Проклятие (бойся страхов своих!)

– Северус, вы можете прибыть в Мунго как можно скорее? Это Гарри... Голова Сметвика – главного целителя больницы Святого Мунго – исчезает из камина. Мы уже Мерлин знает когда с ним договорились: никаких «предварительных оценок» состояния моего мужа я не желаю слышать. Достаточно просто вызвать меня, а уж насколько серьезна ситуация, я определю на месте. Хорошо – МЫ определим. Все же степени по колдомедицине у меня по непостижимой для меня самого причине нет до сих пор. Быстро отдаю распоряжения сотрудникам насчет готовящихся зелий (это – в стазис, то – оставить настаиваться, а вот это – вообще вылить к мордредовой бабушке!) и отправляюсь «оценивать положение». В сопровождении несколько растерянного Сметвика стремительно вхожу в палату, где в воздухе витает стойкий запах Зелья Сна без Сновидений. Гарри спит, точнее, глаза у него закрыты, но он беспокойно мечется на койке, стонет, а из-под опущенных век непрерывно текут слезы. Я немного теряюсь: уже и не помню, когда видел Гарри плачущим в последний раз, и, кажется, это было довольно давно. – Что с ним, Сметвик? – Не могу пока дать однозначный ответ. Его привезли с ночного дежурства. Он был в сознании, ругался и требовал отпустить его домой. Сказал, что получил в спину неизвестным проклятием, но чувствует себя вполне прилично. Потом у него закружилась голова и его сильно затошнило. Я решил задержать его на ночь, понаблюдать, а перед этим дал двойную дозу Сна без Сновидений. И вот... Он указывает на рыдающего во сне Гарри. – Мерлин! Смотрите, – я поднимаю руку Гарри с одеяла и с удивлением и тревогой рассматриваю странный след на его запястье, напоминающий постепенно проступающую татуировку в виде браслета, состоящего из множества сегментов. Вчера вечером, целуя Гарри перед уходом на ночное дежурство, ничего подобного я у него не замечал. – Не имею понятия, похоже... – Я и сам вижу, на что это похоже, – почему-то раздражаюсь я. – Северус, может, пока мы не поймем, какое именно проклятие поймал Гарри, оставим его в больнице? Я задумываюсь. Мне отчего-то очень тревожно. И еще этот дурацкий «браслет», Мордред его раздери! – Нет, – отбрасываю я пустые страхи. И чего я так разволновался?! Вот же он: живой, по всей видимости, здоровый, ничуть не похожий на тот жуткий залитый кровью полутруп с развороченным животом, каким я увидел его здесь около года назад, когда Гарри угодил с двумя напарниками под Бомбарду Максима (один напарник в результате погиб). А у меня, наверное, возраст. И нервы. Я состою с аврором в законном браке чуть менее пяти лет (а до этого еще почти три года жили вместе без всяких там формальностей) и уже должен был привыкнуть ко всему, а вот никак не привыкну! И каждый раз при виде головы Сметвика в камине сердце проваливается в тартарары. Я люблю Гарри. И он это знает, хотя о делах сердечных мы говорим редко. Мне вообще сложно даются беседы на такие темы. За много лет работы двойным агентом я привык никому не показывать своего нутра. Оба моих «хозяина» обожали манипулировать чужими слабостями и играть на эмоциях других людей. Поэтому я нарастил на сердце подобие брони и считал, что мне никогда в жизни не доведется пользоваться этим органом ни для чего, кроме перекачивания крови по венам, но я ошибся... И если во время моей службы профессором зельеварения и деканом Слизерина в Хогвартсе проявлять нечто большее, чем просто симпатия, к своему же ученику (к тому же несовершеннолетнему и к шестнадцати годам до одури в меня влюбленному!) было, мягко говоря, неэтично, то после нашей славной победы и моего, как оказалось, героического в нее вклада мои чувства к Гарри сначала пробили в этой броне брешь величиной с озоновую дыру (да-да, я читаю маггловские газеты), а затем разнесли ее к Мордредовой бабушке. К счастью для меня (или, может быть, для нас обоих), они, несмотря ни на что, даже остались взаимными. Многие наши знакомые не понимали нашей связи, некоторые наверняка осуждали, почти все – недоумевали. Казалось, трудно найти столь несхожих по характеру и возрасту людей: импульсивный, харизматичный девятнадцатилетний Гарри и мрачный, саркастичный тридцатидевятилетний – я. Люди были уверены, что вместе нас держит лишь секс, что у нас нет общих интересов, но они, как это часто бывает с людьми, ошибались. При всех наших различиях, мы отнюдь не скучали в обществе друг друга. После чудесного выздоровления с помощью банальных маггловских антидепрессантов и последующего за этим восстановления в Академии авроров Гарри обнаружил поразительную тягу к знаниям, какой я никогда за ним не замечал, будучи шесть лет его преподавателем в Хогвартсе. Оказалось, если на него не орать, не унижать и не попрекать за малейшую ошибку отсутствием интеллекта, он быстро и с удовольствием учится, и даже зелья вызывали в нем неподдельный интерес. Он искренне сожалел, что из-за войны, а после нее из-за своего непростого душевного состояния, так и не сдал экзамены уровня ЖАБА и получил свидетельство о законченном магическом образовании заочно, так сказать, «за особые заслуги перед магическим сообществом». Так что в последующие два года я был не только любовником, но и репетитором по всем школьным дисциплинам. Он корпел над книгами, а я заново учился человеческому общению, старался не раздражаться, когда он чего-либо не понимал, и дозировать порции сарказма, даже если он портил зелья, хотя к его чести надо признать – делал он это все реже и реже. Из всех предметов его особенно привлекала артефакторика, и я с удовольствием вызвался помочь ему. Уже после нашего водворения в доме на площади Гриммо я нашел в обширной библиотеке Блэков несколько старинных фолиантов по этой древней науке, и мой молодой муж по возвращении со службы (если, конечно, был в состоянии) засаживался за книги. Во время его занятий я обычно пристраивался рядом, то и дело поясняя некоторые непонятные ему разделы. Иногда моя рука при этом ерошила непослушные черные волосы, а потом спускалась все ниже и ниже. Гарри ворчал себе под нос о «старых извращенцах, мешающих учиться» и добавлял, что если бы он сам посмел так вести себя в моей драгоценной лаборатории, то в лучшем случае схлопотал бы черпаком по лбу. Я покорно убирал руку, но лишь для того, чтобы через пару минут вновь залезть ему под рубашку. В какой-то момент он не выдерживал, с притворным вздохом захлопывал книгу и пересаживался на стол, начиная расстегивать пуговицы на ковбойке или стаскивая через голову майку, глядя мне при этом прямо в глаза и медленно проводя языком по губам (что, как ему было прекрасно известно, сводило меня с ума). – Поттер, ты совсем уже рехнулся?! Здесь дама! Ты ведешь себя просто неприлично! Леди Вальбурга на своем втором портрете, расположенном в библиотеке, при этом возводила глаза к потолку, и холст стремительно пустел. Иногда я стеснялся своих юношеских страстности и неистовости во всем, что касалось интимных отношений с Гарри, но в то же время прекрасно понимал их причины. Ужас, случившийся со мной за день до окончания школы, надолго отвратил меня от всего, что могло бы привести к сексуальным отношениям с мужчинами. А после разрыва с Лили я не хотел смотреть и на женщин. Не скрою, в среде Пожирателей Смерти гомосексуальные связи были частым явлением, и за долгие годы служения Темному Лорду я неоднократно получал вполне недвусмысленные предложения, но поначалу в силу моей молодости многие мои «коллеги» желали видеть меня в пассивной роли, что являлось для меня красной чертой, а потом как-то так само собой получилось, что до внезапно вспыхнувшей во мне тайной и, разумеется, запретной страсти к четырнадцатилетнему тогда Поттеру и еще четыре года после этого (до нашей встречи в больнице Святого Мунго) я вел монашеский образ жизни. Так что теперь я в некотором смысле наверстывал упущенное за долгие годы вынужденного воздержания. – Сметвик, – говорю я, отгоняя непрошенные мысли, – вы идите. Я посижу с Гарри, а когда он проснется, мы, с вашего разрешения, аппарируем домой.