война против всех

Reality is the blade that cuts you deeper than the thorns you’ve placed on me. All these blades scream as you lash your tongue at me. Mister, your resistance is a sickness that i’ll remedy with every breath this instant. No repentance, end all your words of hate.

Дни в школе сменялись один за другим. Виктор общался с Джимом, когда тот был свободен от тренировок, иногда проводил время с Камио и Челси, старался пореже бывать дома. Существенным отличием было то, что теперь в круг общения спонтанно включился еще один человек — Кобблпот. Пересекаясь в перерывах в столовой, в коридоре или на стадионе, Зсасз никогда не упускал возможности поточить лясы. Освальд имел абсолютно иной взгляд на мир, свое место в нем и впечатляющую гору амбиций. Сначала это общение забавляло. — Почему ты перевелся? Отчисление из гимназии для богатеньких сынков не было той историей, которую хотелось рассказывать в красках. Поэтому Виктор, ограничившись парой фраз про «нарушение дисциплины и перепалку», не соврал, но и не рассказал главного. Алопецию никто из бывших одноклассников положительно не воспринял — издевки начались, когда факт выпадения волос стал очевидным. Даже люди, с которыми прежде не было никаких разногласий, под давлением общественности превратились во врагов. Конечно, никто не знал, что это за болезнь и заразна ли она — подростков не волнуют такие мелочи, — повод для поливания грязью найден. Виктор подобное отношение к себе терпел ровно месяц. А однажды в лесу, во время пробежки на занятии физкультуры, все кончилось. Когда в очередной раз один из задир сорвал с головы шапку, крышу Зсасза снесло вместе с ней. Тогда, кажется, и был первый раз, когда он ударил человека по собственному желанию. От доселе непроницаемого Виктора, очевидно, одноклассник агрессии не ожидал. Поэтому, сбитый с ног, на земле он оказался с абсолютно шокированным выражением лица. Под ударами, последовавшими после, оно исказилось уже от боли. Придавив корпус одноклассника своим весом, Виктор принялся колотить с таким методичным остервенением, будто хотел отплатить за всех. Не имея возможности выбраться, обидчик, ставший теперь жертвой, пытался орать, но выходил только сдавленный хрип. Со стороны ситуация смотрелась, откровенно говоря, дико. Просто Виктор не мог (не хотел?) остановиться. Все видится ему словно ненастоящим и в замедленной съемке. Металлический запах ударяет в ноздри, хлюпающий звук звоном отдает в ушах. Красный, остающийся на костяшках пальцев, кажется до безумия красивым. От правильности происходящего буквально распирает изнутри, но руки трясутся — по задворкам сознания гуляет панический страх. Здравый смысл постепенно растворяется, одновременно забирая с собой весь негатив, и в оставшейся пустоте всплывает чертовски приятное и давно забытое чувство. Естественность? Пропали последние остатки самообладания. Виктор наклонился над тем, что раньше было лицом. Уже не было важно, осознавал ли лежачий, о чем он собирался сказать. — Я знаю, тебя очень волнуют мои волосы, — Зсасз напряженно улыбнулся. — Мне твои тоже нравятся! Вырвать клок, оказывается, не так-то просто. Придержав коленом чужое плечо, Виктор все же добился своего. Подарив проплешину, он встал и сделал шаг назад, как художник любуясь своим шедевром. Зудящая необходимость запечатлеть результаты труда впоследствии вынудит его купить полароид, а фотография станет новым увлечением. Спустя пару дней был подписан приказ об отчислении. Забирая документы, Виктор совсем не жалел о том, что сделал — месть казалась совершенно справедливым и единственным выходом из ситуации. Дома его встретила мать — кажется, пребывая в шоке от произошедшего, она сразу указала в сторону кабинета. Зсасз молча проследовал в часть дома, доселе остающуюся под запретом. Переступив порог, он сел за стол напротив отца. — Меня отчислили. — Мне уже позвонили, — фраза прозвучала сухо и отстраненно. В воздухе повисло напряженное молчание, ощущаемое почти физически. Железный отцовский взгляд буравил насквозь, смотреть в ответ вовсе не хотелось. — Тебя могут засудить. — Не могут, — Виктор скривил рот. Оба знали это наверняка. Чете Зсасзов страдать от недостатка денег не приходилось — а в продажном Готэме это существенный аргумент. Статус здесь весит больше справедливости, поэтому судиться с главой «Zsasz incorporated» в голову не приходило никому, даже сливкам общества. Виктор не планировал пользоваться своей фамилией. Просто так вышло. В этот и все последующие разы. — Ты ведь знаешь, что бить людей нельзя? Заданный вопрос прозвучал совершенно несуразно. Формулировка и то, что об этом спрашивает не кто иной, как отец, были настолько ироничны, что Зсасз не смог удержаться от саркастичного замечания: — Неужели? Не слышал раньше. Лучше бы он молчал. — Знаешь, что ты сделал? — отец с безучастным лицом глубоко вздохнул. — Ты подпортил репутацию компании. Ты подвел лично… В следующую секунду он резко схватил Виктора за загривок — шапка упала на пол — и с силой приложил его головой об стол. Во второй раз Зсасз попытался закрыть нос и извернуться, чтобы ничего не сломать. Третий и четвертый сопроводились холодным пояснением: -…лично меня. Твое поведение выходит за рамки, так что научись держать себя в руках. Старший Зсасз, в свойственной ему манере, не тратил время на долгую болтовню и лишние эмоции. На момент пятого удара на пороге кабинета появилась мать. — Что ты делаешь?! — она в ужасе кинулась в сторону стола. Отец тут же отпустил затылок Виктора, брезгливо переводя взгляд на свои руки. Спустя секунду его и след простыл — хлопнула дверь ванной — побежал отмывать грязь. Зсасз прикрыл нос, увернулся от матери, начавшей было причитать: «Тебе больно?» Нет. Тогда он вообще не испытывал физической боли. Виктор чувствовал себя преданным и никчёмным, будто оказался по другую сторону игры в гольф. Отец разочаровался настолько, что поднял на него руку. Подхватив шапку и вылетев из кабинета, Зсасз взбежал по ступенькам вверх и заперся в своей ванной, выкручивая ручки крана почти до максимума. Он подавил крик, застрявший комом в горле, и застыл над раковиной — кровь потекла по белой керамике, быстро исчезая в водостоке. В этой не было и намека на красоту — лишь агрессия, бесконечная и поглощающая. Виктор смотрит в глаза отражению — униженному, уродливому. Виктор проникается чистой ненавистью к каждой клетке своего организма, в том числе и здоровой. Виктор трясущимися от злобы руками дерет волосы: клоками они сыпятся слишком просто, оставляя плеши на висках. Виктор не хочет признаваться себе, что отец разочарован в нем намного сильнее. Он никогда не мог, а уж теперь и подавно не сможет оправдать ожиданий — болезнь подводит черту невозврата. Правда реальности, его реальности, бьет под дых. Отношения с родителями шиты гнилыми нитками. Мишура, которой каждый ежедневно прикрывает свою ущербность, эффективна только для окружающих. Разум мутнеет, тревога резко заполняет черепную коробку, давя на виски и затылок. Уже неясно, кто прав, а кто виноват: мысли превращаются в кашу. Зсасз собирает ненависть в кулак, и зеркало крошится под ударами — осколки впиваются в кожу и осыпаются на пол. Звон эхом отдает в уши. Боль пронзает руку до костяшек — Виктор почти стонет от облегчения, которое она приносит. В этот момент в голове будто щелкает переключатель и, кажется, что-то ломается. В руках оказывается самый крупный из уцелевших осколков. Мгновенно мир как будто сжимается до размеров комнаты. Кусок стекла оказывается слишком просто вдавить в руку — вспоротая кожа начинает кровоточить спустя секунды. Острие осколка впивается в ладонь, и Виктор закрывает глаза, продолжая полосовать кожу. С каждым новым порезом переживания отступают дальше и дальше на задворки мозга, и на их месте не остается ничего, кроме наслаждения. Зсасз упивается этим чувством: физическая боль относительно моральной — спасение. Вид собственной крови дарит спокойствие. — Виктор! — вдруг в дверь заколотили, раздался обеспокоенный окрик матери. Время резко продолжило идти обычным чередом. Зсасз, раздраженный возвращением в реальность, быстро умыл лицо, натянул рукава рубашки и свитера — ткань неприятно прилипла к кровоточащей руке. Он подхватил полотенце и поспешил поскорее ретироваться из дома, избегая мать и ее попытки завести разговор. Оказавшись на улице, Виктор побрел в менее многолюдную сторону, противоположную от центра. Холодный воздух немного отрезвил разум, и адекватно мыслить стало гораздо проще. Это был первый раз за чертову кучу лет, когда отец дотронулся до него без перчаток. В какой-то части мозга, не заполненной унижением, телесный контакт с отцом, даже в такой извращённой форме, был воспринят положительно. Осознать и принять этот факт удастся нескоро. Конечным пунктом его пути был мост на Готэм-ривер — крайняя точка северной части города. Зсасз сел между прутьев и свесил ноги вниз. Он обтер полотенцем полузасохшую кровь с лица, только сильнее все измазав. Руку трогать не стал — под слоями одежды она уже не кровоточила. Ткань полотенца окрасилась багровыми пятнами, и Виктор швырнул ее подальше. Тряпка медленно потонула в потоке черной воды. Вряд ли это негативно скажется на кровеносной системе Готэма. Вывести грязь этого города возможно, только разрушив его до основания. Зсасз был разочарован во всем. Попытки угодить отцу проваливались одна за другой, потому что тот сам не знал, чего хочет. Вечное соответствие каким-то выдуманным стандартам порядком приелось, а продолжать так жить желания не находилось. Отец, объективно говоря, был недоволен всегда, потому что Виктор с самого начала был не таким, каким бы его хотелось видеть. Мать со своими проблемами оставалась на задворках истории, спохватившись о ребенке слишком поздно. Обретя поддержку хотя бы в ее лице, Виктор, возможно, решал бы проблемы по-другому. Но увы, иначе он просто не умел. Зсасз до последнего не хотел признавать тот факт, что семья держалась только на компании, которая, в свою очередь, была необходимым винтиком в механизме ненавистного Готэма. Zsasz incorporated, как монополист, разрослась целой паутиной работников. И в центре, скрепляя все нити, всегда располагался прямой наследник семьи. Который должен быть способным и здоровым. Очевидно, на очереди Виктора система грозилась разойтись по швам. В своих размышлениях он пришел к выводу, что проблему, по сути, можно решить иным способом. Болезнь не делала Зсасза беспомощным калекой и не умаляла необходимых способностей. Он мог управляться с делами, пока был жив, а после передать главенство проверенным людям. Так впоследствии компания не расколется на части в борьбе за власть. Когда дело зарождалось, все, может, и держалось на одном человеке, подход тоже необходимо было менять. Даже если род прервется, Zsasz Incorporated продолжит функционировать. Пусть даже под другим именем. Самое отвратительное, что этот выход был озарением только для Виктора. Очевидно, отец раньше обдумывал такой вариант развития событий, но просто не хотел ничего менять. Он предпочел пытаться игнорировать проблему. Бессилие, страх неизвестности и перемен подпитывали больную паранойю. Это сказывалось на всех, кто того не заслужил. Отец предпочел бы потопить весь корабль, чем сменить руководство и признать свою несостоятельность. Эгоистичный жалкий трус. Виктор, в отличие от него, таковым не был. — Огоньку не найдется? — размышления прервал материализовавшийся позади ночной гость. Зсасз повернул голову — рядом стоял парень лет двадцати пяти, помятый, в заляпанной рубашке. На лице — выражение вселенской усталости. Нельзя было даже точно определить, откуда он объявился и был ли вообще здешним. Увидев расквашенное лицо Виктора, парень ойкнул и слегка отшатнулся, но не отступил. Впрочем, Зсасз тоже брезгливым не был. Он пошарил по карманам и бросил незнакомцу зажигалку. Закурив, тот вернул ее с благодарным кивком и отошел к противоположной части моста. Не успело пройти и пяти минут, как с его стороны послышалось негромкое бормотание. Окурок полетел в воду, а незнакомец резко полез на перила. Несложно было догадаться, к чему это вело. «Видимо, у него тоже не задался день, » — подумал Зсасз, поднявшись с места и взяв курс в сторону дома. Через секунду за спиной раздался звонкий шлепок. Всплеск. Такая высота — все равно что на бетонную плиту приземлиться. Тело ушло под воду, оставляя на поверхности красные круги: Готэм подарил спасение еще одному самоубийце.

***

Спустя три дня Виктора разбудил стук в дверь. Потрудившись натянуть одежду, он спустился, выглядывая на улицу. Там ждал сюрприз: перед домом блестел новизной черный роллс-ройс. Очевидно, родители снова решили сгладить отношения подарками. Зсасз действительно был бы счастлив, если отец хотя бы просто забрал свои слова назад. Но он продолжал делать вид, что не имеет никакого отношения к монстру, коим являлся его сын. И все, чем удостоил отец, перекидывая ключи новому хозяину, было мерзкое «катайся». Уверения матери, что он глубоко раскаивается и сожалеет, звучали совсем неубедительно. Виктору от этого всего было просто тошно: отец в его глазах потерял свой авторитет и не казался больше чем-то неземным. А подарок Зсасз, конечно, принял: иметь собственную машину очень удобно. Тем же вечером он узнал, что с началом следующего учебного года будет ездить на ней уже в новую школу — «Индиан Хилл». Отец мотивировал свой выбор преимущественно тем, что там «учится ребёнок Гордона». Да и добираться быстрее — всего-то двадцать минут от дома.

***

Лето, насквозь прошитое запахом лекарств, прошло быстро. Свободные месяцы перед поступлением Виктор провёл в разъездах по частным клиникам и врачам. Волосы начали выпадать ещё с шестнадцати. Сперва не было заметно — их просто больше оставалось на расческе, и никто не придавал этому значения. Но потом ситуация ухудшилась. Родители приняли меры лишь спустя целый год, когда начали лезть уже клоки. Посетив сотню врачей и перепробовав столько же лекарств, Зсасз остался ни с чем. Алопеция в той форме, которая выпала на его долю, оказалась неизлечимой, ей не было важно, сколько денег, времени или нервов потрачено. Заболевание легло клеймом на жизнь Виктора — вид собственной шевелюры везде, где только можно, стал раздражающей нормой. Но особенно это, конечно, отразилось на отце. Пораженный мизофобией разум сразу воспринял заболевание ребенка как проблему, с которой нет возможности мириться. Игры в гольф кончились, как и любые неформальные контакты с сыном вообще. Зсасз тогда жалел. Тогда мнение родителя казалось чем-то важным, и особенно остро воспринимались моменты, когда за него говорила болезнь. Отношение отца, когда дело казалось чистоты, менялось радикально: казалось, что он вообще не признает в Викторе человека. — Ты видишь, он везде за собой целый шлейф оставляет? Я больше не могу. Надо что-то делать, — полный отвращения голос намекал на очередное обострение. — Как ты можешь говорить такие вещи? — мать ужаснулась, будто знала человека, за которого вышла замуж, впервые, — Твой сын болен, твой единственный ребенок! Спустившись по лестнице, Виктор застыл за дверью. Этих двух фраз, вырванных из разговора, вполне хватило, чтобы он передумал входить. А потом перестал есть на собственной кухне и вообще появляться в доме где-то, кроме собственных комнаты и ванны на втором этаже. Так проблема была решена. Единственное, что оставалось непонятным во всей этой ситуации — почему недуг отца ставился выше и так ли было необходимо с этим мириться?