Full lungs

Чонгук встречался с этим повсеместно. Даже в той образцовой школе, полной интеллигентных учеников с высоким интеллектом — у одаренных детей издевательства были даже изощренней. Твоя религия, ориентация, национальность и благосостояние родителей — если ты хоть чем-то отличался, был далек от общепринятых стандартов, то автоматически становился отличной мишенью для травли. Большее зло представляли даже не обидчики, а те, кто спускал им это с рук. Молчаливое большинство, не пытающееся ничем помешать, в том числе и учителя, смотрящие на все сквозь пальцы. И сейчас вокруг них сгрудились ученики, кричащие, поддерживающие, делающие ставки. Вот ведь потеха. У Чонгука темно в глазах, а все лицо мокрое от крови; как-никак, Шинхо и габаритами больше, и мощнее уж точно. Чонгук бьет всюду, куда может дотянуться — в печень, почки, под дых, но преимущество явно не у него. От удара в челюсть в глазах темнеет пуще прежнего, в ушах повисает тонкий звон, и он на несколько мгновений совершенно теряет ориентацию в пространстве, упираясь руками в колени и сплевывая кровь на пол школьного коридора. По нижней стороне лица тут же расползается онемение, и Чонгук уже знает, что это плохой знак. Шинхо не ждет, пока он придет в себя — он сгребает волосы на его затылке в кулак и вскидывает колено. Хруст отдается эхом в ушах, а на пол с новой силой брызжет кровь; кто-то в толпе ахает, но все так же ничего не предпринимает. Чонгук пытается игнорировать тупо пульсирующую боль и кровь, струящуюся сквозь пальцы, но он едва-едва держится на ногах. Шинхо сверкает на него полузвериным взглядом и скалится — в его глазах нет и капли осмысленности, одна лишь слепая злость. Чонгук бросается вперед и сбивает его с ног. Ярость застилает пеленой глаза, и Чонгук хорошенько размахивается, пиная его в живот. Лежачего не бьют. Удар, еще один и еще — по ребрам, животу и в лицо, он может слышать, как с хрустом ломаются и трескаются кости. Из толпы слышатся встревоженные выкрики, но Чонгук не обращает внимания. Его оттаскивают за плечи и кричат остановиться, крепко удерживая, что, в принципе, уже и не нужно — он совершенно растерял все силы. Он тяжело дышит, наблюдая за тем, как администрация расталкивает учеников и склоняется над бессознательным Шинхо.

○○○

— Как ты мог так поступить? Медсестра Пак едва ли не плачет, когда накладывает холодный компресс на его сломанный нос. — Нуна… — Ты обещал мне! Это все из-за того, что я тебе рассказала? Нет, не хочу даже знать об этом. Но… ты же был под моей ответственностью, и теперь отвечать за тебя должна я. — Нет, нуна, — прерывает ее Чонгук, твердо глядя ей в глаза. — Сегодня я пропустил дежурство, а вы целый день меня не видели, понятно? Я под своей собственной ответственностью. — Но… — Я должен сам расплачиваться за свои поступки. Простите меня. Пока родители едут в школу, срочно вызванные к директору, ему позволили обработать кровоточащие раны. Шинхо увезли в больницу. Не сказать, чтобы Чонгука очень уж мучила совесть по этому поводу. Мать при виде него бледнеет, завидев компресс на носу и разбитое лицо, а потом немедленно подлетает и отвешивает ему звонкую пощечину. Ее губы дрожат. — Да как ты посмел… Чонгук не говорит ни слова, опуская глаза в пол. — Я надеюсь, вы полностью осознаете масштабы содеянного, — говорит директор и улыбается вежливо-неприятно. — После того инцидента двухлетней давности случались и другие, но мы закрывали на них глаза. Надеялись, что вы осознаете свои ошибки и исправитесь. Как мы видим, этого не произошло. Чонгуку всегда глубоко не нравился этот мужчина. Мерзкий, продажный кусок дерьма, скрывающий всю творящуюся в школе грязь и ничего не делающий для того, чтобы её пресечь. — Советую вам быть готовыми к тому, что ученик Ю запросит компенсацию за причинённый ущерб, — обращается он уже к родителям. — И, конечно, ваш сын исключается из нашей школы — без этого никак. Мы должны собрать педагогический совет, но вы сами понимаете, что это всего лишь формальность. Ещё одна гадкая улыбка, и его мать прячет лицо в ладонях.  — И последнее. Не думаю, что после исключения на последнем месяце Вас с распростёртыми объятьями примет любое высшее учебное заведение. Потом его родители остаются в кабинете директора для разговора один на один, а Чонгук в это время вынужден слоняться по коридору второго этажа. Уроки уже успели закончиться, так что никто, к счастью, не мозолит глаза и не действует на нервы, и он спокойно может все обдумать. Он знал, на что идёт. Конечно, знал, потому что не обошелся бы чем-то, за что не полагалось бы административное наказание — не почувствовал бы удовлетворения. Всё обошлось хреново — так, что и понятия не имел, как из всего выкручиваться. Слишком уж резко все скатилось в такое дерьмо, о котором он и мечтать не мог. — Ну и видок у тебя. Короткая усмешка откуда-то со стороны, и он немедленно вскидывает голову. Чон Хосок собственной персоной садится на подоконник рядом с ним и кидает рюкзак на пол. У Чонгука нет ни единого желания с ним разговаривать, как и разговаривать с кем-то в принципе, о чем он тут же и сообщает. — Я не настроен на разговоры. Хосок пожимает плечами, продолжая улыбаться. — Я видел то, что произошло. Не полностью, конечно, но у меня один вопрос — зачем? — Я думаю, это не твоего ума дело. — Ух, а ты ведь агрессивный, оказывается. Я в опасности? — Чон Хосок, я чем угодно клянусь… — Прежде чем ты вздумаешь мне угрожать — не стоит. — Хосок продолжает улыбаться, но в его слова прокрадывается сталь. — Я не из тех людей, которые просто так это стерпят. Я задал тебе нормальный вопрос, так будь добр, ответь на него соответствующе. Кажется, от удара в челюсть Чонгук успел прикусить язык — тот до сих пор кровоточит и наполняет рот противным солёным вкусом. Хочется сплюнуть. — Шинхо не к тому сунулся. Я отомстил. Так пойдет? — К Ким Тэхёну? Я слышал, что вы общаетесь. Чонгук сглатывает и давит кривую улыбку. — О. А что ты ещё слышал? — Много чего. Я перевелся до того, как он сюда поступил, так что ни черта о нем не знаю… Но у него хорошая внешность. Чонгук молчит, моля богов, чтобы родители поскорее вышли из кабинета и избавили его от необходимости продолжать разговор. — Но в любом случае, я не понимаю, почему ты из-за него влез во все это. — Ты сейчас серьезно? — недоверчиво интересуется Чонгук. — А кто, блять, если не я? Никому больше до него дела нет. — Он должен разбираться со своими проблемами сам, так? — Это натуральная травля, — сухо цедит Чонгук. — Есть такие вещи, с которыми в одиночку справиться невозможно. — Твоя правда. Но знаешь ли, можно посмотреть на это с другой стороны. Ты становишься сильнее только тогда, когда учишься противостоять окружающим. А ты таким образом растишь из него хиленький тепличный цветочек. — Не думаю, что разбитый нос и синяки на рёбрах могут вселить в него вселенскую уверенность, — усмехается Чонгук. И замолкает, с подозрением глядя на Хосока. — Ну да, я знаю, в каких вы отношениях, — закатывает тот глаза. — И мне плевать на это. — Ни в каких мы не отношениях, — качает Чонгук головой, и сразу после этого дверь в кабинет распахивается. Хосок при виде его родителей спрыгивает с подоконника и почтительно кланяется, а потом уходит, напоследок хлопнув его по плечу. Его мама закрывает глаза ладонью, а отчим поддерживает её за плечи и помогает выйти. Он бросает на Чонгука откровенно осуждающий взгляд, так и говорящий: «ты мог бы быть и лучшим сыном». Мог бы. Они не говорят друг другу ни слова, пока едут домой, только мама спрашивает дрожащим голосом: — Это все из-за того мальчика, да? Из-за него ты таким стал? Чонгук возводит глаза и произносит с нажимом: — Давай не будем об этом, окей?

○○○

До педагогического совета его временно отстраняют от занятий. Оно и к лучшему, наверное — ему нужно было время в одиночестве для того, чтобы хорошенько все обдумать и привести мысли в порядок. После того раза они с Тэхёном ни разу не говорили (а о чем говорить, собственно?), и у Чонгука так до конца не улеглось в голове, что они расстались. Ну, может быть поссорились и сказали не то сгоряча, но не расстались. Будто на следующее утро Чонгук опять встретит Тэхёна у его дома, они как и всегда приветственно обнимутся, а потом отправятся в школу, разговаривая обо всякой ерунде. Только вот ещё одна загвоздка — Чонгук больше не пойдет в школу. Их так называемым отношениям было меньше месяца, а врозь они провели всего двое суток, но Чонгук уже чувствовал такое опустошение, словно потерял какую-то важную часть своей жизни. И он понятия не имел, что с этим делать. А с тем, что касалось школы, все было ещё хуже. В последние месяцы он вообще с учебой не заморачивался, не думал об экзаменах или поступлении в колледж, предоставив все на самотёк. Правда, он не ожидал таких последствий. Чимин только подливает масла в огонь — звонит по несколько раз в день, интересуется, как у него дела, причем таким голосом, словно бы у него кто-то умер. Говорит: «в школе только об этом и судачат» и «Шинхо в школе не появляется, говорят, у него отбита селезёнка». И спрашивает тихо: «Все очень плохо? Дядя сказал, что шансов нет». Дядя Чимина работает в администрации школы, значит, это первоисточник, которому можно доверять. Ну, нет шансов и нет. Что поделаешь. Через два дня родителей снова вызывают к директору, но на этот раз уже без него. Оно и к лучшему — Чонгука не очень прельщала мысль о том, что он будет присутствовать при всем этом дерьме. Он мирится с мыслью, что останется без образования и пойдет работать разносчиком жареной курицы или ещё хуже того. За все поступки нужно расплачиваться, а он отхватил за то, что не умеет думать головой. Но нельзя сказать, чтобы он жалел о содеянном.