Глава 27
25 мая 2017 г., 19:06
Монахи Матукай были воинами Силы до самых кончиков своих волос, заплетённых в длинные косы: они тренировались, не только выполняя замысловатые ката или погрузившись в медитацию во дворе храма. Они тренировались за едой, во сне и, конечно же, во время хозяйственных работ. Балансировать на голове груду строительных камней, точно выверять хрупкие леса для подновления стен крепости, расчищать земли под посадки и изгонять докучливых животных-нахлебников – Матукай не упускали ни единой возможности для тренировок энергий и Силы. Они видели проявления Силы во всём живом и неживом вокруг, и даже уход за домашними животными был превращён в своего рода практику Силы.
Чирруту всегда нравилось общаться с животными – с теми, с которыми доводилось. Для них не существовало изъянов тела и социального неравенства, они смотрели только на любовь, и молодой воин ещё с Надии и Нилачалы помнил, что более добры к нему были те, кто ходит не на двух ногах, а на четырёх. И сейчас, в поселении Матукай, из всех хозяйственных работ ему больше всего нравился уход за скотом. К грязной работе ему было не привыкать, а для чистки, вычёсывания, стрижки и спрядания шерсти хайнаков и такинов чувствительные пальцы и добрый настрой были куда нужнее глаз.
Стояла ранняя осень, а один из телят хайнака набрал за лето слишком мало веса, чтобы благополучно пережить зимнюю спячку, позволявшую годаварским хайнакам выживать в горах в столь длительный морозный и снежный сезон. Поэтому каждый день телёнка подкармливали разогретым топлёным маслом – благо природа создала их устойчивыми практически к любым перегрузкам. Чиррут садился прямо на солому, брал лохматого детёныша себе на колени и, поглаживая вытянутую морду, совал бутылочку прямо в беззубую пасть. Телёнок капризно крутил головой, но размеренные прикосновения заботливых рук постепенно успокаивали его, и он, блаженно прикрыв глаза, начинал потихоньку пить.
Чиррут мог долго сидеть с телёнком, греясь под его шерстью и согревая его собой, расчёсывая пальцами шелковистые пряди и всем телом ощущая, как бьётся его сердце. Животные чувствовались в спектрах энергий не хуже людей и галактов, и Чиррут, как и другие Матукай, не только кормил и содержал животных в чистоте, но и тренировал тонкие струнки энергетического восприятия, что было для него, всю жизнь жившего одним лишь чутьём, особенно важным.
А некоторые монахи и вовсе подмечали, что многие хайнаки предпочитают слепого «смотрителя» зрячим – даже слабый телёнок капризничал меньше именно у него на руках. В очередной раз Чиррут слышал, что именно его изъян сделал его до определённой степени чувствительным к энергиям – если бы он воспринимал мир, как все, в этом не было бы нужды. И, каждое утро на входе в сарай чувствуя состояние и настроение каждого хайнака, Чиррут всё больше склонялся к тому, что все эти годы его не просто утешали.
Маленький хайнак как раз одолел свою дневную порцию, когда в дверях сарая появился Нармадар – монах-тогрута средних лет, одетый, как и все Матукай, в длинную шерстяную рубашку и простые порты и за неимением естественной растительности на голове носивший вместо косы длинный плетёный жгут, прикреплённый к монтралам и украшенный резными деревянными бусинами. «Ты закончил? Тогда поехали со мной за каменным картофелем. Жду во дворе».
Чиррут уже знал, что поселение обеспечивало себя пищей не только благодаря молоку хайнаков и небольшому огороду, но и через собирательство. Однако, когда запряжённая хайнаком древняя гравиплатформа, оставшаяся, по всей видимости, едва не со времён основания поселения, привезла их в долину, Чиррут почувствовал под ногами лишь низкорослую траву. А Нармадар начал посвистывать витиеватую мелодию и притопывать по земле мягкими войлочными сапогами, чем окончательно ввёл Чиррута в замешательство.
Но не успел он спросить духовного брата, что же всё-таки происходит, как со стороны раздался приглушённый суетливый шум, а ещё через несколько мгновений, крякая и пища, в его колено ткнулось что-то живое. Чиррут едва не подпрыгнул от неожиданности, а Нармадар усмехнулся:
– Можешь погладить его. Они чуть менее дружелюбны, чем хайнаки, но тоже не откажутся от ласки.
– Кто это? – спросил Чиррут, пытаясь определить самостоятельно: не ребёнок, не собака, не дроид?..
– Это земляные дронты, бескрылые птицы, живущие глубоко в расщелинах скал. Обычно встретить их практически невозможно – слишком уж они редкие и скрытные. Однако эта стая уже многие годы верно служит нам, помогая добывать картофель.
Кряканье дронта начало отдаляться, и Нармадар потянул Чиррута за рукав – они поспешили следом.
– Ты знаешь, как растет каменный картофель?
– Нет, – ответил Чиррут. Он и вправду не задумывался о том, что с таким простым продуктом могут быть сопряжены такие сложности и почему обыкновенный клубень в Мунгэн называют каменным.
– Он растёт глубоко в недрах скал, вдали от всех этих ужасных ветров и морозов. Только вот с поверхности его не видать. Дронты приводят нас к скоплениям клубней, и мы выкапываем их. Запасаем на целый год, а заодно и для птиц добываем хороший запас на зиму. Конечно, первых дронтов приходилось брать под контроль при помощи Силы, но уже несколько поколений птицы этой стаи по первым заморозкам выходят слушать наши позывные. Мы облегчаем им жизнь, а они помогают нам поддерживать нашу.
Таскать крупные валуны, оберегая при этом лианообразные побеги, а затем осторожно вынимать из завалов некрупные картофелины было лишь немногим легче крепкой тренировки у мастера Бурхана, но уже через пару часов работы на гравиплатформе высилась груда каменного картофеля, а кучка поменьше ожидала сумерек – когда скрытные дронты смогут перетаскать всё в своё укрытие.
– Ты поведёшь! – усмехнулся Нармадар, перебрасывая «косу» через плечо, когда оба залезли на гравиплатформу, чтобы отправляться назад.
– Не вопрос! – не растерялся Чиррут, двигаясь поближе к поводьям хайнака. – Но ты всё же следи за дорогой.
৹৹৹৹৹٩٩٩٩٩٩詠春詠春詠春۶۶۶۶۶৹৹৹৹৹
Матукай не торопились раскрывать перед Чиррутом все премудрости практик энергий и Силы. И дело было не в том, что они осторожничали или пытались сохранить свои практики в тайне: они могли не доверять невесть откуда взявшемуся гостю, но мастеру Джинну доверяли, как собственному наставнику и друг другу. Дело было в другом: Чиррут пришёл из мира грубой силы и грубой воли и, несмотря на все умения и потенциал, не мог сходу полностью принять мир, философию и алхимию практик Матукай. Всему требовалось время, и мастер Бурхан давал ему время познакомиться и с тем, как живут Матукай, и с тем, как они мыслят, и с тем, как они сражаются, и с тем, чем они живут. Философия и практика этого таинственного Ордена Светлой Стороны открывалась ему постепенно, и с каждым новым рассветом Чиррут всё больше поражался тому, насколько направленность Матукай соответствовала его потребностям – словно этот Орден был создан именно для него. С одной лишь оговоркой – но в обществе монахов и послушников с разной степенью чувствительности к Силе – так построена была их жизнь – он не чувствовал себя ни лишним, ни чужим. Подарок Неба, Силы, а больше всего – самого мастера Джинна, по-другому и быть не могло. У каждого течения Силы были свои особенности, и Матукай не были исключением. Их учение базировалось на философском принципе баланса и гармонии между духовными аспектами Силы и физическими аспектами материи вообще и тела в частности. Сила управляла всем в этом мире, включая грубую материю. Материя всегда находилась под контролем Силы в подвижном, динамическом балансе, а значит – изменяя её, можно было до определённой степени работать с потоками Силы. Поэтому основным видом духовной практики монахов Матукай были боевые искусства: бесконечные тренировки, упражнения и поединки. Совершенство боевых форм было тесно связано с самоконтролем, крепостью воли и духа, гармонией ума и энергий, а это в свою очередь как достигалось благодаря Силе, так и облегчало дальнейшее взаимодействие с Ней. Совершенствуя технику приёмов и ката, Матукай доводили свои тела до пределов физических возможностей и выходили за них. Даже самый выносливый и тренированный человек не мог сутки стоять полунагим в снежной метели. Даже самый искусный фокусник или гимнаст не мог ударом ноги снять муху с уха горного козла, не коснувшись и не напугав его. Даже самый опытный мистик не мог провести в медитации несколько суток без усталости. Даже самый отрешённый монах не мог годы напролёт есть практически один только рис, спать на холодном каменном полу, даже не помышлять о женщинах, заниматься лишь бытом, тренировками и Силой и не испытывать по этому поводу никаких неудобств – а если и мог, то таких были единицы – и те благодаря собственным практикам Силы. Традиционно Матукай не использовали световые мечи, но каждый обученный монах был в бою не хуже вооружённого джедая или ситха. Каждый, кто хоть раз видел Матукай в деле, не сомневался: это были очень серьёзные адепты Силы, и особенности их философии и практики будоражили сознание: в какой немыслимой плоскости проходила грань их умений, если таковая была вообще? Не меньшее внимание они уделяли развитию и укреплению духа. Бесконечные тренировки закаляли характер, однако философия Матукай работала таким образом, что это была не твёрдость тростникового шеста, а устойчивость и крепость упругого прута ивы. Шест проламывал голову, а прут лишь оставлял синяки и в худшем случае мелкие порезы, но от слишком сильных ударов шест разлетался в щепы, а прут выдерживал практически любые нагрузки, выпрямляясь после каждого удара. И что в реальном бою, что в метафизическом прут был более удачным оружием. Не было необходимости нарушать гармонию мира там, где этого можно было избежать. Сознание должно оставаться собранным, но гибким: Сила – как вода – не войдёт туда, где слишком пережато. Когда-то Чиррут получил об этом представление на собственной практике: ещё мастер Джинн учил его тому, что при умеренной силе удара расслабленная плоть противостоит ножу куда лучше напряжённой. Матукай были адептами Силы больше в энергетическом и духовном Её понимании, нежели в прикладном. Они мало использовали в бою технические стороны Силы, такие как телекинез, усиление своих ударов, зато центрировали энергию при помощи Силы и направляли её, усиливая и утончая техники тела. Это делало тренировки более доступными для Чиррута, и благодаря этому он хоть как-то мог противостоять одарённым Силой противникам – приблизительно те же приёмы он проводил при помощи энергетических практик.৹৹৹৹৹٩٩٩٩٩٩詠春詠春詠春۶۶۶۶۶৹৹৹৹৹
Чем больше Чиррут постигал философию и образ мысли, образ жизни Матукай, тем меньше видел различий: чутьё к тчи и натренированное за многие годы чувство преграды вело его не хуже, чем Матукай вела Сила – в том аспекте, в котором они Её воспринимали. Более того, лишь невероятно усилившаяся и истончившаяся чувствительность к энергиям пространства, противника и собственного тела и ума давала ему саму возможность тренироваться с одарёнными Силой монахами на одной площадке. Чирруту казалось даже, что здоровые глаза не играли бы здесь большой роли: когда он сходился в тренировочном бою с учениками, приблизительно равными ему по возрасту и опыту, он получал от них не более, чем они сами, когда сражались уже друг с другом. И теперь незрячий воин уже не в теории, а на практике понимал, что значит – выйти за пределы концепции тела. Из тела он выжимал максимум, сколько себя помнил, и в технике как таковой уже приблизился к пределу. В плане чутья к энергиям и пространству ему предстояло открыть для себя целые миры, а это давало путь к новым горизонтам практик ума и тела, и в первую очередь – контактного боя. Очередная тренировка близилась к концу, несколько часов разминки, упражнений и ката были позади – оставалось самое главное: учебные поединки. Мастер Бурхан как обычно оглашал имена учеников, которым надлежало сражаться в паре: он старался распределять послушников таким образом, чтобы они не успевали привыкнуть к стилю определённого спарринг-партнёра и развивали не адаптивность, а мастерство. И сейчас мастер по очереди назвал имена всех учеников, хоть приблизительно соответствовавших Чирруту по уровню мастерства. Но не успел он недоумённо обернуться, как учитель сказал: «А ты сегодня со мной». Мастер Бурхан нередко тренировал учеников в импровизационном бою, но обычно этой чести удостаивались старшие послушники, для которых было уже мало достойных противников – вроде Данзара и Савитара – и уже они обучали Чиррута и других молодых монахов его уровня. Чиррут помнил корректирующие прикосновения мастера Бурхана во время сложных статических и динамических форм, но ещё никогда магистр Ордена не приглашал его тренироваться в бою. Жар и холод окатили его с головы до ног одновременно, но Чиррут крепче сжал свой деревянный посох и, приглушив внезапно возникшую слабость в коленях и глухую дробь сердца в районе горла, поклонился наставнику и встал наизготовку. Мастеру Бурхану посох был не нужен. Он начал расчётливо и дерзко, резкими выпадами подступаясь к Чирруту и пробуя его оборону. Взмах шеста, ещё и ещё – со стороны казалось, что незрячий воин без особых затруднений управляется с атаками здорового, легко отражая удары и не подпуская его слишком близко. Но Чирруту пришлось разом обратиться в одно сплошное чувство, выставленное наружу тысячей щупалец. Даром что на его стороне было преимущество оружия, даром что мастер Бурхан не скрывался в звуке и позволял Чирруту слышать себя – тот едва мог уворачиваться от атак, метивших в обход шеста, и отбивать те, на которые успевал среагировать. А мастер Бурхан тем временем набирал и темп, и настойчивость, и силу. Если бы не чутьё, обострённое улицами Нилачалы, ежедневными и непрекращающимися медитациями, тренировками на заднем дворе, тренировками с мастером Джинном, с мастером Хон-Лоном, с мастером Хоррисом, тренировками в каждую свободную минуту и в каждое мгновение жизни… этот бой завершился бы не позднее, чем оторвавшаяся от сосульки на крыльце капля достигала утоптанных снегом ступеней. Ни слуха, ни ощущений от касаний широких рукавов не могло быть достаточно даже для того, чтобы просто понять, где находился мастер Бурхан. Но Чиррут, навострив восприятие, буквально видел перед собой пульсирующие сполохи энергий, расходящиеся из его сердца – светом, из его ума – намерением, из его мышц – готовностью, из занесённого кулака – направлением и силой удара, из выставленного блока – направлением и формой защиты… Мастер Бурхан словно танцевал перед ним в потоках энергий, и малейшее движение его тела или ума отзывалось потоком или волной – Чиррут ловил их в энергетическом поле пространства всем своим существом. Тренировки с монахами Матукай были в первую очередь внутренними. Сознание, вмещавшее многие пласты реальности, работало куда серьёзнее тела. Особенно в бою с самим настоятелем. Два монаха Матукай – учитель и ученик – кружились на заснеженной поляне в боевой импровизации, и сторонний глаз мог бы любоваться точностью и выверенностью движений противников, их скоростью, мастерством, силой. Мастер Бурхан был на голову выше своего ученика и в два раза шире, и казалось, что рослый мастер должен швырять некрупного и лёгкого чжунго, как малого щенка. Но тот ловко выворачивался из захватов, уходил от ударов так, будто видел противника и знал его намерения, и кружил вокруг наставника трепещущим на ветру огоньком – маленьким, но горячим и смертоносным. Блок, удар, взмах шеста и снова удар – редко какая атака достигала цели, но и тогда, упав на снег, Чиррут прыжком поднимался на ноги и продолжал бой. Резкий разворот, и конец шеста свистнул из-за его спины, чтобы поразить наставника в бок – но мастер точным движением отвёл его вверх, чтобы, приблизившись к Чирруту, ухватить его за отворот рубашки и перебросить через себя. Захват удался, но Чиррут, взмыв в воздух, извернулся в полёте горной пумой и, уже сам ухватив мастера за одежду, приземлился на ноги и рывком заставил его потерять равновесие, чтобы с короткой подсечки отправить в снег. Мастер Бурхан, конечно, подыгрывал ученику – иначе тренировочный поединок не имел бы смысла. Впрочем, он с удовлетворением ловил себя на том, что противостояние не так давно пришедшему ученику всё же требовало концентрации и сил. Но мастер Бурхан подыгрывал ровно настолько, чтобы держать Чиррута в максимальном напряжении – поддаваясь, чтобы тот мог хорошо прочувствовать и запомнить правильно проведённый приём, равно как выводя его на сложные приёмы и вынуждая совершать ошибки, чтобы прямо по ходу боя указывать на них и исправлять. И теперь уже учитель наступал, а Чиррут защищался – как мог, отчаянно нырнув в пучину блоков, ударов, замахов, потоков, энергий и чувств. Мастер Бурхан внимательно следил за обороной и атаками ученика, подстраиваясь под его уровень, но не давая ему ни миллиметра свободы, ни доли секунды передышки, ни мига расслабления – Чиррут работал, как ему казалось, уже за пределами своих возможностей. Волны, сполохи, потоки – всё сливалось в один сплошной водоворот калейдоскопа восприятия, и он уже не успевал ни анализировать, ни думать, тело действовало само, до последней капли отдаваясь потокам энергии боя, что заполняла всё его сознание до краёв. Настоятель приберегал силу и скорость удара, но ограничивать себя в Силе нужным не считал: слепой ученик не мог видеть даже солнца, но хотел сражаться, как настоящий воин, и сражался. Не обладая даром Силы, он тем не менее должен был научиться противостоять форс-юзерам, если воспринимал практики и обучение у Матукай всерьёз. Когда мастер Бурхан концентрировал в сознании потоки Силы, чтобы отвлечь ученика или направить удар, Чиррут чувствовал, будто по рябящей от ветерка поверхности воды со всей силы ударяют ладонью или кулаком. Он не мог понять или почувствовать Саму Силу, но Её движения возмущали энергетический фон так, что он мог это воспринять. А поскольку Сила отражалась в спектре тчи, Чиррут – хоть и через огромное напряжение сознания – учился понимать, как Она действует. Как минимум, как действует грубая, прикладная часть Силы в бою. Когда Чиррут от перенапряжения тела, а ещё больше – сознания – был готов повалиться на снег, мастер Бурхан окончил бой так же внезапно и резко, как и начал. Учитель и ученик поклонились друг другу, и мастер Бурхан вернулся к занятию – другие послушники, сражавшиеся друг с другом, также требовали внимания. Завершив поклон, Чиррут только и смог что нетвёрдым шагом добраться до крыльца и неловко опуститься на заснеженные ступени. Голова кружилась и гудела от напряжения – мастер Бурхан явно пытался поднять его на качественно новый уровень.৹৹৹৹৹٩٩٩٩٩٩詠春詠春詠春۶۶۶۶۶৹৹৹৹৹
Ещё одной особенностью Матукай было необычное ритуальное оружие – уон-шен – длинный шест, увенчанный небольшим односторонним лезвием. Уон-шен был для Матукай больше, чем оружием. Это была их философия, их жизнь. Уон-шен выковывался мастерами Матукай при помощи Силы и был настоящим сакральным предметом, отражавшим характер Силы в сердце своего владельца и служившим проводником его воли и силы. Работая как точка концентрации Силы за пределами тела, он позволял направлять Её потоки и поражать куда серьёзнее не закалённого Силой оружия. Говорили, что уон-шен, выкованный настоящим знатоком тонкой алхимии Силы, в руках мастера способен противостоять световому мечу. Право иметь свой уон-шен монах Матукай получал только после завершения обучения. Даже взрослые ученики мастера Бурхана, не вошедшие в ранг мастера, пользовались тренировочным оружием, так что Чиррут и помыслить не мог, что в один из дней ему позволят хотя бы прикоснуться к сакральному и напитанному Силой уон-шен, даже самому простому. Но уже на втором году обучения забрак Данзар – старший ученик мастера Бурхана и уже сам молодой мастер – вручил ему тренировочный уон-шен. – Ты знаешь, мы даём такие только ученикам Матукай. Это наше священное оружие. Но мастер Бурхан очень великодушен. Он считает, что ты сможешь продвинуться ещё сильнее, если будешь использовать его, потому что это предмет Силы. Здесь тупое лезвие и совсем мало закалки Силой, но уон-шен всегда уон-шен. Используй его с почтением – это большая ответственность и честь. Обращайся с ним, как с собственным сердцем – используй для умения и познания, и тогда твой прогресс пойдёт куда увереннее и быстрее. Закалённый металл отозвался в ладони чем-то певучим и глубоким, и Чиррут приник губами к холодному дюрастилу. Энергия вскипела, изнутри ударив в грудь вакуумным взрывом. Кованый шест был куда тяжелее, чем привычный тростниковый посох, и лезвие с одного конца тоже было непривычным, но Чиррут всегда радовался возможности освоить что-то новое. А уж то, что Матукай дали ему в руки своё священное оружие – пусть и тренировочное – казалось и вовсе невероятным. Такого доверия, такой оказанной чести простой уборщик с Джеды ожидать не мог. Чиррут поднял шест над головой и припал на одно колено, и мастер Данзар коротко поклонился ему. Незрячий воин поднялся и с восхищением провёл ладонью по гладкому металлу. Потом сделал несколько взмахов, пробуя инерцию тяжёлого шеста – священное оружие Матукай звенело и пело в умелых ученических руках на разные тона энергий, отзываясь мелодией гармонии и боя в сознании и глубоко в сердце. На вечерней тренировке родной тростниковый посох Чиррута первый раз за много лет остался в комнате.৹৹৹৹৹٩٩٩٩٩٩詠春詠春詠春۶۶۶۶۶৹৹৹৹৹
Стояла ранняя весна. Чистое горное небо переливалось лазурью и бирюзой, а снежные самородки гор сияли в ясной дали своей совершенной белизной. Солнце не скрывалось за облака уже несколько дней подряд, и, хотя воздух был ещё достаточно холоден, из-под стаявшего снега обнажилась небольшая проталина, на которой сквозь жёсткую и сухую прошлогоднюю траву пробивались первые зелёные ростки с цветами трепетными и нежными, как первые несмелые лучи. Днём припекало достаточно сильно – солнце обгоняло календарь и светило уже почти по-летнему – и Чиррут на манер Матукай спускал верхнюю тяжёлую робу с правого плеча, вынимал руку из рукава и запахивал свободные полы на правом боку, прихватывая их и рукав поясом. Забравшись невысоко на склон соседней горы, он сидел сейчас на не по сезону сухой и тёплой земле. Солнце гладило его по смуглым щекам и играло бликами в отросших глянцево-чёрных волосах, забранных в короткую – до лопаток – косу, и он сидел и улыбался небу, снова вспоминая это щемящее чувство, знакомое с детства. Медитировать в таком месте было легко: ум сам настраивался на гармонию окружающего мира, цветущего и благоухающего переливами самых благостных энергий. Чиррут блаженно прикрывал глаза, и словно солнце озаряло его сознание, а мысли были легки, как пух годаварских коз, и чисты, как кристальный лёд горного озера, застывший в тихую погоду. Абсолютный покой. Абсолютная гармония. Абсолютное знание. Абсолютное предание чистоте энергий и Силы. Совершенством мира для Чиррута была Сила – здесь, в Мунгэн, он понял это окончательно. Не сама философия боя, но то, к чему она вела, становилось теперь его миром. Теперь уже не интуитивное чувство глубины и чистоты вело его путём практик боя и практик духа, но осознанное желание идти именно этим путём – путём Силы. Чиррут знал, что успеха ему не достичь: ни одна практика не способна пробудить Силу в нечувствительном. Но жизнь на каком-либо другом пути просто не имела смысла, и он готов был идти за Силой, даже понимая, что и стотысячный шаг не приблизит его к Ней. И Сила открывалась ему – пусть и не напрямую: через рябь в потоках энергии, через то, как прогрессировали в практиках духа молодые монахи Матукай, через то, настолько выносливым и ловким становилось его собственное тело и настолько обострилось восприятие… Чиррут не чувствовал Силу, но знал, что именно Она вела его этой дорогой, наделяя достояниями духа. Этот мир был явленной гармонией Силы, и не нужно было обладать даром, чтобы чувствовать это. Гармония Силы правила всем: и грубой материей, и тонкими энергиями, и сознанием живых существ, и его собственным сердцем. Все разрушения и боль этого мира начинались, если кто-то решал идти против природы: своей судьбы, законов этого мира, природы собственной. Принять природу этого мира и свою собственную подчас было непросто, а иногда и вовсе казалось невозможным – и Чиррут знал это лучше других. Но духовный учитель дал ему сил – каждый день с первого дня их встречи – Чиррут чувствовал его поддержку и любовь. А сейчас целый Орден Светлой Стороны помогал ему в этом. Только недалёкий человек считает, что может преодолеть все препятствия. Вступая в противоборство с чем-то заведомо более сильным, человек идёт против законов природы и разрушает себя. Но путь Силы – это не путь борьбы, а путь гармонии. Пойми и прими этот мир, и он перестанет быть врагом. Стань его частью – и он не сможет навредить тебе. Не борьба – но гармония – истинный путь Матукай и Светлой Стороны. Это путь победы над невежеством и насилием Тёмной Стороны, над собственными слабостями и пороками. Всю жизнь Чиррут сражался за жизнь и право жить, как человек, сражался против давления общества, против предрассудков и жестокости… Но стоило обратить усилия к истине, к свету, как всё переменилось: теперь выживание и рабский труд уступили место духовной практике, рядом были единомышленники, а духовный учитель вёл его только ему самому ведомым путём – путём Силы. Всю жизнь Чиррут сражался против своей природы: против изъяна тела, против ущербности и слабости, против стыда за самого себя и страхов перед окружением и перед будущим... Но стоило поднять незрячие глаза к небу, как золотые лучи материнскими прикосновениями начинали касаться лба и щёк. Сколько лет ушло на то, чтобы понять – и это недёшево далось – что здоровые глаза не сделали бы его счастливым. Жизнь стала бы удобнее и легче – факт, но Чиррут чувствовал, что рождён не для удобства. Миллиарды здоровых галактов вокруг жили «полной жизнью», но как часто они действительно смотрели и действительно видели? Скольких из них здоровые глаза привели на духовный путь? Чиррут тянулся к свету всегда. Но эту тягу было не удовлетворить глазами и светом материальным. Пойми и прими этот мир, и он перестанет быть врагом. Стань его частью – и он не сможет навредить тебе. Стоило оставить борьбу ради стойкости и обратить силы к природе этого мира, высшей природе… Как на горизонте появилась высшая ценность – только за неё и стоило сражаться. Только за неё он и сражался всю жизнь, и теперь он знал об этом. Со времён Культа Силы все сомнения и страхи оставили его: его путь теперь лежал перед ним совершенно ясно. Сила была Абсолютной Истиной и единственной целью. Мастер был проводником Её священной воли. Чиррут не воспринимал Силу напрямую, но мастер воспринимал и давал ему осознание через энергии своего сердца. Он был не телом, он был сознанием, духом. Дух не имеет границ, дух свободен и вечно пребывает в гармонии. Дух не знает ограничений тела, и немощь уже давно не беспокоила его – и не потому, что теперь Чиррут в совершенстве владел своим телом и практически компенсировал неполноту чувств. В миру люди живут телами, и ограничения тела существенно влияют на жизнь. В храмах люди живут духом, а духу не ведомы эти границы. Для того, чем сейчас жил Чиррут, глаза были не нужны. Ещё никогда он не чувствовал себя так осознанно и свободно. В этих горах он чувствовал себя настолько близко к Небу, насколько это было возможно. Практики Матукай – пусть и косвенно – подводили его к восприятию Силы настолько близко, насколько он, нечувствительный, не осмеливался и мечтать. Ветер трепал выбившиеся из косы волосы, набрасывая их на лицо, и Чиррут сидел на склоне скалы и, подставив лицо нежным весенним лучам, улыбался солнцу.৹৹৹৹৹৹৹৹৹٩٩٩٩٩٩٩٩٩٩٩詠春詠春詠春詠春詠春۶۶۶۶۶۶۶۶۶۶৹৹৹৹৹৹৹৹৹
