, — тихо ответила она — сухость в горле мешала говорить. — Правильно, потому что ты идиотка, Грейнджер. — Драко приблизился, опёрся руками на изголовье кровати, и то жалобно скрипнуло. — Снова из-за тебя у меня всё наперекос. Ты портишь мне жизнь даже сейчас, — он навис над боязливо сжавшейся Гермионой, — сейчас, мать твою, когда тебя практически не существует! Она немного отклонилась назад — лицо слизеринца было в опасной близости от её лица. В прошлый раз это обернулось весьма неприятными последствиями в виде болезненного и чертовски неожиданного поцелуя. Гермиона всячески старалась забыть об этом — ей был неприятен, отвратителен сам факт того, что подобное могло произойти. Но до сих пор не зажившая ранка на губе постоянно напоминала о случившемся. — Я ведь ничего не сделала, Драко… — прошептала она как можно невиннее, глядя прямо в серые глаза. Резкая вспышка гнева озарила его лицо: искривлённый в недовольстве рот, потемневший взгляд, сурово сдвинутые брови. — Не смей произносить моё имя с этой интонацией! — прошипел он, сильнее наклоняясь вперёд. Казалось, ещё немного — и он начнёт прыскать ядом. — И не гляди так жалобно — не поможет.  Он протянул руку и взял Гермиону за горло, практически не сдавливая, но причиняя дискомфорт. — Ты умудряешься отравлять мне жизнь даже своим существованием. Вечно гадишь… О, я расскажу тебе одну историю. — Она попыталась отвести взгляд, но Драко жёстко встряхнул её: — На меня смотри, дрянь! Она повиновалась. Светло-серые глаза Малфоя сейчас походили на небо во время шторма: затянутое антрацитовыми тучами, бушующее и безумное. Ей показалось это прекрасным, как ни странно. — Когда я был маленьким мальчиком, отец подарил мне охотничьего сокола — красивую и величественную птицу. Первое время я неплохо развлекался с ним, но был один минус — кормёжка. Мне приходилось спускаться в подвал и вылавливать мышей и крыс голыми руками! Люциус приказал делать именно так — без помощи магии, чтобы я осознавал, какая ответственность лежит на моих детских плечах. И я делал это: шёл в тёмный подвал и пытался схватить жирных, зажравшихся тварей. Но в один прекрасный день они закончились — все были успешно скормлены соколу. И тогда отец сказал мне отныне спускаться в фамильный склеп. Можешь представить себе, Грейнджер? — Он коснулся пальцем её подбородка — почти невесомо, но ощутимо. Гриффиндорка вздрогнула. — Склеп ведь гораздо хуже темницы, но я всё равно пошёл, превозмогая страх и оцепенение. И, когда в полутьме я погнался за самой жирной тварью и задел какую-то урну, стоявшую в нише, на меня с грохотом упала эта самая ёмкость. Посыпались осколки, и дребезжали они так громко, что, казалось, вот-вот поднимутся все мертвецы, веками лежавшие в усыпальнице. Но меня испугало вовсе не это — из остатков урны медленно выплывало нечто: сначала клубящееся чёрным густым туманом, затем принимающее очертания призрака, нависающего надо мной. Гермиона нервно сглотнула, отчётливо представив себе эту картину. Драко усмехнулся, вновь погладил её лицо холодными пальцами и продолжил:  — Это оказался безобидный страж. Он растворился почти через минуту, но я испугался не на шутку. При первой же возможности вскочил на ноги и побежал прочь. Я хотел рассказать отцу об этом, но не смог произнести и слова. Родители боялись, что я больше никогда не заговорю, и колдомедик посоветовал им повторно шокировать меня чем-либо, чтобы создать обратный эффект. — Драко положил вторую руку на горло Гермионы, нависая над ней и пристально глядя в карие глаза. — И тогда Люциус принёс ко мне в комнату сокола и хладнокровно свернул ему шею. А когда я сквозь слёзы спросил, зачем он это сделал, отец спокойно ответил: «Эта тварь нагадила на Паркинсона». И знаешь, в чём суть этой истории? Она покачала головой. — А в том, Грейнджер, что тем, кто гадит, нужно сворачивать шею. Он резко повернул её голову в сторону, и сердце Гермионы пропустило удар. Слова Малфоя прозвучали так серьёзно, что ей показалось, будто он действительно убьёт её. Она затаила дыхание, боясь шевельнуться — мало ли что, — а Драко рассмеялся. — Знаешь, я думал, что отец убил сокола из-за того, что считал его виновным в моей временной потере дара речи. Но всё оказалось куда проще — репутация, — произнёс он спустя некоторое время. — Мне жаль. Гермионе отчего-то стало неловко. Она никогда не видела Малфоя таким — разочарованным и обиженным. И ей действительно стало жаль его. Быть может, из-за этого и других возможных ситуаций, связанных с отцом, Драко стал жестоким и обозлённым на весь мир. Она дёрнулась от странного ощущения: впервые за долгое время она смогла посмотреть на него с другой стороны и увидеть не только зло или похоть, но и иные эмоции, которых, как оказалось, он вовсе не чужд. — Можешь не лгать, пытаясь меня задобрить. Всё равно получишь своё. Гермиона пожала плечами. — Вообще-то, я пришёл не за этим. Хочу тебе показать кое-что. Он отступил, отпуская её, а затем протянул руку. Грейнджер вскинула брови, с недоверием осматривая его, пытаясь понять, что задумал слизеринский ублюдок на этот раз. — Не противно к грязнокровке прикасаться? — Ты и представить себе не можешь, насколько. Потом я обязательно вымою руки. Она вспомнила про поцелуй и хотела спросить, хорошо ли он помыл рот после этого, но не отважилась — вдруг разозлится и оставит её здесь? Неуверенно вложила ладонь в его руку и тут же отпрянула, словно ошпарившись — кожа Малфоя была будто раскалённой. Гермиона потрясённо взглянула на свои пальцы — те сморщились и приобрели красноватый оттенок, на ладони появились маленькие волдыри. Она не начинала плакать навзрыд, сдерживаясь до последнего, стараясь не показывать свою слабость врагу, но не прослезиться не получилось. Драко ухмыльнулся. — Что ты натворил? Малфой, ты в своём уме? — выдавила она, осторожно дуя на руку. — Как тебе обжигающие чары? — довольно осведомился он. — Нашёл в отцовской библиотеке, решил испробовать. Там ещё много чего… Ей было так больно, что хотелось волком взвыть. Кожа горела изнутри, и безумно хотелось подставить руку под напор ледяной воды, чтобы хоть как-то унять жар. А ещё было обидно. Гермиона чувствовала себя дворнягой, которую поманили, а затем ударили палкой. Как она могла так сглупить и довериться ему? — Понравились, я так полагаю, — удовлетворённо заметил он, разглядывая искажённое от боли лицо девушки. — Но я здесь не за этим. Мне стало скучновато постоянно пить, поэтому пришло время для второго желания. — Драко скривил губы в усмешке, завидев, как бледнеет Грейнджер. Ей было не по себе. — Я ни за что не загадаю его. Даже не мечтай. — Ну, значит, просто так заплатишь, — пригрозил Малфой. — Нет. — Твоим мнением я не интересуюсь, грязнокровка! — Он схватил её за локоть и дёрнул, от чего Гермиона ударилась об изголовье и соскользнула на пол. — Ух, уже на колени передо мной становишься? Так уж и быть, я всё же буду милосерден с тобой.  Он вновь протянул ей руку, но наученная опытом гриффиндорка не решилась принять её и поспешила попятиться назад, пока не упёрлась спиной в кровать. Осознав, что это тупик, она метнула на Малфоя взгляд, полный ужаса и отчаяния. Драко фыркнул и, приблизившись, положил руку на её плечо. Они трансгрессировали. Гермиона давно не практиковалась, поэтому телепортация выдалась мучительной, хоть и длилась не больше двух секунд. Желудок будто бы совершил переворот, и тугой ком подкатил к горлу. Она оказалась на полу. Вокруг было так светло, словно горели тысячи свеч, и Гермиона не могла открыть глаза. Плечо, как ни странно, не жгло, да и шею тоже, однако Малфой касался и их. — Почему мне не больно? — отдышавшись, спросила она, всё ещё жмурясь. — Ты ведь дотрагивался до меня. — А хочешь, чтобы было? — донёсся голос Малфоя откуда-то со стороны. — Если ты про заклятье, то оно срабатывает тогда, как ты сама меня трогаешь, а не я тебя. Здорово придумано, правда? Жаль, что я узнал о нём только сейчас. Так бы неплохо повеселился. — Он подошёл и присел рядом. — Поднимайся, а то мне не нравится, что ты расслабилась. Гермиона чувствовала себя хуже некуда. Она изнывала от жажды, тело ломило после трансгрессии, к тому же сил сопротивляться совершенно не было. С каждой минутой, с каждым сказанным словом находиться рядом с Драко было всё невыносимее и страшнее. Тревога постоянно нарастала, а когда он приближался — достигала своего пика и превращалась в ужас. У Гермионы тряслись руки, а желание наложить Аваду на себя только увеличивалось. Но, к несчастью, палочки у неё давно уже не было. Разве что… можно забрать его палочку. Это будет тяжело, но терять ей нечего. Только Малфой слишком хитёр — наложив на себя обжигающие чары, он окончательно лишил её сил и сделал ещё более беспомощной. Так как же забрать магическое оружие, не прикасаясь к его хозяину? — Вставай, Грейнджер. — Он потянул её наверх, и Гермиона была вынуждена подняться. Они находились в столовой. Ярко светили свечи в канделябрах, а накрытый стол привлёк бы внимание даже сытого человека, не говоря уже о Гермионе. Она с жадностью уставилась на различную пищу: салаты, запечённое и жареное мясо, тушёные овощи, закуски, супы, вишнёвый пирог, шоколадный пудинг и ещё много чего. Но больше всего она жаждала испить прохладной воды из большого позолоченного кувшина. Трудно было совладать с собой в подобной ситуации, когда до безумия хочется получить желаемое любой ценой. Разум отчаянно сопротивлялся, услужливо напоминая последствия исполнения прихотей, но не мог совладать с измученным телом. — Хочешь? — усмехнулся Малфой и налил воды в стакан. Гермиона подалась в нужную сторону, но, поскольку слизеринец держал её за плечо и находился достаточно близко, она практически оказалась в его объятиях. Глядя на её реакцию, Драко поднёс стакан ко рту и отпил немного. Несколько блестящих капель осталось на подбородке и губах, и Гермиона была готова слизать их, лишь бы ей стало лучше. Она даже потянулась к его лицу, чуть привстав на цыпочки. — Хочешь? — вкрадчиво повторил он свой вопрос, который сводил с ума. Но Гермиона испугалась звука его приторно-сладкого, фальшивого голоса и отпрянула. Вода завораживала, гипнотизировала — сияющая, она словно источала серебристый свет. Всё вокруг потускнело, и только стакан мерцал, притягивая к себе. В горле стало ещё суше. Внешне Гермиона выглядела вполне спокойной, разве что взгляд её казался замутнённым, точно затянутый поволокой, но внутри велась самая настоящая борьба — противостояние здравого смысла и страстного желания испить хоть глоток. Играть с Малфоем было опасно, даже если бы он делал это честно. Но как же невыносимо хотелось почувствовать освежающую влагу на языке… Драко медленно повторил те же действия, всё так же пристально глядя на неё. Видно, его забавляла вся эта ситуация, в особенности нерешительность Грейнджер и противостояние рассудка и желаний, которое отражалось и с лёгкостью читалось на её лице. — Да, — вдруг прошептала она, вновь приближаясь. — Да. — Скажи, чего хочешь. Попроси меня. — Пожалуйста, Малфой… — Не так. — Умоляю… — она вцепилась в его руку, забыв о заклятье, и тут же взвыла от очередного прилива боли. — Полностью, Грейнджер, — он демонстративно поднял стакан выше. — Пожалуйста, дай мне попить. Драко победоносно ухмыльнулся. Грейнджер была похожа на загнанную в угол лань — беспомощную и слабую, — а он сам был, разумеется, хищником. Власть накрывала с головой, позволяла чувствовать себя могущественным, и это было упоительно. Сладкий, пьянящий яд, который Драко был готов пробовать снова и снова, лишь бы его блаженная мощь не заканчивалась. Он позволил ей напиться вдоволь, с удовольствием наблюдая, как по измученному лицу стекает вода, с какой жадностью Гермиона делает глотки. Она наливала себе ещё и ещё, пока кувшин не опустел, а она, уставшая, но довольная, не опустилась на стул. От наслаждения у неё слабо закружилась голова, а по телу будто прошёл разряд тока. А затем наступило осознание содеянного. Теперь Гермиона почувствовала себя искушённой жертвой, предательницей собственного разума и интересов. Как она могла не сдержаться и поддаться соблазну? Уничтожающее чувство стыда перед собой заполняло изнутри, но Грейнджер тряхнула головой, старательно отгоняя плохие мысли. Она нашла выход. Можно было со смиренным страхом ждать неизбежного, или же попробовать воплотить план по похищению палочки. Нужен был эффект неожиданности, чтобы ошарашить Малфоя, и, к счастью Гермионы, мысли на этот счёт у неё были. Он выглядел довольным, а значит, расслабленным. «Что ж, тем проще, — подумала Гермиона, незаметно усмехаясь. — Посмотрим, как тебе это понравится». Она решительно приподнялась и медленно двинулась в его сторону, уверенно расправив плечи. Желание обладать волшебной палочкой, пусть даже чужой, перекрывало все страхи и волнения; испуг был надёжно спрятан под маской бесстрашия (по крайней мере, она так думала). Драко смотрел пристально, проникновенно и презрительно, практически не моргая. Царила крайне напряжённая атмосфера. Гермиона подошла вплотную, но не прижимаясь, чтобы вновь не испытать действие заклинания, однако Малфой никак не отреагировал, продолжая прожигать её надменным взглядом. Серебристый лёд его глаз был затянут голубой дымкой. — Грейнджер, а тебя мама не учила, что пялиться некультурно? — прошептал он хрипловато, чуть щурясь. — Ах да, как я мог забыть… На магглов ведь правила приличия не распространяются. Вам же не пристало находиться в высшем обществе. Сердце беспокойно чертыхнулось в груди, а затем начало медленно наливаться гневом, порывистой досадой. Хотелось вонзить ногти Малфою в горло, но она чудом сдержалась. — О, так ты себя высшим обществом считаешь? На твоём месте я бы так не заблуждалась. Гермиона едва не улыбнулась, вспомнив школьные годы и стычки со слизеринцами. Находясь рядом с Гарри и Роном, она почти всегда чувствовала себя в безопасности, даже тогда, когда Золотое трио отправилось на поиски крестражей. Просто они были теми людьми, котором она могла полностью довериться, рядом с которыми все тревоги таяли и больше не казались такими убивающими. Но теперь её любимых мальчишек больше нет… — Ты забываешься, грязнокровка! — процедил Малфой, взяв двумя пальцами её за подбородок и сильно сжав кожу. — Думаешь, сможешь безнаказанно портить мне жизнь? Из-за тебя, именно из-за тебя Роуз ушла и больше не хочет меня видеть! Ты лишила меня всего! Гермиона возмущённо фыркнула. — То есть это не ты устроил тот спектакль? Сам виноват! — Она гневно дёрнула головой, встряхнув копной спутанных волос, и отступила. — Ты жалок, Драко Малфой! Даже имея полную власть надо мной, ты всё равно останешься ничтожным хорьком! И знаешь что? Это хуже, чем быть грязнокровкой! Она не следила за языком, не ограничивалась в словах и больше не пыталась выглядеть невинно, чтобы не получить наказания. Гриффиндорская сущность пробудилась и вырвалась из глубины души вместе со всем, что Гермиона думала про Малфоя. Золотой лев свирепо рычал, скалился и сердито бил хвостом по земле и бокам, готовясь броситься на изумрудного змея и растерзать его в клочья, разорвать на ничтожно мелкие кусочки, но ползучая тварь извивалась и шипела в ответ, угрожающе обнажая два острых, словно остриё кинжала, ядовитых клыка. Драко вмиг преодолел расстояние, разделявшее их, схватил её за плечи и яростно встряхнул. — Сука, сука, сука! Думаешь, ничего тебе уже не страшно? Сейчас получишь! Словно обезумев от злости, он остервенело рванул мягкую податливую ткань её платья так, что серебристые бусины вышивки потоком брызнули в стороны, с гулким треском покатились по полу. Платье соскользнуло с плеч, чуть обнажая грудь, и Драко резко сдёрнул его вниз, к бёдрам. Гермиона извернулась, ударила его кулаком в ребра так сильно, как только могла, и тут же оказалась прижата к столу, с заведенными над головой руками. Посуда с грохотом полетела на пол, девушка отчётливо чувствовала у себя под спиной тарелку. Вокруг неё образовалась лужа — опрокинулся кувшин с водой. Драко выхватил палочку, сжимая так, что костяшки побелели, и дрожащей от гнева рукой направил на гриффиндорку. Верёвки туго обвили запястья, и каждое движение отдавалось болью; ожоги яростно саднили. — Страшно? — разъярённо выплюнул Малфой. Его лицо перекосило от исступления, а глаза сверкали, горели тёмным пламенем сумасшествия. И ей действительно стало страшно. В бессознательном, животном порыве Драко грубым рывком раздвинул её ноги и пробежался жёсткими пальцами по коже, оставляя красноватые пятна, которые позже станут синяками. Гермиона жалобно закричала, будто кто-то мог услышать и прийти на помощь, но, к сожалению, ей было известно, что подобного не случится. Она попыталась оттолкнуть Малфоя ногами, но тот среагировал молниеносно, словно хищник, готовящийся к прыжку: увернулся, а затем наложил заклятье, и всё её тело будто онемело, не имея возможности сопротивляться. — Что ты делаешь? Ты же ненавидишь меня! — завопила она, чувствуя, как теряет дар речи от нахлынувшего ужаса. — Я грязнокровка, забыл? Подружка Поттера, твой враг! Ты не можешь… — Гермиона изнеможённо опустила голову и устремила пустой, потухший взгляд в потолок. Она больше не могла двигаться из-за заклинания; язык будто прилип горлу. Не осталось слов, только медленно убивающее бессилие, заставляющее чувствовать себя безвольной, безропотной куклой… — Я пойду на любые жертвы, чтобы отомстить тебе, тварь! — упоённо осклабился Драко, точно шелудивый пёс. Палочка отлетела в сторону, глухо упав на ковёр. Было слышно, как Малфой расстегнул брюки, а затем Гермиона ощутила, как он сорвал с неё нижнее бельё. От боли из-за впившейся в кожу ткани она едва заметно вздрогнула. Несмотря на заклятие онемения, порывистые движения были ощутимы, и это неприятно удивило. Он подтянул её ближе к себе, и в следующий миг промежность пронзила дикая боль. Гермиона взвыла, жмурясь. Нет, только не снова. Только не это отвратительное чувство безвыходности, сжимающее невидимыми тисками грудь. В горле комом теснился безмолвный крик, а на языке появился вкус желчи. Драко толкнулся в неё и шумно выдохнул — Гермиона была настолько сухой, что ему самому, видимо, было неприятно. И она обрадовалась, нет — возликовала, что, даже находясь в столь ужасном положении, причиняет страдания слизеринскому ублюдку. Тень улыбки скользнула по лицу, и это не скрылось от его глаз. Драко двинулся снова, чуть слышно шипя, и на этот раз ему удалось войти. Жгучая, нестерпимая боль внизу разразилась с новой силой, слёзы потекли по щекам девушки. С каждым толчком он беспощадно вторгался глубже, и в памяти невольно всплыли события, при которых Сивый делал с ней то же самое. Она затряслась, будто в припадке. Огромная позолоченная люстра с горящими свечами и сверкающим остриём висела прямо над ними, и Гермиону посетила пугающая мысль, что она всей душой желает, чтобы люстра упала и убила сразу обоих, пригвоздив тела к столу. Но этому не суждено было сбыться. — Нужно отвлечься, нужно отвлечься, нужно отвлечься… — шептала она так тихо, что Малфой при всём желании не смог бы услышать, даже наклонившись. Очередной толчок заставил её заскулить, и с губ невольно сорвалось: — Ра-а-аз… — Заткнись, Грейнджер, — донёсся недовольный голос Драко. Отлично, это его раздражает. Она продолжила считать. — Два… Он задвигался резче, быстрее, стараясь причинить как можно больше боли, отчего Гермиона произносила цифры только громче. Пусть, пусть будет хуже, решила она, зато эта сволочь не сможет в полной мере насладиться её страданиями. Всё закончилось, когда она дошла до пятидесяти. Голос сорвался и стал хриплым, но она была довольна. Драко в омерзении оттолкнул её от себя, и пиала с фруктами опрокинулась рядом с головой Гермионы. Девушка звучно выдохнула, оставаясь неподвижной. Вскоре исчезли верёвки, а застывшие конечности стали медленно наливаться кровью. — Вставай, шлюха, — властно потребовал Малфой, но она не двинулась. — Вставай, чёрт возьми! Обессиленное тело не поддавалось, и даже если бы Грейнджер захотела встать, то не смогла бы. Она испытывала дичайшее отвращение к себе за то, что быстро сдалась. Не важно, что тому мешало заклятье, не важно, что руки были связаны. Наученная горьким опытом, она мгновенно пала духом, осознавая, что в собственном смиренном послушании виновата сама. Как и в прошлый раз, не было ни малейшего шанса на спасение, но сдаваться всё равно не стоило. Если бы она не вывела Малфоя, если бы вовремя замолчала, то, возможно, всё было бы иначе… В какой-то момент она впала в глубокое беспамятство, а затем обнаружила себя сидящей на полу в своей комнате у ног Драко. С трудом подняв голову, Гермиона взглянула на его бледное бесстрастное лицо. У него всегда была очень светлая кожа, но сейчас она скорее напоминала полотно. — Неудивительно, что Роуз ушла… — издевательски произнесла Грейнджер. Она знала, что играет с огнём, что шагает по тонкому лезвию ножа, но последний ход принадлежал ей. И Гермиона была готова оступиться и подстреленной птицей рухнуть вниз. — Что ты сказала? — Приподняв брови, он осторожно, чтобы захватить всё, сгрёб её волосы в охапку и слабо потянул вверх. — Если ты имел её так же бездарно, то мне жаль бедняжку… Он не сказал ничего. Лишь дёрнул её за волосы и следом сильно оттолкнул. Гермиона ударилась головой об пол и, закрывая глаза, устало улыбнулась: задело-таки. По её виску тёмным ручьём струилась кровь.