И смерть не разлучит нас

В коридорах реанимационного отделения стояла оглушительная тишина, лишь в одной из палат монотонно скрежетало сломанной рамой окно. Майкл сконфуженно оглядывался по сторонам — в больнице царил хаос. Брошенные носилки со скомканными простынями стояли вдоль стен, повсюду были разбросаны листы и карточки пациентов, пакеты от капельниц, прямо посреди холла кто-то разлил воду. Фассбендер озадаченно приблизился к стойке ресепшена, но та была пуста. Он побежал дальше, глухими шагами разрезая мертвую тишину и распахивая двери в каждое помещение — от палат и процедурных до складов и каморок, но так никого и не встретил на своём пути. В больнице не было ни души. Ноги сами привели к металлическим дверям, и у Майкла перехватило дыхание — он оказался в том самом месте. На мгновение он зажмурился, а когда открыл глаза — прямо перед ним суетились врачи, но он не мог разглядеть, кто лежал на операционном столе. — Остановка сердца, — объявила женщина в медицинской маске, и Майкл едва не взвыл. Он развернулся и толкнул двери операционной. Он знал, что будет дальше. Знал, что ничем помочь нельзя, и хотел убраться подальше от этого проклятого места, но в какую бы дверь он ни вошел, каждое помещение по необъяснимым причинам оказывалось либо операционной, либо коридором, который вёл в ту самую операционную. Майкл словно попал в лимб, из которого единственный выход — застрелиться или прыгнуть в окно. Эта идея показалась ему заманчивой. Дернув деревянную раму с облупившейся краской на ручке, он взобрался на подоконник. Леденящий ветер ударил в лицо колючим снегом, а тучи затянули луну вместе с ночным небом так, что темнота не позволяла разглядеть асфальт внизу. С замиранием сердца Майкл решительно шагнул в пропасть. Он открыл глаза и обнаружил себя на полу всё того же коридора, с брошенными носилками и пакетами капельниц. Лимб вернул его прямо к дверям операционной. Тогда Майкл обреченно поднялся, присел на холодный стул и закрыл руками лицо. Это не кончится никогда. Внезапно двери операционной хлопнули. Майкл поднял голову и опешил: перед ним стоял Джеймс, живой, без единого ушиба и царапинки. Он был раздражен, но, в то же время, обескуражен. — Ты? — не своим голосом просипел Майкл, поднимаясь. — Но ты же… я же сам видел!.. Глядя на него, лицо Джеймса вдруг стало безмятежным и умиротворенным. Он даже сделал попытку улыбнуться, и Фассбендер хотел было что-то сказать, но тут же оцепенел. В следующее мгновение он уже стоял в какой-то душной комнате, вокруг сновали люди, долбила музыка. И взгляд его был прикован к… себе. Он четко видел себя самого впереди, и девушку рядом, которая буквально повисла на его шее. Грудь Майкла пронзили тысячи осколков, будто внутри что-то упало и разлетелось вдребезги, врываясь изнутри в ребра и легкие. Дышать стало трудно. Потом он уже несся по лестницам, затем оказался на ночной улице, подрагивая от холода, но ноги будто не слушались — он шел стремительными шагами, не оглядываясь. — Нет! — выкрикнул Майкл, и наваждение прошло так же быстро, как и появилось. Тяжело дыша, он снова смотрел на Джеймса, который изменился до неузнаваемости: брови были сведены, губы сжаты в тонкую полоску, плечи напряжены и подрагивали. Он явно что-то хотел сказать, но неведомая сила не позволяла ему и рта раскрыть. Внезапно на белом воротнике и рукавах стали проступать багровые пятна, и вскоре большая часть рубашки обильно пропиталась кровью. На лице снова появились безобразные ссадины и кровоподтеки. — Джеймс, — в отчаянии простонал Майкл, и вдруг пол под их ногами задрожал, стены и потолок стали стремительно рушиться. МакЭвой прямо перед ним обратился в миллионы пылинок (или это была осыпающаяся штукатурка?). Но землетрясение внезапно прекратилось, и теперь Фассбендер стоял на мокром от снега асфальте и сгибался пополам от перехватившего дух удара в солнечное сплетение, а потом его ослепил свет фар, и тело охватил огонь, заставляя в ужасе закричать. Он распахнул глаза, но из-за влажной пелены на них погруженная во мрак комната расплывалась. Сев на кровати, Майкл подрагивал — окно было распахнуто настежь, но это не помешало холодному поту прилипнуть к его коже. Щеки были мокрыми от слёз, в груди не хватало воздуха. Он выпутался из одеяла и вытер лицо рукой. Тут же перед глазами вновь возникла картинка ночного кошмара: свет фар, хруст собственных костей и лицо Джеймса, в ссадинах и крови. Майкл до боли в челюсти сжал зубы и зажмурился, а в следующую секунду сорвался с постели. Картонная крышка отлетела в сторону, на пол посыпался всякий хлам: книга, диски, среди пары шмоток мелькнула черная полоска галстука, шлепнулась вниз стеклом рамка. Сидя на полу, Майкл замер, а потом опустил руку в коробку и, судорожно выдыхая, вытащил белую рубашку. Некогда багровые разводы теперь стали бурыми. От нее больше не пахло стиральным порошком, она также потеряла аромат кожи Джеймса. Осталась лишь легкая тень запаха стали, от которого неприятно кружится голова, а память подкидывает самые страшные воспоминания. Он не сразу ощутил, как плечи содрогнулись, а к горлу подступил горький ком. Пальцы крепко сжимали ткань, слёзы покатились по еще влажным щекам одна за другой. Не в силах сдержаться, Майкл зажмурился и громко всхлипнул. Тут же голову пронзил голос Джеймса. «Ты меня убил» — Нет! — закричал в пустоту он, сгибаясь на полу и прижимая к груди рубашку. «Ты меня убил» — вновь эти три слова ударили по ушам. Трясясь всем телом, он больше не сдерживал рыданий, которые из тихих всхлипываний вскоре перешли в стон боли сквозь зубы, слезы падали на ткань, смачивая бурые пятна, которые в свете луны казались черными. В отчаянии Майкл швырнул рубашку в сторону, поднялся на непослушных ногах и зло пнул коробку, из которой высыпались остатки вещей. Он со всей силы ударил ладонью по шкафу, и зеркало на нем зазвенело, готовое упасть и разлететься на осколки. — Зачем? Зачем ты меня мучаешь? — кричал Майкл, не помня себя от скорби, которая поднялась со дна его сердца, разбивая тонкую стену, что тот так долго выстраивал. *** Заходящее солнце, несвойственно яркое для Лондона в этот период года, освещало пустую комнату, отбрасывая длинные тени на гладкий паркет. Джеймс нахмурился, не сразу сообразив, что опять произошло. Секунду назад он сыпал в Фассбендера воспоминаниями всех ужасов своих последних дней жизни, какие только мог вспомнить, и вдруг снова очутился в уютной, погруженной в тишину квартире. Он прислушался. Действительно тишина. Майкла не было дома. На кровать с неуклюже скомканными простыней и одеялом падали теплые солнечные лучи. Хотя кто теперь знает, теплые ли эти лучи?.. — Гуляешь, значит, как ни в чем не бывало… — сквозь зубы процедил Джеймс, будучи все еще на эмоциях. Он придирчиво осмотрел свою белую рубаху. Та снова была как новая, ни намека на ночной кошмар. МакЭвой был готов поклясться, что Майкл видел все страдания, которые были ему адресованы. Чувствовал. Так-то. Пусть знает. Пусть ощутит на себе эту боль, заставляющую сердце остановиться. И не только физическую. Вдруг взгляд Джеймса упал на что-то под столом, и он, подойдя поближе, в изумлении поднял брови. Это был галстук. Его черный галстук, с которым у МакЭвоя были связаны далеко не самые плохие воспоминания… После тщательного изучения всей квартиры, Джеймс пришел к выводу, что это единственная его вещь в доме. От остального Майкл избавился. Ну конечно, даже диван с занавесками выкинул. Не нужно быть дураком, чтобы понять, почему. А вместо этого поставил на подоконник какой-то глупый цветок! Заглянуть в комод, где когда-то были его вещи, МакЭвой, конечно не мог, но все и так было очевидно. Там теперь, поди, расположились какие-нибудь удобрения для любимого цветочка. Наконец, внимание Джеймса привлекла неплотно закрытая дверца шкафа, откуда торчала та самая злосчастная коробка. Теперь она была слегка примята. В мысли закралась тень сомнения, и Джеймс подошел к шкафу. В нерешительности он сделал движение рукой, попытавшись открыть дверцу. Как всегда безрезультатно. Еще раз. И еще. Пустая трата времени. Неожиданно в замке входной двери раздался скрежет, и на пороге появился нагулявшийся Фассбендер. *** Майкл вернулся с репетиции под вечер, ноги и спина отваливались от усталости и перенапряжения, темные круги под глазами остались напоминанием вчерашней бессонницы. Однако времени отдыхать не было: заварив чай, он бросил на кровать сумку с одеждой для репетиций, быстро принял душ, смыв с себя негатив нового дня и прошлой ночи, и нацепил обыкновенные джинсы, футболку, поверх которой надел теплую кофту — с каждым днем зима становилась всё холоднее и холоднее. Хотя в таком виде Майкл никогда бы не появился на свидании, сегодня его мысли были заняты далеко не заботой о собственной внешности. Весь день он не мог освободить себя от кошмарного сна, раз за разом прокручивая в голове жуткие картинки. На репетиции он был сам не свой: постоянно забывал реплики, играл неубедительно, постоянно путал действия, чем разозлил режиссера и своих коллег. Провальный день, но Майкл был взволнован и замкнут, ведь прошлой ночью он впервые за год увидел во сне Джеймса. В спешке он подхватил ключи и мобильник, но остановился и в нерешительности глянул на комод. Поставив на него чашку с остатками чая, Майкл выдвинул один из ящиков, достал оттуда пачку презервативов и замер, несколько секунд хмуро ее разглядывая. Передумав, он бросил коробочку обратно и стремительно вышел из спальни. — Это что такое?! — заорал Джеймс, стоя в шаге от Майкла. Все это время МакЭвой ходил за ним по пятам, внимательно следя за каждым движением и не оставляя попыток подкинуть еще пару-тройку своих мыслишек, хотя уже и не таких ошеломляющих. Фассбендер его, конечно, не слышал, но сдержаться в данном случае было невозможно. — Презервативы? Серьезно? Ты же никогда ими не пользовался! В ярости Джеймс со всей силы зарядил кулаком комоду, и сам вздрогнул от того, что произошло следом: ящик с грохотом захлопнулся, и кружка с недопитым чаем стремительно полетела вниз. Раскрыв от изумления глаза, он уставился на дверной проем, в котором только что скрылся Майкл. Шум, раздавшийся сзади, заставил его остановиться и обернуться: на полу валялась чашка, разлетевшаяся на осколки. «Надо избавиться от привычки так сильно хлопать ящиками» — сказал сам себе Майкл, но время на уборку тратить не стал, и даже не вспомнил о том, что комод он оставил открытым, когда выходил из комнаты. Немного придя в себя от случившегося, Джеймс напоследок кинул озадаченный взгляд на поблескивающие у комода кусочки фарфора, бывшие еще минуту чашкой, и поспешил вслед за Майклом. Вновь подступающая к горлу волна негодования не позволила бы ему остаться здесь. Он должен был увидеть своими глазами, что это за человек, ради которого Фассбендер почти взял с собой презервативы. — Ты опоздал, — беззлобно заявила светловолосая девушка, когда Майкл сел перед ней за столик после короткого поцелуя в губы. — Прости, репетиция затянулась. — Я соскучилась, — соблазнительно улыбаясь, проговорила она томным голоском и взяла Майкла за руку. — Соскучилась она! Фу, меня сейчас стошнит… — закатил глаза Джеймс, скрестив руки на груди в полуметре от стола. — Вчера не смог тебе дозвониться, — подметил он, улыбнувшись в ответ. — Да, — растерянно начала она, — вчера у подруги умер её любимый хомяк, я ездила её поддержать. — ШЛЮЮЮХА! — во весь голос заорал МакЭвой. Его-то теперь не проведешь. Хомяк, как же! Долго же этот хомяк умирал в ее объятиях. Майкл кивнул. Его этот ответ более чем устроил. — Ты уже заказала что-нибудь? — Да, кофе и салат. Ты что-нибудь будешь? — Я не голоден, — устало улыбнувшись, ответил Майкл и посмотрел в сторону. К вечеру в кафе потянулись посетители, колокольчик на дверце звенел чуть ли не каждую минуту. Праздничные гирлянды, рождественские украшения и запах горячего шоколада помогали окунуться в уютную атмосферу заведения, на время ограждали душу от печали и забот. Но даже приближение праздника не могло спасти Майкла от хмурых мыслей: с прошлой ночи он не мог перестать думать о Джеймсе, будто тот вцепился в его разум и не собирается отпускать ни за что на свете. Что, если он услышал Майкла, когда тот разговаривал с ним на кладбище? Действительно ли сам Джеймс явился ему во сне, или же это был обыкновенный плод воображения воспаленного печалью мозга? Вдруг он и правда винит Майкла в собственной смерти? Устав комментировать каждую фразу, МакЭвой, устало прислонился к стене и наблюдал, как новое увлечение Майкла поедает салат, держа своими кривыми пальцами вилку. Кафе почти битком было набито людьми, но их мысли совершенно не сбивали Джеймса с толку, как тогда в метро. Неужели он научился пользоваться своим новым талантом? Хотя нет, мысли Фассбендера были по-прежнему для него загадкой. — Ты вообще меня слушаешь? — недовольным тоном блондинка вырвала его из размышлений. — Прости, Софи, — встрепенулся Фассбендер, — я сегодня себя неважно чувствую. — У меня на такой случай дома есть отличное лекарство, — понизив голос, сообщила она и забралась пальцами под рукав Майкла, поглаживая кожу его запястья. — УБЕРИ РУКУ! — Джеймс аж подпрыгнул на месте. Как? Как она узнала о его самой эрогенной зоне? В голове тут же всплыли воспоминания. Как горячая кожа Майкла покрывалась мурашками от легких прикосновений его холодных пальцев… — Вряд ли сегодня это хорошая идея, — ответил он, отдернув руку. Официант, молодой парень с невообразимо ровно зачесанными волосами и накрахмаленным фартуком, принес счет. И когда они успели так быстро поужинать? Как быстро летит время… Она стояла рядом с Майклом на улице у дверей кафе до последнего, но тот всё молчал, погруженный в свои мысли, и даже не догадался вызваться проводить молодую леди. Теперь он не мог сосредоточиться на общении с девушкой: всё время казалось, что только он приобнимет ее, тут же впереди появится Джеймс, в его глазах будет столько боли, как тогда, в тот вечер. Раз за разом Майкл вспоминал, как увидел во сне самого себя, целовавшего Алисию, и как отчаяние полоснуло лезвием прямо по сердцу в этот момент. Несомненно, всю эту боль разочарования ощутил сам Джеймс. Губная помада с вермутом и горечью лимонной корки — это вкус предательства. Она с надеждой взглянула Майклу в глаза и попыталась поцеловать в губы, но тот увернулся, получив смазанный поцелуй в щеку. Такого унижения Софи стерпеть не могла. На ее глаза навернулись явно наигранные слёзы, а потом она, не проронив ни слова, развернулась и устремилась прочь. — Привет хомяку! — весело крикнул ей вслед Джеймс, помахав рукой, однако внутри у него все сжималось. Он повернулся к Майклу, на чьей гладковыбритой щеке красовалась размазанная помада. Тот как-то отрешенно посмотрел на покачивающую бедрами, удаляющуюся блондинку и, отерев красный след со щеки и подняв ворот пальто, быстро зашагал по тротуару в противоположном направлении. От этого, пусть и неудавшегося, свидания МакЭвоя бросало в дрожь. Ладно бы, он этого не видел… Хотя предполагалось именно так. Но ведь Джеймс все видел! И слышал. Какая же это мука! Его одолевали ненависть и отчаяние одновременно. Это просто невыносимо. Если бы он был жив, то сердце уже однозначно бы разорвало на части. Но все, что теперь оставалось, это идти следом за Майклом и кричать во всю глотку от нестерпимой боли, о которой никто не услышит.