Маленький Дракон с пустынной луны

Следующим утром рано на рассвете, когда молодой послушник открывал ворота Храма Кайбера, он увидел на ступенях человека. Это было странно: обычно первые паломники приходили не раньше шести утра, а сейчас было только без малого пять, да и человек просто сидел на ступенях и медитировал. Но, услышав стук ворот, он поднялся на ноги и преодолел последний десяток ступеней, разделявших их, и поклонился всем корпусом, выставив перед собой ладони в молитвенном жесте. Воин духа, искушённый в практиках ума и энергий, всю жизнь положивший на алтарь Абсолюта, не имеющий ничего, кроме неистовой веры в сердце, носивший в сердце посвящение джедая и одного из мощнейших культов Светлой Стороны, не чувствовал тела и с трудом подавлял переполнявшие его волнение и робость. Ноги едва держали его, и вся надежда была лишь на посох – и на то, что Сила не отнимет сознание. – Да пребудет Сила со служителями прославленного Храма Кайбера! – поздоровался он, унимая предательскую дрожь в голосе. – Моё имя – Чиррут Имве, я прибыл из Нилачалы. Я много лет занимаюсь разнообразными практиками и знаю, что Сила есть наивысший Абсолют. Я не чувствую Силы, но не знаю ничего прекраснее и выше. Я отдал Ей свою жизнь, но мне нужно руководство. Я не достоин и пыли с окраин Священного города, но наставления старших привели меня сюда и заставили смиренно просить вас, как просят подаяние. Вы избраны Силой служить в Храме Кайбера и наделены неизмеримым благом. Благословите же меня высшей милостью из возможных. Дайте мне служение в вашем храме. Сказал – как шагнул в костёр, и тело опалило огнём, а в ушах вскипела кровь, оглушая несуществующими звуками. Сказал – и теперь будь что будет – от него не зависело уже ничего. Чиррут стоял на ступенях Храма, расправив плечи, выпятив вперёд грудь и вскинув встревоженный взгляд незрячих глаз – раскрывшись и преподнося себя Силе – как единственный и самый ценный дар, что мог принести. Вот я у Твоих ног. Я твой. Прими меня или отвергни, я всё равно принадлежу Тебе. Молодой послушник, крепкий и суровый забрак, смерил Чиррута оценивающим взглядом и остановился на его глазах – невидящих, бледных, как небо Джеды во время песчаной бури, неподвижных, как камни в пустыне, и словно смотрящих куда-то сквозь него. – Ты в своём уме? Ты же слепой! – усмехнулся он. – Половина мужчин Священного города хотят служить в этом храме – здоровых, сильных, наделённых если не даром Силы, то хотя бы определёнными способностями и талантами. А тебе самому пригодился бы помощник. Какую пользу ты можешь принести Храму Кайбера? Но Чиррута было не смутить: за всю жизнь он привык ко всякому. – Я могу выполнять любую работу: убирать, стирать, готовить – я делал это всю жизнь. Я могу сражаться: защищать Храм или обучать послушников боевым искусствам – ими я тоже занимаюсь с малых лет. Молодой монах хмыкнул: – Защищать? От кого? Да и как это возможно – ты ж ничего не видишь?.. И потом – у нас и так есть, кому мыть посуду и полы. И сражаются наши монахи не хуже солдат Республиканской армии. Ты, наверное, много преодолел, пока шёл сюда, но вот тебе мой совет: ступай обратно и найди дело себе по силам. – Служитель Храма Кайбера Мирхаб Кази́ хотел сказать, – раздалось вдруг за спиной у забрака, и грудь Чиррута залило огнём, – что очень рад приветствовать паломников в Священном городе и в нашем Храме. Он просит прощения за некоторую бестактность и прямоту, свойственную его народу. Из ворот Храма медленно и чинно выходил немолодой мужчина, высокий и статный, в широкой светлой робе, спускающейся до пят. Розовые лучи солнца блеснули на изящной отделке пояса, края и воротника робы и в его забранных назад волнистых седых волосах, обрисовав выразительный благородный профиль с короткой седой щетиной и немногочисленными, но глубоко залёгшими морщинами. Высокие широкие скулы и уголки тёмных глаз выдавали небольшое сходство с чжунго, а величественная походка – с аристократами Серено. В великодушном, но властном голосе и торжественном шелесте одежд Чиррут сразу различил энергию доблести и покровительства – по всей видимости, из ворот Храма вышел сейчас его настоятель. – Однако, – продолжил он, – наш устав действительно не предполагает, чтобы в послушники и служители брали каждого, кто изъявит желание. Претенденты проходят обучение в течение десяти лет, с самого детства. И даже из них мы отбираем достойнейших: самых образованных, самых благочестивых, самых квалифицированных, самых чистых сердцем и самых преданных Силе. И эти правила оправдывают себя: каждый служитель нашего Храма – как жемчужина, которые мы подносим на алтарь Силы. – Настоятель опустил голову и понизил голос. – Двери нашего Храма всегда открыты для тебя, странник. Но не более чем для остальных прихожан.

৹৹৹৹৹٩٩٩٩٩٩詠春詠春詠春۶۶۶۶۶৹৹৹৹৹

Когда готовишься вылить на себя ведро ледяной воды – знаешь, что она ошпарит, парализовав дыхание и сведя судорогой всё тело, но шок всё равно приходит неожиданно. Чиррут ни на что не рассчитывал – кем он был рядом с духовной элитой Священного города? – но верил. Легенды говорили, что в древние эпохи мистики обладали такой внутренней силой, что могли ходить по тонкому, едва схватившемуся льду. В более поздние времена молодые монахи пытались повторить их подвиги и один за другим проваливались в воду. Потому что одной веры было недостаточно. И вот Чиррут стоял перед монахами Храма Кайбера, словно провалившись в прорубь: опора ушла из-под ног, в груди горело, тело перестало существовать. Чиррут ни на что не рассчитывал – но всё же верил до последнего. В спокойную уверенность мастера Джинна, в покровительство Силы, в то, что они выведут священные символы линией его судьбы, раз она давно и безвозвратно принадлежала им. Иного пути нет – сказал духовный учитель. Настоятель Храма Кайбера отказал ему, и Чиррут считал в его энергиях даже не бескомпромиссную твёрдость, а искреннее удивление по поводу того, что такому, как он, вообще пришла в голову настолько сумасбродная идея. Уговаривать, молить, пытаться заслужить… было ясно как день, что это бесполезно. Иного пути нет… А значит, всё было кончено. Ведь вся его жизнь, все путешествия, все практики, весь опыт и все откровения сводились в конечном итоге именно к этому мигу… в который рухнуло всё. С самого первого дня взрослой жизни – с десяти лет – Чиррут не просто работал, но закалял характер, каждый день снося поношения и рискуя здоровьем и жизнью, но каждую ночь молясь Ей – тогда ещё непонятно кому, но сейчас он уже давно знал, Кому именно. Оставил дом, оставил мать, оставил приют – пусть и не слишком гостеприимный, но одевавший и кормивший без малого шесть лет, покончил с прежней жизнью и в омут с головой отдался жизни новой – без раздумий, с одной лишь верой в Силу. Тренировался до потери сознания, закаляя плоть, усмиряя ум, развивая дух – несмотря ни на какие сложности и ограничения. Он разбил свою жалкую и ничтожную жизнь беспомощного и убогого калеки, как разнёс не один десяток деревянных тренировочных установок на заднем дворе кантины в Нилачале. Забывая себя, он всего себя отдавал медитациям и тренировкам – в Нилачале, в Культе Силы, у джедаев, в общине Матукай, в паломничествах в миры Светлой Стороны… Он оставил даже их, потому что Сила вела его дальше. Вырвав из привычной среды, Она маячила впереди новой судьбой, новой надеждой, новыми откровениями. Без тени сомнений Чиррут снова и снова оставлял то, что было ему дорого, во имя ценности высшей. Нилачала не приняла его обратно – заставив примириться в сердце со старыми врагами, она выгнала его сюда, в Джеда-сити. Чиррут вновь смело пошёл за своей судьбой, следуя подсказками Силы, и когда он был у самого подножия Храма, у самых стоп Той, Которой отдавал всю свою жизнь… «Двери нашего Храма всегда открыты для тебя. Но не более чем для остальных прихожан». Он не знал, как ноги удержали его на каменных ступенях. В последние годы Чиррут стал отвыкать от того, что его судят по его изъяну: всё это время его окружали люди, смотревшие глубже. И сейчас слова монахов словно отшвырнули его назад: на пятнадцать лет возраста и на двадцать пять лет тренировок тела, ума и духа. Энергии завихрились вокруг него и вмиг осыпались тлеющими огнями истребителя, подбитого на самом подлёте к базе. Ощущения и звуки окружающего мира исчезли, мир вокруг перестал существовать. А мысли роились в голове полуночными майнаками, бившимися о масляные фонари Нилачалы, и слышно их было, как сквозь мутную толщу воды, низко и глухо, но каждая колола его в самое сердце. Возвращаясь в чувство, Чиррут ругал себя последними словами. Как он мог надеяться на то, что, вопреки строгому тысячелетнему уставу, в одном из величайших храмов Галактики для него сделают исключение? Да и ради чего? Кому нужен пыльный и грязный осколок угля в чаше с драгоценными самоцветами?.. Вера верой – думал Чиррут – но он всё равно оставался тем, кем был рождён. Ворота не захлопнулись перед лицом Чиррута, но он отчётливо почувствовал, будто это было так. Он, не слыша уже ничего, спустился к подножию лестницы. Ветер дохнул пылью в лицо, чуть припорошив одежду, руки были словно немые, ноги с трудом слушались его, конец косы безвольно мёл пыль у ступеней, к голове и шее прилил невыносимый жар. Жизнь была кончена. Солнце приветливо вставало на востоке. Высокое небо, сиявшее какой-то необычной для Джеды глубокой и прозрачной, словно горное озеро, голубизной, через весь купол вселенной пересекали облака, подобные гигантским перьям райских птиц, пушащимся тончайшими волокнами шёлка. Поднимавшееся из-за далёких горных гряд и низкой дымки солнце играло в их лепестках всеми цветами радуги, и небесные волны сияли разноцветными переливами, как в чудесном сне, где реальность переплетается с самым тонким и невообразимым волшебством. Птицы щебетали на разные голоса, встречая новый день нежными приветственными трелями, полными любви к жизни и восторга рождавшегося дня, чистого, как горный родник. Ветер ласково шуршал кронами далёких и таких редких в пустыне деревьев, будто неподалёку благоухали зеленью и свежестью целые сады. Утро радовалось, дышало, жило, и благодатный свет лился с небес потоками жизни, благословений и вселенской любви. Но Чирруту впервые в жизни не было до этого дела.

৹৹৹৹৹৹৹৹৹٩٩٩٩٩٩٩٩٩٩٩詠春詠春詠春詠春詠春۶۶۶۶۶۶۶۶۶۶৹৹৹৹৹৹৹৹৹