Full lungs

Как-то раз Чимин просит Юнги о том, чтобы он провел его в клуб. В списке плохих дел, которые нужно было совершить в юности, «поход в ночной клуб» стоял сразу после «потерять девственность». Юнги говорит, что это незаконно, пока им нет двадцати одного. Чимин говорит, что ему плевать. Юнги тоже. На этом они и сходятся. У Юнги, как он успел догадаться, были связи с довольно подозрительными людьми, а поэтому в клуб они проходят беспрепятственно. У этого места была не самая лучшая репутация, даже в районе он был расположен не самом благополучном — в таком, где даже днём в одиночку ходить было небезопасно. Эта атмосфера его сразу пугает и заставляет чувствовать какое-то угнетение вперемешку с воодушевлением. В клубе грохочет музыка, отдаваясь гудением в стопах, со всех сторон смех и пьяные крики, его толкают локтями, какие-то девицы строят ему глазки и намекают на минет в туалете, оттопыривая щеку языком. Все как-то гипнотизирующе и очень запретно. Чимину нравится. — И как? — спрашивает Юнги, придвигаясь к его уху. — Потрясно! — кричит тот в ответ, чтобы перебить музыку. Юнги скептически выгибает бровь, потом усмехается и накидывает Чимину капюшон на голову. — Не забывай о конспирации. Конспирация из этого довольно слабенькая, но какая-никакая; Чимин надеется, что никто из этого места не сможет запомнить его лицо. Не нужны ему были такие знакомства. Сам Юнги уже натянул капюшон толстовки, и в полумраке видно только его подвивающуюся длинную чёлку, прикрывающую глаза, и лукавый изгиб губ. Чимин утягивает его к барной стойке — такое место ведь наверняка нужно воспринимать под воздействием алкоголя. Юнги заказывает что-то крепкое и высокоградусное, и Чимин, насмотревшись на него, просит то же самое. Это не такое место, чтобы стесняться своих желаний (парочка неподалеку от них, Чимин успел заметить, едва ли не занималась сексом прямо в кресле). А поэтому, когда они пьют, пристально глядя друг на друга, Чимин не выдерживает, ведет кончиком пальца по его блестящим от влаги губам, и облизывает его, ощущая на языке привкус алкоголя. Глаз Юнги за чёлкой почти не видно, но Чимин может представить себе его взгляд. — Провокатор, — шепчет Юнги одними губами, прежде чем кладет ладонь на его щеку и мягко целует, подавшись вперёд. Дело не только в выпивке, но и во всей этой запредельно извращённой атмосфере, в пороке, сосредоточенном в воздухе так густо, что, казалось, можно его видеть. Их никто не осуждает, потому что в этом месте не существует рамок приличия. — Ты действительно думаешь, что здесь так уж классно? — говорит Юнги ему на ухо, проведя губами линию от его рта к скулам. — С тобой — да. Без тебя я бы сюда и не сунулся. Юнги усмехается, и Чимин может почувствовать его улыбку кожей. — Ты так от меня зависим? — Не говори так, звучит, как последнее дерьмо. Хотя мысленно он соглашается: даже от одной мысли о том, чтобы расстаться с Юнги, чтобы не видеть и не касаться его каждый день, Чимину становилось тревожно. Юнги отстраняется, напоследок коротко поцеловав его в уголок губ, и вдруг замирает, глядя куда-то за его спину. — Что такое? — хмурится Чимин, оборачиваясь. За ним пейзаж такой же, как и во всем клубе — ничего интересного. — Увидел кое-кого. Сиди здесь и никуда не уходи, хорошо? И желательно ни с кем не говори. Чимин закатывает глаза. — Не иди никуда с незнакомыми людьми, не садись к ним в машину… — И это тоже, — серьёзно отвечает Юнги. — В этом месте много чего может произойти. Чимин просит ещё выпивки — алкоголь только начал действовать, щекоча теплом вены и крепко обосновываясь в голове ворохом ваты, сквозь которую было сложно даже думать. Эта атмосфера перестала быть отторгающей и чужеродной, наоборот — она приняла его в себя с радостью. Наверное, она была тем, что отравило его мысли и выбило из них последние частицы благоразумия. — У-у, что делает такой прелестный мальчик в этом неприглядном месте? Чимин оборачивается, чуть щурясь. Это — какой-то парень лет, может быть, двадцати; у него слипшиеся от пота волосы и какая-то совершенно дикая улыбка. «Ни с кем не говори». Что за глупости, разве он не в состоянии сам определить, что может навредить ему, а что нет? — Не называй меня прелестным мальчиком, — улыбается Чимин, подпирая голову рукой. — Первое впечатление бывает обманчивым. — Ты мне нравишься, — тянет парень, чуть приближаясь. — Испорченный? Кажется, он тоже наклюкался под завязку; от него пахнет потом, сигаретным дымом и крепким алкоголем — запах сжиженного порока. — Нет, — отвечает Чимин честно, потому что врать нет желания. — Но хочу им стать. Поможешь? Незнакомец приоткрывает ярко-красные губы в каком-то жадном восхищении, и подаётся ещё ближе, дыша на него горячим, пахнущим перегаром воздухом. — У меня есть отменный способ помочь тебе. И он достает из кармана пакетик с маленькими голубыми таблетками, вытряхивая одну из них на ладонь. Чимин смотрит на нее долгим взглядом, и все его поле зрения сосредотачивается на открытой ладони с крохотной голубой таблеткой на ней. — От нее ты всего лишь словишь кайф, — говорит парень доверительно. — Не волнуйся. Никаких серьезных последствий. — Сколько? — поднимает глаза Чимин. Его всего трясет от возбуждения и предвкушения. — Первая — бесплатно. За вторую, может быть, будешь должен мне минет. Он истерично хмыкает, оглядывая его лицо. Наркотики — это плохо. Это то, о чем их беспрерывно предупреждали на уроках общественной безопасности в средней школе и на профилактических лекциях. Наркотики — это незаконно. Он может сесть в тюрьму или понести огромный административный штраф. Наркотики —это губительно. Самое то.

○○○

— Ты, блять, просто боишься, что я окажусь лучше. Боишься, что он это увидит и уйдет от тебя. Юнги ощущает, как опасно ускоряется сердцебиение, и прикрывает глаза, глубоко выдыхая. Вдох-выдох, вдох-выдох, один, два, три… — Смирись уже, а? Один, два… — Ты по-всякому не сможешь ограничить наше общение. — Захлопнись, — цедит он, распахивая глаза и сверля Хосока ненавидящим взглядом. — Чимин — не вещь, чтобы решать, кому он будет принадлежать. Мы не имеем на него никакого права. Он стискивает пальцы в карманах, потому что ещё немного — и он сорвётся. Хотелось врезать Хосоку по его смазливому ухмыляющемуся лицу со всех имеющихся сил, чтобы смять всю его кожу в кровь, оставить уродливые раны, сломать нос и выбить зубы, чтобы он захлебывался собственной кровью… Эти мысли чуть успокаивают его разбушевавшееся от ненависти сердцебиение. Ещё немного — и Юнги свалился бы в обморок. — Какое благородство, — усмехается Хосок, засовывая руки в карманы и насмешливо вздернув брови. — Давно таким стал? Насколько я помню, раньше ты относился к своему окружению именно как к вещам. — Заткнись, сукин ты сын. — Правда глаза режет? — Слушай, мне абсолютно похуй на то, каким ты меня считаешь, — шипит Юнги сквозь стиснутые зубы. — Я — ублюдок, который пользуется людьми? Да, и что с того? Хочешь надавить мне на совесть? Я тебе хочу только одно сказать: даже не подходи к Чимину. Не смей. — Иначе что? Эта мерзкая ухмылочка так и играет на губах Хосока, и Юнги уже не может себя контролировать. Удар приходится в челюсть; Хосок отшатывается и прикладывает к щеке ладонь, кидая на Юнги злой взгляд исподлобья. — Это ты зря. Он бросается вперёд и сбивает Юнги с ног, поваливая его прямо на грязный пол. Толпа танцующих расступается, окружая их в круг. Люди беснуются, нависая над ними живой стеной; их зрачки расширены, а в крови либо наркотики, либо доза алкоголя. Юнги хочет, чтобы все они к чертям сдохли. Нашли себе посмешище. — Не смей мне угрожать, — выплёвывает Хосок, а его кулак ударяет Юнги под дых. «Строго запрещены эмоциональные потрясения, в особенности шок, злость и волнение…». Он рычит, перехватывает Хосока за плечи и рывком стягивает его с себя, седлая его бедра. «Желательно ограничиться от возможных опасных ситуаций, которые могут привести к выбросу адреналина в кровь…». Удар в нос, и его костяшки окрашивает кровь; ещё один удар приходится под ребра, и Хосок под ним сгибается. Голова болит и кружится, словно ее тисками сдавливают, и Юнги едва ли не задыхается. Нет, он не может сдаться или просто потерять сознание, это просто подорвет его чувство гордости. Но руки слабеют. Хосок переворачивается, снова выбивая себе доминирование, но прежде чем он успевает как следует замахнуться, его хватает за плечи охранник. — Вон отсюда! Немедленно, пока мы не вызвали полицию! Так и получается, что их просто позорно вышвыривают из клуба. Юнги сидит на ступеньках, крепко сжав пальцы на висках, и старается успокоить дыхание. «Считайте до десяти, глубоко дышите, если собьетесь на другую мысль, начинайте счёт сначала». Один. Два. Три… — Ты мне нос разбил, мудила, — гнусавит Хосок, закинув голову назад и стараясь умерить хлещущую из носа кровь. — Всегда пожалуйста. Один. Два… — Я и не прочь здесь продолжить, нам уже никто не помешает… Один… — Блять, — стонет Юнги, — Чимин остался в клубе. — Он с тобой? — повышает голос Хосок. Юнги игнорирует его, жмурясь и ощущая неприятную тревогу в животе; он ненавидит беспокоиться о ком-либо, но мысль о том, что с Чимином может что-то случиться, слишком его пугает. — Ты, блять, привел его с собой в эту дыру? Совсем свихнулся? Чимин благоразумный, Чимин не собирается лезть на рожон и знакомиться с подозрительными людьми… — Нужно его отсюда вытаскивать. Вставай, чего расселся? Предлагаешь мне решать эту проблему? — Как? Ты думаешь, нас запустят? Злость на лице Хосока только подкрепляет темная кровавая полоса, тянущая от его носа к подбородку. — У меня есть знакомый официант, так что молись, чтобы сегодня была его смена. В клуб они попадают через черный ход; Юнги сразу же направляется к барной стойке, и все его худшие опасения подтверждаются. Чимина там нет, а бармен говорит, что ничего не видел. Молодец, Юнги. Ты влип. В голове один за другим прокручиваются все варианты того, что могло с Чимином произойти — в конце концов, он мог просто уйти домой. Правда, на звонки он не отвечает, и этот вариант тут же отметается. Хосок идёт проверять туалеты, пока Юнги расталкивает толпу на танцполе, оглядываясь по сторонам. Со всех сторон к нему жмутся потные разгоряченные тела, и ему хочется блевать от того, насколько это мерзко. Светомузыка бьёт по глазам, биты глухо грохочут в горле (или это так бешено колотится от страха сердце?), и ему уже нестерпимо хочется отсюда сбежать. Нельзя. Сам заварил кашу, сам и разгребай. Сердце ухает в пятки от облегчения, стоит ему увидеть знакомую темно-серую толстовку и взъерошенную макушку, с которой сполз капюшон. Плевать, что Чимин виснет на какой-то шлюховатой девушке — острый укол ревности остаётся незамеченным. — Ах, хен, — хихикает Чимин, когда Юнги разворачивает его к себе за плечо. — Знакомься, детка, это мой парень. Он сказал, что я от него завишу… На самом деле это он от меня зависит, вот смех-то, а? Девушка заливается визгливым смехом, закидывая руку Юнги на плечо. Тот тут же с отвращением ее стряхивает. — Пошли отсюда. — Не хочу… До утра ещё полно времени, куда ты хочешь пойти? А!.. Детка, мой парень собирается меня трахнуть! Юнги ошалело смотрит ему в глаза. Ноги Чимина, кажется, совсем не держат, и ему приходится подхватить его под поясницу, чтобы удержать. Улыбка на его губах какая-то сверхвозбужденная и диковатая; нет, даже когда Чимин напивался в дрова, он себя так не вел. Он крепко хватает его за плечо и тащит за собой к выходу, а девушка смеётся им вслед. Хосок выбегает из задней двери и тут же становится столбом. Он весь взмыленный и тяжело дышащий, кровь из носа начала подсыхать, зато под глазом расплывается красное пятно свежего кровоподтёка. — Что это с ним? Чимин виснет на шее Юнги и ласково оглаживает его плечи, целуя его линию челюсти. — О-о, и Чон Хосок тут… Что за день, полный приятных сюрпризов… — Он под кайфом, — давит Юнги. — Я и не понимаю, когда он успел. — Черт. — Хосок вздыхает, облокачиваясь о стену и тяжело потирая лоб. — Ему нельзя домой в таком виде. Когда Чимин тянется к губам Юнги и пытается поцеловать, то он морщится и тут же отворачивается. — Юнги меня не любит, — хнычет он. — Видишь, Хосок, я ради него тебя отвергаю, а он вот так ко мне относится. Юнги кидает на Хосока отчаянный взгляд. — Ко мне домой нельзя. — Зато ко мне можно. Напиши с его телефона матери, чтобы она не волновалась. — Она и так не будет волноваться, — вздыхает Чимин, опуская голову на его плечо. — Она даже не заметит, что меня нет дома. Юнги прижимает Чимина к себе, ощущая, как быстро и поверхностно колотится его сердце. — Чего? — ухмыляется Хосок, утирая следы крови с лица. — Ты мне не доверяешь? А у тебя есть другой выбор? Теперь ревность не просто колет его, а ударяет под дых так резко, что становится тяжело дышать. Он не может дать Чимину провести с Хосоком целую ночь наедине, просто не может. — Расслабься. Ему надо отоспаться, а потом отойти от наркотиков. На это может уйти целый день. Хосок прав, у него нет выбора. Оказывается, он снимает квартиру вместе с другом, который встречает их на пороге с ужасно недовольным выражением лица. — Чон Хосок, ты свихнулся? Почти три часа ночи… — он замечает за порогом ещё двоих и замолкает, сдвигая брови к переносице. — Что случилось? Хосок распахивает дверь пошире, впуская Юнги и Чимина внутрь, и бросает: — Сейчас объясню. Их квартирка — типичное жилище подростков, живущих без родителей; везде стоят батареи пустых пивных бутылок, мусор и горы одежды. Сожитель Хосока скрещивает руки на груди, наблюдая за тем, как Юнги осторожно опускает заснувшего Чимина на диван. — Он под наркотой, — поясняет Хосок. — В первый раз. — Под чем именно? — Понятия не имею. Наверное, экстази. — Он оборачивается к Юнги. — Намджуна выперли из медицинского колледжа, но что-то он узнать успел. — Заткнись, — шипит Намджун, ударяя его в предплечье. — Иначе ночевать будешь под дверью. Юнги качает головой, аккуратно высвобождая ладонь из крепко сжавшихся пальцев Чимина. — Ты же знаешь, что делать? — Ты думаешь, это зависит от меня? Нет, с отходняком ему придется справляться самому. Я всего лишь могу попытаться облегчить его боль. Боль. Ох, точно — Юнги много раз слышал о том, какой ужасный отходняк следует за приемом экстази. — Тебе что-нибудь нужно? — интересуется Хосок. — Можете купить минералки. Желательно побольше. — И он хмурится, окидывая Чимина взглядом. — И что-то обезболивающее. Юнги выходит вместе с Хосоком, и они молча спускаются по лестнице, пока не выходят из подъезда. — Черт с ним, — вздыхает Хосок. — Мне не нужно твоё разрешение, я и сам сделаю так, чтобы он ушел от тебя. Если хочешь, будем играть по-честному. Но пока ты с ним, я клянусь, если Чимин хоть посмотрит в сторону наркотиков, я тебя закопаю. Юнги скрипит зубами. — Я и сам это понимаю. Мог бы и обойтись. — Он молчит, уставившись в асфальт и закусывая щеку изнутри. — Спасибо, кстати. — За что? — За то, что помог с Чимином. — Я это не ради тебя делал. Юнги криво усмехается. — За это и спасибо.

○○○

Во рту сухо, как в пустыне, а мышцы так дико болят, словно его избивали толпой. Может, он умер? Чимин еле разлепляет тяжёлые веки, переводя взгляд с потолка на обстановку незнакомой комнаты. Может, его похитили? — Проснулся? — говорит кто-то низко. — Пей. Если его похитили, то наверняка брать у кого-то незнакомого воду крайне неразумно, кто знает, что в нее подмешано? Но он с радостью хватает протянутую бутылку и жадно впивается в горлышко, чтобы хоть как-то умерить кошмарную жажду. — Допивай. Чимин приоткрывает опухшие веки и смотрит на незнакомого парня с удивлением. — Спасибо, мне хватит. — Я говорю, допивай. Точно что-то подмешано. Чимин неуверенно мнет пластиковые бока бутылки, хмурясь. — Нет. — Ты хочешь, чтобы тебя плющило и дальше? Чимин подтягивается на диване, еле как приводя себя в полусидячее положение, и охает от острой вспышки головной боли. — Меня тошнит. — Ну и отлично. Пей давай, я от тебя не отстану. Он жмурится, сминая во взмокших пальцах разнесчастную бутылку, и пытается привести мысли в порядок. Пожар в горле, чуть успокоенный прохладной водой, снова разгорается с первоначальной силой. Где-то три года назад, когда Чимин готовился к переводным экзаменам так упорно, что забывал спать и есть, у него возникла мигрень. От переутомления, сказала школьная медсестра. Боль тогда пронзала правый висок так сильно, что он не мог держать голову прямо. Теперь он чувствовал это снова, только теперь болел не только висок, а все тело. Хотелось сжаться в комочек и выть. Но он послушно поднимает бутылку к губам и допивает остатки воды, которая прохладой скользит по пищеводу и вызывает невольный рвотный рефлекс. — Настолько хреново? — интересуется парень. В его голосе, кажется, есть намек на сочувствие. — Ты вообще кто? — шепчет он. — Спаситель малолетних наркоманов, — усмехается тот жестко. — Я не наркоман, — шепчет Чимин. — Это было в первый раз. — А ты знаешь что к некоторым наркотикам можно пристраститься с первого раза? — И он, заметив его шокированное лицо, сжаливается. — Ладно, я просто тебя пугаю. Экстази — не такая и серьезная вещь. Но мой тебе совет — больше не суйся к наркотикам, ладно? Ничем хорошим это не кончится. Я-то знаю. Он притягивает колени к груди и сгребает одеяло, накрываясь его неровным комком. Его бьёт озноб, а кожа покрывается холодным потом — он бы с радостью скинул с себя всю одежду, если бы был только один. Мерзкое ощущение. — Откуда ты знаешь? — Мой брат умер от передозировки героином. — отвечает он, повременив. — Он думал, что это — ерунда и он сможет бросить в любой момент. И он пытался — бросить, я имею в виду, — но его ломало так, что смотреть было страшно. Так что не суйся в это дерьмо — выбраться уже не сможешь. Чимин может уловить горечь в его словах, но прежде чем он успевает проникнуться к нему сожалением, он достает из-под дивана ещё одну бутылку воды и протягивает ему. — Пей. — Не могу. Кстати, ты так и не сказал, кто ты. — Не переводи тему. Я говорю, выпей. Может, я даже дам тебе обезболивающее, если ты это заслужишь. За обезболивающее Чимин был готов продать душу. — И скажешь, кто ты такой? Незнакомец усмехается. — Скажу. Чимин пьет до тех пор, пока не чувствует явственные рвотные позывы. Парень закатывает глаза, но все же протягивает ему капсулу на открытой ладони, и он даже подумывает о том, чтобы проглотить ее всухую. От одного только вида воды его начинало мутить. — Меня зовут Намджун. А это — квартира, в которой я живу с Чон Хосоком. Вчера он и этот… Юн… как его, Юнги? В общем, они притащили тебя, бросили на мое попечение и с утра ушли в школу. Чимин стискивает в пальцах одеяло, рассматривая незамысловатый узор на нем. — Спасибо. — За что? — За то, что… — он замолкает, не в силах закончить мысль. — В общем, за все. — Попридержи благодарность, — улыбается Намджун. — У тебя ещё третья бутылка. Потом Намджун оставляет его наедине с собой и своими мыслями, и Чимин ему безмерно за это благодарен. Он лежит, сжавшись в комок и уткнувшись лицом в ладони, пока ждет действия препарата, и все это время может только думать. Ощущения, которые ему дали наркотики, были еще свежи в его памяти. О, и еще как: он до сих пор не мог отойти от чувства вседозволенности, любви ко всем окружающим и сладкой дурманящей эйфории. Это было умопомрачительно хорошо — до такой степени, что он готов был перетерпеть этот отходняк еще раз. Его ничего не тревожило, а все проблемы словно остались в другом мире и у другого человека. Но другая часть сознания, логичная и разумная, вняла словам Намджуна как следует. Чимину весьма ясно представлялся весь алгоритм: сначала он впадет в зависимость и будет пытаться достать наркотики любым способом, чтобы получить еще одну дозу наслаждения. А потом экстази ему станет мало — за этим последует, наверное, амфетамин. За амфетамином — героин, и он окончательно пропадет из реальной жизни: образ примерного маменькина сынка безвозвратно увязнет в грязи. А со временем периоды удовольствия будут все короче и короче, а ломка будет корежить его все сильнее и сильнее. Но он всегда боялся боли. И ему в голову невольно приходит самая обоснованно-нелогичная мысль, которая только могла прийти. А что если… Что если это можно было сравнить с влюбленностью? Первые стадии целиком совпадали: он попробовал из любопытства. Со временем всего Юнги ему становилось мало: мало его прикосновений, его слов и его взглядов. Он жаждал больше, хотел занимать каждую секунду его времени и все его мысли. Он становился жадным. И, черт возьми, зависимым. Даже думать о том, что будет, если они расстанутся, было страшно. Он должен был доверить себя Юнги целиком и полностью, потому что в этом и состояла вся суть отношений. Но он не мог на все сто процентов обезопасить себя от боли. С этим нужно было что-то делать.