И смерть не разлучит нас

Легкий ветерок не обжигал лицо морозным воздухом, но заставлял инстинктивно кутаться в пальто. Пальцы ног продрогли в тонких ботинках, грудь ныла так, будто из нее достали осколки шрапнели и насильно вшили обратно. Было невыносимо больно, но Майкл не мог понять, в чем причина, пока не осмотрелся: вокруг полно народу, все в траурных нарядах, и лица почему-то разглядеть не удавалось. Ладонь больно кольнул чернеющий шип темно-алой розы, которую Фассбендер от волнения сжал слишком крепко. Впереди раздавался умиротворенный, монотонный голос: — …отпусти ему все грехи его, малые и большие… «Боже» — пронеслось в голове, когда он увидел облаченного в темные одеяния священника, что читал молитву у надгробия. В глазах потемнело. — …покоится с миром и спит вечным сном. Убереги его от огня адского и Дня Судного… — Нет! — завопил Майкл, разрезая отчаянным криком кладбищенскую тишину. — Майкл, — позвал позади обеспокоенный голос, и кто-то коснулся плеча. В следующий момент кладбище, осуждающие взгляды и морозный воздух исчезли, будто некто смахнул рукой пыль со старой книги. Первое, что увидел Фассбендер, когда распахнул глаза — край смятой подушки и яркие лучи солнца, что упрямо пытались пробиться сквозь задернутые шторы. Всё еще ощущая чью-то ладонь на своём плече, он медленно повернулся в кровати и увидел взволнованный взгляд голубых глаз. — Который час? — хриплым голосом осведомился Майкл, приподнимаясь. — Четверть десятого, — ответил Джеймс, взглянув на циферблат наручных часов. — Разве у тебя сегодня выходной? — потирая лицо в попытке прогнать наваждение, спросил он. — Репетицию отменили. Как себя чувствуешь? Ты кричал во сне. — Ерунда, всего лишь кошмар, — отмахнулся Майкл, всё ещё хмурясь. — Там, кажется, кто-то умер, но не могу вспомнить, кто. — Говорят, тот, кто умер в твоем сне, будет долго жить, — ободряюще заметил Джеймс. — Вставай. Кстати, что ты хочешь на завтрак? Он потянул Майкла за запястье в попытке помочь подняться, но тот, хитро улыбнувшись, схватил его за локоть и одним движением опрокинул на себя, утягивая под одеяло. — Тебя. — О, перестань, — начал отпираться Джеймс, но Майкл держал его мертвой хваткой, — я чертовски голоден! — Я тоже, — похабно усмехнулся он и дернул пуговицы на рубашке МакЭвоя, которую тот еще не успел снять после вести об отмене репетиции. — Нет, серьезно, там кофе на плите. Джеймс потерпел сокрушительное поражение в очередной попытке встать: он дернулся, но Майкл тут же уложил его лопатками вниз, а потом коснулся кончиком языка бледной кожи на ключице и провел извилистую дорожку за ухо, заставив всё тело покрыться обжигающими изнутри мурашками. — Это…нечестно, — на выдохе тихо возмутился он и схватил Майкла за руку, которая уже опустилась на молнию штанов. Фассбендер сперва озадаченно замер, но, когда Джеймс притянул его запястье к губам и едва уловимым поцелуем осторожно коснулся нежной кожи, то не смог сдержать короткий стон и прикрыл глаза. Низ живота предательски напрягся, сердце забилось быстрее. Воспользовавшись секундной слабостью, Джеймс оттолкнул его и рывком выскочил из кровати. Майкл всегда знал, что МакЭвой — тот еще упрямец, но это только сильнее заводило.Он следом рванул из-под одеяла, настиг Джеймса в два шага и, скрутив ему руки, потащил к широкому подоконнику. — Кажется, у окна мы еще не пробовали, — горячо выдохнул Майкл ему в шею. Комната, казалось, уже давным-давно погрузилась в ночной полумрак, лишь свет фонарей с проспекта скромно отбрасывал бледный луч на простыни. Футболка прилипла к спине, дышалось трудно, сердце стучало в сумасшедшем ритме. — Джеймс, — прохрипел он и разлепил тяжелые веки, не в силах отогнать пелену сна, куда безвозвратно ускользал образ родного лица. Но реальность настигала Майкла своими леденящими щупальцами разочарования и пронзала душу чувством безысходности. Он нахмурился, прислушиваясь к ощущениям тела, а потом откинул одеяло и громко выругался. Низ живота всё ещё был напряжен до предела, тонкая ткань трусов теперь казалась жесткой, как наждачная бумага. Майкл скривился и спрятал лицо в ладони, затем взъерошил волосы, едва не вырвав клок. Свои сны он контролировать не мог, как не мог контролировать естественные реакции организма на такие сны. От этого ему было противно, мерзко. Отвращение к самому себе затянуло тугую веревку на его шее, перехватывая дыхание от обиды и стыда. Безутешная скорбь смешалась с неумолимым желанием, и от этого Майкл возненавидел себя, он не должен был об этом думать, ведь теперь это так неправильно! — Какая же ты всё-таки тварь, МакЭвой, — сдавленно прошипел он и вылетел из спальни. Это невыносимо больно, омерзительно. Страшно. Джеймс не оставляет его в покое уже вторую ночь, отчаянно цепляется за его память, но таким гнусным образом… — Как только я решил тебя забыть, ты вдруг объявился! Стремительно шагая по коридору и на ходу натягивая кофту, он зло пнул стул, что попался на пути, дернул куртку, чуть не вырвав с мясом крючок, и оглушительно хлопнул входной дверью. Настойчиво постучать в дверь, несколько раз. С порога броситься на нее, заключая в объятия. Прижаться как можно крепче, целовать нетерпеливо, сталкиваясь зубами, до боли на губах. «Не так» Отогнать с задворок сознания эту предательскую мысль и сорвать шелковую материю с хрупкой фигуры, прижаться губами к нежной коже аккуратной, подтянутой груди с приторным ароматом лосьона для тела. «Не так, всё не так» Развернуть спиной и поставить на колени, податься вперед, двигаться, стиснув зубы от отчаяния и похоти, сжимать узкие бедра и оставлять на коже белые следы собственных пальцев. Очертить невидимыми линиями острые плечи и покрывшуюся испариной талию, чтобы отогнать навязчивый образ воспоминаний. Запрокинув голову, слушать томные вздохи, стоны и хлопки снизу. Забыть ночь, забыть реальность. Забыть себя. *** Рано или поздно на смену отчаянию приходит покой. Такое необъяснимое умиротворение, принятие собственной участи. Когда ты хочешь просто устало лечь и спокойно ждать смерти. — …покоится с миром и спит вечным сном. Это как раз Джеймсу не грозило. Вечное ожидание гораздо хуже самой смерти, в этом МакЭвой теперь был абсолютно уверен. Он бы сказал, что зашел в квартиру вслед за Майклом, дыша тому в спину, но… Просто зашел. Просто зашел, просто сидел рядом, пока Фассбендер молча пил чай, задумчиво курил у окна, собирал осколки разбитой чашки. Надежда, однако, никуда не исчезла. В этом ее предательская особенность. Джеймс не оставлял попыток дать о себе знать: вновь пробовал бить посуду, хлопать ящиками комода, переворачивать книги на полках. Но злость куда-то подевалась, а одолевающая душу тоска была поганой помощницей. МакЭвой следил за каждым движением Майкла. Даже когда тот лег спать, немой взгляд продолжал наблюдать, как размеренно вздымается его грудь, наполняя легкие воздухом. Вдруг в какой-то момент дыхание Фассбендера участилось, на запястье предательски запульсировала вена, он стиснул зубы, словно хотел что-то выкрикнуть и не мог. — Майкл, — машинально позвал Джеймс и коснулся рукой его плеча, совершенно позабыв о своей беспомощности. В один миг ночная тьма растаяла как хлопья снега на ладони, и МакЭвой уже стоял в залитой теплым солнечным светом комнате все у той же кровати. — Который час? — раздался сонный голос Майкла, жмурящегося от ярких лучей. Из кухни пахло ароматным кофе, на окне от легкого ветерка колыхались занавески, со спинки стула свисал пиджак Джеймса. Это повергло его в шок. Он помнил этот день. Прекрасно помнил. День, когда репетиция неожиданно отменилась, а кофе еще долго ждал на плите… — Четверть десятого, — услышал МакЭвой собственный голос, взглянув на часы на руке. Слова вырвались сами, Джеймс не мог это контролировать, он как марионетка повторял все, что было однажды реальностью. Вопрос про репетицию, шутливая ремарка про ночной кошмар, лукавая ухмылка Майкла. И вот он уже утопает в простынях, чувствует разгоряченное тело Фассбендера, не позволяющее подняться с кровати. Ох, только не это. Ведь дальше… Майкл касается языком его ключицы, шеи, уха. Эти места горят, словно по ним провели раскаленным железом, заставляющим трепетать все тело от непередаваемого блаженства. Рука опускается ниже, еще немного и МакЭвой будет лишен последнего шанса сдержаться. Это не может быть сном. Это слишком реалистично, чтобы быть ложью… Он резко хватает запястье Майкла и легко прижимает к губам. На секунду Фассбендер теряет контроль над собой, и Джеймс вырывается из дурманящих объятий. Нет… — Кажется, у окна мы еще не пробовали, — томный голос дышит в спину. Руки скручены, спасения нет, Джеймс побежден. Да. — Какая же ты всё-таки тварь, МакЭвой, — дрожа всем телом, выругался Майкл и подскочил с постели. — Кто бы говорил, — простонал Джеймс, снова обнаружив себя во мраке ночного Лондона. Кто как ни он понимал сейчас это чувство? Его самого бросало в леденящий жар и обжигающий холод одновременно от только что нахлынувших ощущений. Одежда вдруг стала несносно тесной и неудобной, отсутствие материального тела нисколько не спасало ситуацию. Они были рядом, в шаге друг от друга, но их разделяла незримая граница. Для Джеймса не существовало огромного мира за окном, лишь Майкл. Для Майкла — огромный мир, в котором не существовало лишь его. Все, что осталось у них теперь, это воспоминания. Фассбендер злился, на ходу натягивая одежду и то и дело бросая ругательства, и через некоторое время уже несся по пустынной заснеженной улице. В глубине души МакЭвой догадывался, куда тот направляется, но до последнего отказывался в это верить. Волна негодования с горькой примесью обреченности вновь подступала к горлу. Джеймс был готов отдать все на свете, лишь бы он мог намекнуть о своем присутствии. Но отдавать больше было нечего. С каждым шагом МакЭвой убеждал себя развернуться и пойти прочь. Тлеющий огонек надежды на задворках сознания ждал, что вот-вот в глазах потемнеет и все канет в небытие, как бывало прежде. Но этого не происходило, а Джеймс все шагал следом, не в силах остановиться. Дверь распахнулась моментально. Софи была в полупрозрачном шелковом халате, через который просвечивало черное кружевное белье. Майкл набросился на нее с порога, едва успев захлопнуть дверь, прежде чем на пол полетела одежда. На глазах появилась соленая пелена, превращающая коридор в одно сплошное размытое пятно, но это не мешало слышать каждый звук происходящего за тонкими стенами.