Маленький Дракон с пустынной луны

На Джеде все говорили о духовности, и захолустная Нилачала не была исключением. На каждом углу и в каждой кантине шли беседы о путешествиях вглубь себя, о совершенстве, об истинном пути, о мастерах, способных вести по нему, и о волшебных землях, дарующих просветление. И говорили так, что складывалось впечатление, будто, едва ступив на землю Джеды, каждый преисполнялся духовного блага. Учителя рекламировали свои школы, паломники делились впечатлением об увиденном и пережитым опытом, а ученики наперебой спорили, чьё же учение было лучше и ближе к Абсолюту. Но Чиррут знал Джеду изнутри. И не было слишком много духовного ни в грязных улицах с неисправной наружной канализацией, ни в беспроглядной нищете целых городов, ни в соседях, живших от получки до получки только для того, чтобы в первые же дни спустить половину на выпивку, ни в хулиганах, избивавших бездомных и немощных, ни в жрецах-скупердяях, обиравших наивный народ в обмен на сказки об избавлении от грехов… В его голове не укладывалось, как могла духовность соседствовать с социальной и нравственной деградацией, а значит – вся эта «духовность» Джеды была лишь выдумкой и самовнушением людей, искавших лёгкого пути и псевдовозвышенных развлечений. Поэтому в паломнический путь он тоже не верил. Чиррут верил и в Высшую Истину, и в Абсолют, и в волю Неба – сложно было не поверить, когда постоянно сталкиваешься с Их проявлениями, когда каждый день несёт в себе Их волю. Оно дало возможность ему – седьмому ребёнку в нищей и вечно недоедавшей семье – родиться, выжить и вырасти – не считая глаз – физически здоровым и сильным. Оно берегло его от шальных выстрелов, когда в трущобах Надии случались перестрелки, и от слишком задиристых кулаков соседских ребят, что были куда опаснее. Оно не дало ему глаз, но дало силы и возможность не повторить судьбу других таких же увечных, коротавших ночи и дни с нищенской плошкой в одной руке и бутылкой дешёвого пойла в другой. Оно отводило сюрикены и ножи его недоброжелателей, подло нападавших со спины, а его удар делало твёрдым и точным. Конечно, сюда вмешивался и случай, и забота матери, давшей ему так много для выживания, и его собственная выдержка и воля, позволившие развить умения и просто заставлявшие по утрам вставать и идти вперёд. Но он не мог не видеть и того, что и более благополучные люди, так же подверженные случайностям, иногда просто оступаются на стройке или вовсе не просыпаются по утрам. Чиррут верил в Абсолют и Сверхразум. Но от того, что происходило во дворах Нилачалы, Он был так же далеко, как солнце от копошащихся в стогу затхлого сена мышей. И на его вечный вопрос «за что?..», мучивший его всю осознанную жизнь, ответа также не было. На вид немощный и слабый, Чиррут нередко становился мишенью проповедников, считавших своим долгом провести с ним душеспасительную беседу. Молодой воин сжимал челюсти до боли в зубах. Одни пугали судным днём и призывали срочно заняться спасением души, другие рассказывали ему, за какие грехи прошлых жизней он родился увечным, третьи со слезливой жалостью или унижением упоминали его – всего лишь проходившего мимо – в своих импровизированных проповедях, четвёртые уже в который раз по кругу призывали смириться, безропотно принять свой крест и занять положенное место на паперти. Поэтому мимо большинства храмов, церквей, соборов и пагод он обычно проходил, ускорив шаг – насколько это было возможно. «Духовность» висела в воздухе, и каждый второй дом в Нилачале был храмом, а в центре городка – каждый первый. Но в каких-то приносили подношения злым духам, в каких-то были простые ночлежки, какие-то были превращены в рынки, в каких-то просто обманывали приезжих, выманивая у них деньги, а в каких-то и вовсе пахло наркотической травой. Мимо одного из храмов он проходил во время обеда, когда прихожане принимали пищу прямо на улице, но его погнали палкой: «Ты не бедняк! Мы видели тебя в кантине Вонга Ли – ты там работал. Убирайся!» В другом ему предложили одурманивающие вещества – «для расширения сознания», и Чиррут с трудом подавил тошноту, вспомнив «просветлённых», что каждое воскресенье расползались из кантины, не в состоянии добраться до дома на соседней улице даже на четвереньках. Как-то раз в кантину пришли монахи из соседнего района – Чиррут узнал их по голосам. И служители Истины, проповедовавшие чистоту и отказ от страстей и излишеств, предавались грязным разговорам и возлияниям. Эти люди были совсем чужими ему, но он воспринял это как предательство и плевок в душу.

৹৹৹৹৹٩٩٩٩٩٩詠春詠春詠春۶۶۶۶۶৹৹৹৹৹

Однажды он забрёл в малознакомый район и не смог найти дорогу назад: с тех пор как он был здесь в прошлый раз, шелестевший лопастями ветряк убрали, а громкий плач недавно родившегося ребёнка заглушал тихое блеянье домашних коз, так что Чиррут оказался дезориентирован. И улицы как назло были практически пусты. Он шёл по дороге, вслушиваясь в окружение: в открытых окнах или за прилавками могли быть люди, у которых можно спросить дорогу. Но первым, что он услышал, было тихое мелодичное пение, доносившееся из одной из пагод. Ощупывая шестом мраморные плиты, он осторожно поднялся по лестнице и остановился в дверях. Певец не замолкал, а перебивать его не хотелось, и Чиррут сел на пол в углу у самого входа, ожидая, что, возможно, кто-нибудь сам подойдёт к нему раньше. Но певец был словно совсем один в целой пагоде, и его пение не прекращалось. Чиррут уже приготовился выслушать по возвращении претензию о долгом отсутствии – перебивать его хотелось чем дальше, тем меньше. Приятный юношеский голос выводил нежную мелодию: немного печальную и тревожную, но добрую и очень светлую, и Чиррут впервые поймал себя на том, что ему приятна музыка. По отражению звука он скоро понял, что находится в высоком узком помещении, полой стелой уходившем вверх. Мебели не было, зато на полу стояли многочисленные лампадки, и порывы сквозняка время от времени доносили до него ласковое тепло живого огня. И сладковатый аромат свежих цветов откуда-то из глубины зала. В уголке ненавязчиво курились благовония, и дым тонкими струйками поднимался к самому своду, касаясь сознания Чиррута лёгкими волнами лан-лана и цитрусов. И вдруг неожиданно для самого себя он почувствовал, что уходить ему совсем не хочется. Здесь его не гнали, не оскорбляли, к нему не приставали, здесь он просто сидел, погружённый в свои мысли, здесь просто было хорошо. Впервые за последние пять с лишним лет – со времени отъезда из Надии и разлуки с родными – он почувствовал себя спокойно и легко. Словно свет коснулся его щёк – как когда маленьким ребёнком он сидел на коленях у матери и, улыбаясь, поднимал лицо к солнцу. Сколько он просидел на пороге пагоды, прислонившись к стене и блаженно закрыв глаза, Чиррут сказать не мог. Он отвлёкся только тогда, когда из двери ощутимо потянуло холодом – наступала ночь. Пора было идти. Он неохотно поднялся и, немного постояв в дверях, стал спускаться по лестнице, уже позабыв, зачем поднимался. На его удачу, на соседней улице зазвонил колокольчик – этого торговца тростниковым соком и его музыкальную тележку Чиррут знал давно, как и его ежедневный маршрут из дома на работу и обратно. Теперь сориентироваться в лабиринте улиц было не так сложно. Чиррут стал время от времени приходить в эту тихую пагоду – слушать пение, отпускать сознание вместе с дымом благовоний и просто отдыхать. Сначала сквозь неприятное чувство стыда, ведь всех храмовников за редким исключением он считал бездельниками и шарлатанами. Но потом он проникся пониманием и уважением к тем, кто жил в этой пагоде. Они не были шарлатанами и бездельниками: петь так, чтобы у уставшего и озлобленного человека отлегло от сердца – это было работой потяжелее иных. А ещё здесь было чисто – в атмосфере было чисто и тепло, и Чиррут приходил сюда греться в лучах этого нематериального света. Здесь было мирно и хорошо – почти так же, как после хорошей тренировки. Только вкус этого «хорошо» был немного другой, и он тоже ему нравился. Чиррут непонятным образом ощущал благостные, благотворные энергии мелодичного голоса, тепла огня, аромата благовоний и цветов, напряжение и злоба сходили, как кожура с мангостина, и молодой воин, стервеневший от монотонной бессмысленности своей жалкой жизни, чувствовал себя словно заново родившимся. На время.

৹৹৹৹৹٩٩٩٩٩٩詠春詠春詠春۶۶۶۶۶৹৹৹৹৹

Нилачала была не только домом бесчисленных храмов и монастырей, но и прибежищем для сотен странствующих отшельников. Некоторые из них выглядели откровенными лентяями и попрошайками, некоторые кичились своими духовными достижениями и познанием Абсолюта, кто-то с полностью отрешённым видом днями напролёт просто сидел на улицах, кто-то рассказывал о своём учении и своём понимании истин. Однажды один из таких странствующих отшельников – смуглый седоволосый старик в изношенном полотнище, сидевший на краю дороги, – ухватил Чиррута за край его длинной рубашки. – У тебя странный рисунок тчи. – Чиррут остановился и встал к старику в пол-оборота. – Я слепой с рождения, – ответил он отстранённо и достаточно жёстко, дёрнув край рубашки из рук старика. Неблагополучное окружение обучило занимать оборонительную стойку заранее – даже если это были всего лишь невинные слова. – Я не об этом, – проскрипел отшельник, подняв узловатую ладонь. – Ты пользуешься своей энергией тчи, чтобы ориентироваться в пространстве, и это показывает хороший уровень владения тчи, большинство людей так не умеют. Но у тебя пробой в тчи здесь и здесь! – Старик ткнул Чиррута своей клюкой в грудь и живот. – Я у вас тут недавно, но уже заметил, что таким, как ты, приходится тяжко. Садись, я научу тебя кое-чему. Странствующий отшельник оказался мистиком. Слепота прохожего юноши его не волновала абсолютно, а волновала некая тчи, развитая, но вышедшая из равновесия. Несколько минут объяснений и несколько манипуляций руками и дыханием – и Чиррут понял, о какой тчи идёт речь. Внутренняя энергия. Он никогда не слышал о ней раньше, но неосознанно прибегал к ней, особенно когда сталкивался с трудными задачами. Именно она помогала избегать подвижных препятствий, когда гружёный верблюд или невнимательный велосипедист внезапно останавливались или разворачивались прямо перед его носом; именно она разливалась по сведённым мышцам приятным теплом, когда он второй час держал тяжелейшую и изнурительнейшую стойку всадника – и это были потоки не крови, но силы духа; именно она давала ему страсть в бою и интуитивно направляла удар, когда, казалось, на его стороне не было никаких преимуществ. Отшельник показал, что управление тчи даёт и большие возможности. Уже через две недели ежевечерних занятий прямо на этой пыльной улице Чиррут научился до определённой степени контролировать дыхание, выброс адреналина, гормонов стресса и регенерации, температуру тела и некоторые другие жизненно важные функции. Потом старец засобирался в путь, и случайный ученик отблагодарил его, как мог: обменял полагавшиеся ему остатки риса с кухни и подаренные доброжелательным торговцем овощи на лучшие в городе лепёшки с сыром – отшельнику в дорогу. Но старик, казалось, занимался с парнем не из расчёта на вознаграждение. «Просто у меня было то, что поможет тебе. Я отдал, и у меня не убыло. А ты тренируй тчи и… береги себя». Теперь Чиррут мог согреваться зимними ночами, полученные в стычках синяки и ссадины на сбитых о доски и о скулы врагов кулаках заживали быстрее, он стал лучше чувствовать и свою боевую установку, и людей вокруг, и реальных противников, да и сама техника боя стала чуть более резкой и быстрой. Ещё один странник обучил его основам работы с сознанием и медитации, и теперь Чиррут мог не только контролировать сознание железной волей, но и черпать в покое расслабление ума и внутреннюю силу. Он начал лучше понимать, чем по утрам на площадях занимались выстроившиеся в ряды монахи-послушники – контроль над тчи был важным элементом в духовной практике некоторых школ. Важным элементом, но не самой практикой, и когда Чиррут изучил её азы, его неудовлетворённость и непонимание того, чем занимаются практикующие не-шарлатаны вокруг, только возросли.

৹৹৹৹৹٩٩٩٩٩٩詠春詠春詠春۶۶۶۶۶৹৹৹৹৹

Что-то возвышенное и тонкое витало в воздухе Нилачалы, и после тихой пагоды и бесед со странствующими отшельниками Чиррут уже не мог считать всех монахов, послушников и паломников глупцами, охотно идущими на обман и самообман. Где-то среди этого обмана, безнравственности и бессмысленности был свет, было тепло, была гармония и чистота – в этих песнопениях, в дымных струйках благовоний, в огне лампад и аромате цветов. Этот свет он неосознанно искал всю жизнь, но помнил его только солнечным теплом на коленях у матери и лаской её любящих рук. Иногда Чиррут заходил в храмы и в некоторых чувствовал на лицах послушников такую же улыбку, какая была у певца в той светлой пагоде. А иногда сам храм согревал теплом и любовью, но люди – сами люди – несли такое невежество, что это перечёркивало весь свет. Иногда случайно услышанные слова монахов о духовном пути, о высших реалиях Абсолюта заседали у него в самом сердце – ведь сам его народ почитал Абсолют, считая его проявленной волей всеповелевающего Неба, и он с детства помнил, с какой чистотой и любовью говорила об этом мать. Но эта гармония согревала его лишь кратковременными проблесками, а большинство храмов вокруг так и оставались лишь местом заработка одних и глупой наивности других. И когда ярость сжигала его изнутри особенно сильно, единственным надёжным спасителем была всё та же деревянная установка для отработки ударов и верный тростниковый шест. Это противоречие никак не могло уложиться у Чиррута в голове: как он мог чувствовать гармонию пагод и монастырей, если храмовые службы были полны пафоса и лицемерия, а храмовники жили совсем не так, как сами же проповедовали своим последователям. То, что гармония и чистота находятся во власти безнравственных людей, лишь зарабатывавших на ней и на наивности прихожан, казалось ему диким. Чиррут чувствовал и глубокое противоречие между храмовыми обрядами и тонкой, мистической гармонией, и их глубокое единство, и когда он пытался осознать это, сознание трещало по швам.

৹৹৹৹৹٩٩٩٩٩٩詠春詠春詠春۶۶۶۶۶৹৹৹৹৹

Однажды в Нилачалу пришли монахи Сяй-линь. По городу быстро разнеслись слухи о святом воинстве, и Чиррут не мог не заинтересоваться ими, поскольку тогда уже знал, что Сяй-линь постигают духовные истины через путь посоха и меча. Тем более что многие из Сяй-линь, также как и он, были чжунго. «Неужели!» – думал Чиррут. Неужели его интуитивное влечение к свету и сама его жизнь – искусство боя – сливались в этой точке вместе и сами давали ответ на вопрос о его пути и предназначении?.. Встреча с монахами Сяй-линь была отличной возможностью если не прояснить его сомнения и метания по поводу пути, то хотя бы шансом приложить его воинские таланты и, быть может, даже подучиться технике боя, если монахи окажутся к нему благосклонны. Не было ли это священным знаком Неба?.. Чиррут был самым младшим из тех, кто показал Сяй-линь выдающиеся результаты, и ещё больше монахи были впечатлены тем, что такого уровня владения шестом и собственным телом он достиг без зрения и фактически без учителя. Но в свои ряды его не приняли. «Твоё тело осквернено. Мы преподносим себя Богине, а Ван Сяй не принимает дефектных подношений, которых коснулась воля нечистого». В отчаянии и злобе Чиррут разнёс свою деревянную установку для отработки приёмов. Но на следующий день сколотил новую и продолжил тренироваться – с удвоенной силой и утроенным упорством. А ещё через два дня его встретила дюжина молодых парней, и по голосам он опознал юных послушников Сяй-линь. – Как ты посмел приблизиться к Богине? А когда в следующей жизни родишься червём – тоже будешь претендовать на место у Её священного трона?.. Чиррут оторопел, и тростниковая жердь так и застыла в руке. – Таких, как ты, жизнь учит смирению, ты не случайно родился увечным. Но ты, похоже, слишком непонятливый и слишком гордый. Ну так мы тебя проучим! – заходился в ненависти молодой монах, вряд ли превосходивший Чиррута возрастом более чем на пару лет. Чирруту показалось, что они напали все сразу: так координированно и дружно его не атаковал ещё никто. – Что я сделал? – выкрикивал он между взмахами шестом. – Я тоже хочу учиться борьбе, как и вы! Первый раз в жизни он заговорил с напавшими на него. Но в ответ молодые Сяй-линь бросились на него с новыми силами и яростью. Чиррут только успевал отбиваться шестом от десятков ловких ударов, кружась, словно в танце, в кругу молодых монахов. «Что же это за монахи!» – проносилось у него в голове. Он почувствовал себя преданным теми, с кем даже не был знаком. «Что же это за монахи!» – и он крепче сжал жердь, стиснул зубы и перешёл в наступление. Неистово орудуя посохом, он поражал нападавших сразу обоими его концами. Не ожидав такого напора и пропуская удар за ударом, они на миг расступились, но затем сошлись вокруг него снова и теперь уже не знали пощады. Чиррут управлялся шестом на удивление ловко и мощно, атакуя на удар, на шорох, на дыхание, наощупь. Но на этот раз против него выступали обученные воины. Пока Чиррут сражался с одними, другие обходили его сзади. Пропустив удар в спину, он едва не выронил шест, но с разворота поразил нападавшего. Он сражался отчаянно, но враги не махали кулаками беспорядочно – они тоже владели техникой боя. Первый раз в жизни он сошёлся в бою с кем-то кроме бандитов и уличной шпаны. Чиррут мог справиться с одним, с тремя, с пятью, если по очереди, но вместе вдесятером, сменяясь и подстраховывая друг друга, они достаточно скоро обрели преимущество. …Чиррут уже не мог подняться с земли, но продолжал метить посохом по ногам, группироваться и перекатываться, избегая ударов сапогами. Его одежда, лицо и волосы покрылись пылью, из разбитой губы и ссадин на лбу и на руках шла кровь, но он снова и снова поднимался на колени и целил шестом, пытаясь хотя бы удержать нападавших на расстоянии. И в какой-то момент град ударов стих и прекратился. Чиррут едва держался на коленях, весь в пыли и крови, выставив вперёд свой посох, скалясь от боли и обводя монахов озверевшим невидящим взглядом. Продолжать имело смысл, только если они собирались его убить. Молодые монахи замерли. То ли осознали наконец, что скажут им наставники за избиение увечного, то ли страшный взгляд загнанного и раненного зверя напугал их… То ли действительно почувствовали черту. Они в оторопи стояли вокруг него, и никто не решался продолжать. Чиррут отсчитывал доли секунд ударами сердца. Сквозь гул крови в ушах он услышал приближавшиеся крики и торопливые шаги нескольких человек, переходившие в бег. – Вы что устроили здесь?! – вскричал наставник. – А ну марш в лагерь! Он сделал вид, что не заметил скорчившегося у стены крепко избитого калеку, и быстро собрал своих подопечных в стройную группу. «Вы что, Ван Сяй не принимает необоснованных жертв. Он и так уже наказан судьбой, а вам – нечего касаться скверны», – услышал Чиррут, когда гомон и шаги в переулке стали затихать. Он тихо взвыл – но не от боли двух сломанных рёбер, десятков глубоких ушибов, разбитых скулы и губы, бесчисленных ссадин, выкрученных суставов, сбитых кулаков и намертво вдавившегося в пальцы дерева посоха. Ещё больнее было понимать, что это сотворили люди, идущие «духовным путём».

৹৹৹৹৹৹৹৹৹٩٩٩٩٩٩٩٩٩٩٩詠春詠春詠春詠春詠春۶۶۶۶۶۶۶۶۶۶৹৹৹৹৹৹৹৹৹