Проклятие (бойся страхов своих!)

Гарри просыпается ближе к вечеру следующего дня – все же давать ему двойную дозу Сна без Сновидений было явно излишне. Физически он кажется абсолютно здоровым, но его душевное состояние мне решительно не нравится: он бледен, в глазах стоят слезы, и он категорически не желает отвечать на вопросы. Ладно, с этим я разберусь дома. Мы аппарируем на Гриммо, и я заказываю Кричеру ужин, состоящий из одних любимых блюд Гарри. Ест он без аппетита и, на мой взгляд, слишком много пьет. Гарри вообще-то не любитель горячительных напитков, огневиски валит его с ног (не то что его друга Рона Уизли: этот, по-моему, бочку может выдуть – и не заметит), поэтому он до сих пор предпочитает сливочное пиво или медовуху. Но сегодня он выпивает за ужином два стакана огневиски, а на мое замечание после первого: – А не будет с тебя? – бросает на меня полный отчаяния взгляд и залпом приканчивает второй. До спальни я его, конечно, доволакиваю на себе и рассчитываю спокойно лечь (не все же тут дрыхли под действием двойной порции снотворного!), но, оказавшись в постели, Гарри кидается целовать меня с таким диким неистовством, что я понимаю – сон на ближайшие пару часов отменяется. Он буквально срывает с меня одежду, пуговицы с рубашки разлетаются по всей спальне, и я уже в душе начинаю тревожиться за соблюдение между нами субординации, но он призывает баночку с лубрикантом, сует ее мне в руки и произносит срывающимся голосом: – Северус, я умоляю тебя, возьми меня! Просить дважды ему, разумеется, не приходится. Я хочу видеть его лицо, поэтому подкладываю подушку ему под поясницу, развожу в стороны ноги и с минуту растягиваю, а затем вхожу. Он резко выдыхает, подается мне навстречу и тянет на себя. – Люблю... тебя... – шепчет он между толчками. – Люблю... – и я вижу, что у него снова текут слезы (наверное, все-таки перебрал огневиски). – Ты... вся... моя... жизнь! Я ничего не имею против таких высказываний (хотя обычно он не бывает болтлив в постели), и я тоже его люблю – и даже такого, рыдающего и в доску пьяного (впрочем, пожалуй, таким я его никогда не видел, и это заводит меня еще больше: оказывается, плачущий аврор – самое возбуждающее в мире зрелище). Молча вбиваюсь в него, слушая музыку из его стонов и всхлипов, и «Гарри», выдохнутое сквозь стиснутые зубы в момент оргазма – единственное, что я позволяю себе произнести. Выхожу из него, чувствуя вдруг вселенскую усталость, но мы с ним еще не закончили, и я разворачиваю его спиной ко мне, прижимаюсь к нему, прикусываю мочку уха, отчего он охает и выгибается в пояснице. Беру его член в руку и в несколько сильных движений довожу до разрядки. Гарри пытается еще что-то сказать, но слова путаются, и он почти сразу отключается. Я накладываю Очищающее на нас обоих, призываю одеяло и просовываю руку ему под голову. Он вздыхает, еще теснее прижимается ко мне, и мы почти мгновенно проваливаемся в глубокий сон. *** Наутро Гарри, конечно, тошнит. Он выходит из ванной бледный и шатающийся. Встаю, надеваю халат и отправляюсь варить нам обоим кофе (единственное, в чем в этом доме я даю фору стряпне Кричера). – Мне надо в Аврорат, – тихо говорит Гарри, морщась от головной боли. – Не надо, – я ставлю перед ним кубок с Антипохмельным и флакон с зельем от головной боли. – У тебя больничный. На неделю. И у меня тоже – вдруг я тебе понадоблюсь. – Сев, я уже большой мальчик, нянька мне не нужна. – Ты – моя большая проблема! Тебя два дня назад стукнуло неизвестным заклятием, и я не собираюсь безответственно оставлять Героя магического мира без присмотра. Пей лучше Антипохмельное. Он протягивает руку за кубком, и я замечаю небольшой зазор на его странном «браслете», как будто несколько звеньев исчезли. – О, а это еще что такое? – обнаруживает он наконец «обновку», подносит к глазам запястье и внимательно рассматривает «украшение». – Как тебе? – почти равнодушно спрашиваю я. – Идеи есть? – Ни единой, кроме того, что они там, в Мунго, жуткие перестраховщики. Продержать меня полтора дня из-за такой ерунды! А мне нравится, – он так и сяк вертит рукой, изучая браслет. – Всегда хотел сделать татуировку, правда, не здесь и не такую... Ладно, пусть остается как есть! – Тем более она, кажется, начинает понемногу сходить сама. Вот, видишь, – я указываю ему на крошечный зазор между сегментами, – два дня назад она была сплошная. Больше мы об этом не говорим, Гарри снова зеленеет лицом и несется в уборную (хорошо, что хоть Антипохмельное выпить не успел – дома я не держу запасов, просто не для кого!). Полдня он бледной тенью шатается по дому, а к вечеру просит дать ему мое обручальное кольцо. – Зачем тебе? – интересуюсь для проформы, протягивая ему простое золотое колечко с нашими именами, вырезанными рунами по внутреннему ободку. – Хочу их слегка усовершенствовать. Это сюрприз. Можешь пару часов не заходить в библиотеку? – Хорошо, почитаю в гостиной, – соглашаюсь я, хотя никогда не любил сюрпризы. Часа через три, когда мой любимый журнал «Практика зельеварения» прочитан от корки до корки, Гарри возникает возле меня, светясь от счастья, как новенький галлеон. – Вот, смотри, у меня получилось! Он показывает мне кольца, и сначала я вроде бы ничего не замечаю, а потом вижу, что руны внутри них горят золотым ровным свечением. – Я настроил их на нашу магию, и теперь они способны показывать физическое состояние каждого из нас. Видишь, если руны с именем окрашены в золотой, значит, все в порядке, если в любые оттенки красного – значит, опасность или болезнь. Надень, кольцо должно ощутить твою магию, тогда и произойдет окончательная активация артефакта. Мне всегда казалось, что подобные вещицы должны еще и нагреваться, когда с обладателем происходит несчастье, и таким образом предупреждать партнера, но он так доволен собой и так устал... «Ладно, – думаю я, – потом скажу... Или, может, сам доделаю». Уже перед сном, когда я по привычке снимаю кольцо и кладу его на прикроватный столик, мне кажется в неровном свете палочки, что руны с моим именем окрасились в еле заметные розоватые тона. *** Мы с Гарри возвращаемся каждый на свою работу, и жизнь вроде бы входит в привычное русло. На его «браслете» убавилось еще несколько сегментов, и – Мерлин свидетель! – если я понимаю, что это означает! В канун Дня Дурака* Гарри предупреждает меня, что собирается пойти в паб с Роном и Симусом. – Только не напивайся, я еще от прошлого раза не отошел! – ворчу я. Если честно, терпеть не могу, когда он поздно приходит домой, но не могу же я запереть его на Гриммо! Я, конечно, тиран и собственник, и Гарри это прекрасно известно, тем не менее я никогда не препятствую его встречам с друзьями. Он возвращается за полночь, пропахший пивом и маггловскими сигаретами (я знаю, что он тайком от меня балуется куревом), раздевается и ныряет ко мне под одеяло, ноги у него холодные, как ледышки, и я тут же пристраиваю их между своими. Завтра мне рано вставать – мы в лаборатории работаем над усовершенствованием Заживляющего зелья, чтобы оно по своему действию походило на Феникс Лакрима, так как не все зельевары готовы отдавать собственную кровь даже для спасения жизней – но я не мог уснуть до его прихода. – Как было? – спрашиваю я деланно равнодушным тоном. – Да, как всегда: болтали, дурачились, взялись обсуждать страхи друг друга. Вот Симус, например, боится оказаться парализованным, а Рон – с тех пор, как на пятом курсе его отца покусала змея Волдеморта – истечь кровью. – А чего боишься ты? – спрашиваю я, откуда-то уже зная ответ. Он прижимается ко мне и целует в угол рта. – Потерять тебя... *** Еще через пару дней Симус Финниган получает в спину каким-то редким парализующим заклятием. Он лежит в больнице Святого Мунго уже две недели, и врачам не удается ни на йоту улучшить его состояние. Гарри с Роном через день навещают его, но он их не узнает. Меня несколько раз вызывают на консилиумы. В истории больницы не было еще такого случая, чтобы молодой и сильный мужчина не реагировал ни на какие восстанавливающие зелья. Из Ирландии приезжает мать Симуса. Она день и ночь сидит у его постели, рыдает в кабинете Сметвика, вцепляется в каждого приходящего колдомедика и умоляет сделать хоть что-нибудь. На Гарри просто страшно смотреть. Он ходит в больницу после работы и ругается с персоналом. Однажды я был свидетелем совершенно неуместной в этих стенах ссоры между ним и Роном, который пытался объяснить другу, что не может приходить к Симусу так часто, потому что Гермиона ждет ребенка и ей тоже нужно уделять внимание. Гарри орал на Рона и использовал при этом такие слова, что молоденькая целительница с пунцовым лицом выскочила из палаты и поспешила унести ноги. В результате Рон вообще перестает приходить в больницу, отговариваясь еще и тем, что у него от постоянного недосыпания уже дважды шла кровь носом. И Гарри теперь практически днюет и ночует в Святого Мунго. Он пытается хоть чем-то помочь матери Симуса: приносит кофе и сэндвичи, подменяет ее на ночных дежурствах, а утром, дико невыспавшийся, идет на свою небезопасную работу, где концентрация – дело совсем не лишнее. Раз или два я встречаю его в коридорах Мунго, он проходит мимо меня, опустив голову, и от усталости даже не узнает. Домой Гарри является раз или два в неделю и сразу заваливается спать. Я стараюсь лишний раз о себе не напоминать. Мы с Кричером, не сговариваясь, играем в игру «меня тут нет». Когда Гарри все же обнаруживает, что живет не один, то ведет он себя совершенно приемлемо: он тих и вежлив, но я-то слишком хорошо знаю цену такой сдержанности – он опять, как восемь лет назад, начал кричать во сне. Только сейчас ему явно снится что-то определенное, сквозь бессмысленное бормотание я слышу: «Нет, пожалуйста, только не он... Северус...» В такие моменты будить его бесполезно. Самое действенное средство – просто лечь рядом и прижать к себе, как ребенка. В этом случае он обычно затихает. Я не спрашиваю о его снах исключительно из страха оказаться в очередной раз правым в своих догадках. И еще я в очередной раз радуюсь своему неожиданному умению держать язык за зубами. Сделай я тогда Гарри замечание насчет кольца, исправь он свою ошибку – и теперь был бы вынужден волноваться еще и за меня. А так, слава Мерлину, он носит свое кольцо не снимая и не видит, как с каждым днем руны с моим именем наливаются красным цветом. Но пока я прекрасно себя чувствую, и вполне возможно, что сама жизнь рядом с Гарри сродни опасности. Да и вообще мнительность мне не свойственна. __________________ * День смеха, День дурака (April’s Fool) – всемирный праздник, отмечаемый 1 апреля во многих странах. Во время этого праздника принято разыгрывать друзей и знакомых, или просто подшучивать над ними. https://ru.wikipedia.org/wiki/День_смеха