война против всех

— Я красивый, — сказал урод и заплакал… — А я урод, — сказал другой урод и засмеялся… © Мариам Петросян, «Дом, в котором…»

Класс был полон, но в помещении царила напряженная тишина. Раздавали результаты теста. Виктор полуразвалился на парте, лениво дожидаясь своей работы, когда позади раздался разочарованный вздох. Похоже, кому-то не повезло. Кобблпот, сжимая в руках лист, чуть было пятнами не покрылся от обиды. Серьезность своих проблем с математикой он признал, лишь получив неуд. На что же возлагались надежды до сего момента, оставалось загадкой. Виктор ухмыльнулся, понадеявшись, что Освальд умеет учиться на своих ошибках. И он не заставил себя долго ждать. Дождавшись конца урока, он возник рядом, вопрошая с искренней мольбой в глазах: — Предложение все ещё в силе?

***

Этим вечером домой добирались вдвоем. Виктор отпирал дверь и не мог представить, насколько нервным должен быть человек, чтобы задать около сотни одинаковых вопросов за каких-то двадцать минут пути. «Я точно не помешаю? Родители не будут против?» Зсасз с ледяным спокойствием в очередной раз пояснил, что в комнату они заглядывать точно не станут. О прислуге он также умолчал — те давно были вышколены не появляться в зоне видимости без необходимости. Ботинки Виктора, сталкиваясь со ступенями лестницы, нарушали тишину, коротким гулом отмечая возвращение хозяина. Освальд бесшумно поднялся за ним. Только оказавшись в комнате под крышей, он немного успокоился, переключив внимание на обстановку. Он с интересом оглядывал обиталище Зсасза, пытаясь, очевидно, уцепиться за какие-нибудь детали. Ввиду недавнего переезда таковых было отнюдь не много: пара коробок в углу, матрас в качестве кровати, проигрыватель. Из того, что как-то могло охарактеризовать хозяина комнаты, выделялись ряды фотографий, прикрепленные кнопками к стене. Запечатленными на них оказались преимущественно дворы и улицы города, случайные люди, некоторые изображения были совсем абстрактны, размыты и смазаны. Открыв было рот, Освальд вдруг передумал задавать вопросы и устроился на матрасе — единственный стул в комнате был завален какой-то одеждой. Зсасз плюхнулся рядом и выудил из складок простыни карандаш. Учить кого-то очевидным, по его мнению, вещам оказалось непросто. Ему всегда было легче выполнить все самому, чем пускаться в объяснения. Но Зсасз старался, хотя, объективно, учитель из него был неважный. Кобблпот в каждой паузе активно заявлял, что все понял, кивая при этом так интенсивно, будто это делало его слова правдой. Спроси, что именно он понял, — не дождешься нормального ответа. Но такая самоотверженность, безусловно, впечатляла. Они просидели так какое-то время, пока не пришли к выводу, что Освальд действительно разобрался. — Как здорово, это было вовсе не сложно, я теперь и сам могу решить все… — щебетал он, собирал вещи. Длилось это ровно до того момента, пока Виктор, повернувшись, не уставился на него немигающим взглядом: — Ну, ты знаешь, это было не бесплатно. — Как? — севшим от испуга голосом пролепетал Освальд, моментально взвившись. — Но мы не договаривались… — Здесь нет подвоха, расслабься. Небольшая встречная просьба. — Зсасз стянул шапку, — Можешь побрить мне голову? Впервые взору кого-то иного, кроме родителей и врачей, предстало плачевное состояние волос: на затылке и боках зияли лысые участки. Проплешины придавали внешности все более и более нездоровый вид. Выглядеть болезненно не прельщает никому. К тому же, это был редкий случай, когда, избавившись раз, можно забыть о проблеме навсегда. Кобблпоту, кажется, не доводилось раньше наблюдать подобных метаморфоз с волосами. Эта картина убеждала лучше любых слов, и его согласие не заставило себя долго ждать. Впрочем, также скоро Освальд понял, что стрижка — не такое простое занятие, каким кажется. — Мне так неудобно, ты слишком высокий — безрезультатно повозившись с ножницами битых двадцать минут, наконец пожаловался он. Было решено поменяться местами: Кобблпот — на стуле, Зсасз — на полу. Ножницы защелкали быстрее, клоки волос постепенно застилали пол. Освальд выстриг все, что мог, а после взялся за бритву и замер в нерешительности. — Давай, Кобблпот, хуже уже не будет. Щелчок раздвигаемого лезвия. Виктор понимает, что что-то не так, когда бритва проходит по виску, непривычно оголяя участок кожи. Освальд орудует острием осторожно и медленно. Холодные пальцы скользят по затылку, и это вызывает в сознании Зсасза рой странных мыслей. Ему внезапно кажется жутко привлекательной идея, что эти руки сейчас находились бы совсем в другом месте. С места на полу открывается слишком хороший вид на кобблпотовы колени. Виктору приходится прикрыть глаза, чтобы не поддаться соблазну облапать одноклассника всего и везде. Увы, ослабить желание это ни разу не помогает. Интересно, насколько быстро можно стащить всю его одежду? Одно известно точно — он будет орать и сопротивляться. Интересно, насколько громко? Возбуждение до жути мешает держать себя в руках, и Виктору сразу хочется что-нибудь сломать. Возможно, самого Кобблпота; за то, что заставляет испытывать подобные чувства, пусть даже сам того не желает. Виктор шумно вздыхает и резко отклоняет голову назад, почти вплотную упираясь затылком Освальду в пах. Его рука совершенно непроизвольно оказывается на голом колене. Сосредоточенный Кобблпот тут же вздрагивает от неожиданности, оставляя на шее ощутимый порез. С коротким звоном бритва стукается об пол, и воспринимать дальнейшее оказывается физически невозможно. Когда к возбуждению примешивается боль, такая знакомая, Зсасза разрывает на части. Он улыбается и издает какой-то хриплый полустон-полувздох, чувствуя, как порез начинает кровоточить. На ненормальное поведение Освальд, в свою очередь, реагирует настолько нормально, насколько может. В ужасе вскочив со своего места, он выбирает самый проверенный и надежный вариант — побег. Секунда — Кобблпот подхватывает сумку и испаряется из комнаты. Его тетрадь так и остаётся лежать на матрасе. — Виктор! — через несколько секунд раздается недовольный окрик отца, — Скажи своему другу, чтобы не носился по дому, как угорелый! Кажется, Кобблпот по дороге умудрился впечататься в папашу. Со стороны это, наверное, выглядело совершенно по-дурацки. Виктор со смехом проводил взглядом бегущего прочь от дома Освальда, а после направился в ванную. Он отряхнул одежду и заглянул в зеркало: отражение выглядело счастливее, чем во все последние разы вместе взятые. Зсасзу показалось, что вместе с волосами он избавился от существенной части проблем. Актуальными на тот момент оставались лишь две — кровоточащая шея и железный стояк, который уже никакими усилиями невозможно было терпеть. Решение, конечно, отыскалось быстро. Жаль, не со всеми проблемами так.

***

На следующий день Виктор прибыл на учебу аккурат к первому занятию, что случалось нечасто, — коридоры еще были заполнены снующими туда-сюда учениками. Зсасз нарочно прошел мимо шкафчика Освальда — обычно перед началом тот перекладывал учебники. Но увы, в этот раз его следов не нашлось. Смежных уроков по средам не было, и следующие три часа прошли максимально безынициативно — экономика почти полностью проспана, тест по логике и невыносимо скучная химия. С трудом дождавшись большого перерыва, Виктор вышел на школьный стадион. В это время там всегда было пусто: ученики толпились в очередях столовой. Он закурил, медленно спускаясь вниз по лестничным трибунам. «Ну на-адо же, » — от увиденного настроение Зсасза резко подскочило на несколько пунктов. Среди трибун в самом уединенном месте обнаружилась знакомая черноволосая макушка. Перед раскрытой сумкой лежала коробка с ланчем — Кобблпот, вероятно, был вынужден провести обеденный перерыв в одиночестве. Как ни крути, безлюдный стадион — лучшее место, чтобы спрятаться аутсайдеру. Но Зсасз не собирался оставлять его в покое просто так. Более того, он бы даже сделал вид, что вчера ничего не произошло, если бы только Кобблпот сам не избегал встречи. Виктор бесшумно подкрался со спины, и, бросив на колени Освальду забытую тетрадь, опустился рядом. Тот вздрогнул и застыл, растерянный и очень напряжённый. Зсасз почти слышал, как начали движение шестерёнки в его голове. Он начал считать про себя: «Раз, два, три, четыре…» — Виктор! — Освальд взорвался на цифре «пять», — я не знаю, что со мной вчера произошло! Я такой глупый, убежал, не знаю, зачем… Прости, я такой дурак! Это было неожиданно, и дело тут вовсе не в тебе. Пожалуйста, извини! Не хотел, чтобы так получилось, просто перепугался, я же порезал тебя… Под извиняющиеся лепетания Зсасз потушил бычок о спинку передней трибуны. Суть монолога стала ясна уже из первых слов. «Дело не в тебе». Так это что же, распускание рук останется безнаказанным? Кобблпот всего лишь испугался вида крови? В любой непонятной ситуации — беги. Едва ли Виктор вообще мог обижаться. Все чаще при виде Освальда ему хотелось что-нибудь себе ножом продырявить. Поглубже всадить лезвие и прокрутить пару раз для верности. Может, хоть это отвлекло бы от чувства зацикленности. Зсасза надолго и болезненно перемкнуло на этом мальчишке — на его завышенной самооценке, зачастую неадекватных эмоциональных реакциях и повышенной нервозности. На вечно затравленном виде и странной угловатости. И, более всего, на самоотверженной искренности, демонстрируемой снова и снова. Все это в совокупности составляло суть Кобблпота и очень впечатляло. Просто находка для хулиганов, мальчик-груша-для-битья на блюдечке с голубой каемочкой. Сначала это общение забавляло. Теперь стало необходимостью. Зсасз обернулся к Освальду и, притянув за затылок, поцеловал настолько по-взрослому, насколько смог. В этот момент он был готов поклясться, что этот поцелуй — лучшее решение и приятнейшее занятие за все его семнадцать лет. Виктор снова почувствовал себя чертовски живым. Только в этот раз, как ни странно, впервые без лезвий и крови. Шокированный Освальд издал непонятный крякающий звук и замер, словно забыв, как дышать. Даже не стал предпринимать попыток вырваться и послушно сидел, уцепившись за чужие руки. Кажется, он вообще не понимал до конца, что происходит и как надо реагировать. Только когда издали послышался шум — звонок оповещал о начале урока — Зсасз нехотя отлепился. Лицо Кобблпота выражало целую гамму эмоций: от растерянности до блаженства, и сложно было разобраться, что он действительно чувствовал. Однозначности, как всегда, ждать не приходилось. Зато Виктор совершенно точно был доволен на все сто: — Спасибо за стрижку.