Лёд между нами

*Настоящее время* — Это уже земли моего кузена! Отсюда совсем близко! — воскликнул Фингон, обернувшись к своим спутникам. Он вновь повернулся вперёд, лицо его само собой расплылось в улыбке, и он глядел на возвышающиеся впереди холмы. Все последние недели они путешествовали по дорогам или пересекали равнины, что было легко, но утомительно. И хотя теперь путь становился труднее, зато наконец близился к концу. Нахоженная дорога стала грунтовой, и открытый горизонт загородили деревья — дружина въехала в лес. Иногда ветви свисали так низко, что приходилось отводить их по ходу движения, путь становился всё круче, и вот они достигли гребня холма и могли уже видеть простирающийся перед ними горный кряж. Когда Маэдрос описывал в своих письмах Химринг как «холм», Фингон представлял себе мягкие, покрытые травой склоны — как все прочие холмы вокруг — но теперь он увидел, что Химринг куда больше похож на гору: склоны его были крутыми, что должно было помочь в отражении атак. По мере их скачки, лес поредел и уступил место каменистым отрогам и невысокому жёсткому кустарнику, покрывавшему камни и пожелтевшую траву. Небо было чистым и слепило такой синевой, что было почти больно смотреть, осеннее солнце отражалось бликами на их кольчугах, но пронизывающий ветер развевал шлейфами за их спинами плащи и косы. Крепость Химринга словно вся состояла из резких линий, ощетиниваясь заострёнными кольями по всему периметру. Стяги на башнях придавали ей чуть более нарядный вид, но все до единого были красно-чёрными и носили восьмиконечные звёзды — суровое предупреждение незваным гостям. Он разглядел лучников на башнях и стражу и на внутренней, и на внешней стенах, а единственный путь внутрь вился вверх крутым серпантином. Всё это выглядело не слишком гостеприимно, но для Фингона, кто недели провёл в пути, чтобы встретиться кое с кем, с кем не виделся годы, крепость знаменовала самое прекрасное завершение его путешествия. Им пришлось медленно подниматься по извилистой тропинке, и Фингон взял себе на заметку предложить потом другие способы построения дороги. Потом. Можно побеспокоиться об этом потом. А сейчас он был уже у ворот, был так близок к Маэдросу… снова… и с трудом мог думать о чём-либо ещё. Огромные ворота распахнулись, и они, пусть и утомлённые дорогой, въехали в крепость с новыми силами. Шумный город, обрушившийся на все чувства Фингона, немедленно очаровал его — за воинственным фасадом скрывались мощёные улицы, удобные добротные домики, запахи вкусной еды и улыбающиеся лица. Он с трудом мог поверить, что это и есть тот самый одинокий холм, который Маэдрос выбрал для своего убежища и затем писал и писал в длинной череде унылых писем, как он и его люди трудились, чтоб сделать всё пригодным для жизни. «Дорогой мой Фингон, только-только мы выстроили деревянные укрытия от дождя, как дожди и полились, — так начиналось одно сморщенное письмо с размытыми буквами. — Всё ещё так холодно и сыро. Мои пальцы с трудом держат перо, но я полон решимости…» «…неурожай и ржи, и ячменя. Я уже попрошайничаю у своей семьи, чтоб торговать с Авари и Хазад, когда мы наладим с ними связи. Голодать никто не будет, но я беспокоюсь, что щедрость Карантира уже близится к концу…» «…слышал странный шум ночью, а мои люди боятся самого худшего, сколько я ни стараюсь сплотить их. Частокол несколько успокаивает, но нам всем станет легче, когда нас с темнотой будет разделять камень…» — Дорогу! — раздался чей-то крик. — Дорогу наследному принцу! Вокруг собиралась толпа, Фингон со свитой проскакали по широкой главной улице города к цитадели; перед ними, показывая дорогу, ехал провожатый из Химринга, хотя здесь и был всего один путь. Фингону хотелось вонзить каблуки в бока лошади и во весь опор поскакать уже к Маэдросу так быстро, как только возможно, но он сдерживался. Он был наследным принцем, и до тех пор, пока все взоры обращены к нему, он вынужден играть свою роль. Цитадель, высокая, мощная, вздымалась в середине крепости. Фингон видел её своими глазами впервые и придержал лошадь: проектировал её он сам. Он узнал каждую её бойницу и каждую створку, будто он сам рисовал её прямо из камня вместо чернил. Глаза следовали за линиями островерхих крыш и каменных мостовых вокруг, сходящихся к главному входу… перед которым стоял Маэдрос, окружённый советниками. На какой-то миг Фингон не мог видеть больше ничего и никого вокруг. — Принц Фингон, — произнёс Маэдрос, как только Фингон подвёл лошадь ближе и спешился. Он встал на колено и поцеловал тыльную сторону ладони Фингона — и затем взглянул вверх с широкой сверкающей улыбкой. Улыбка сверкала и в буквальном смысле этого слова, и правда была такой широкой, что Фингон мог разглядеть блики от солнца на тех зубах Маэдроса, что были из золота. — Дорогой друг мой. Такая радость — принимать тебя наконец в моём доме. — А уж для меня радость какая! — Фингон притянул его к себе и крепко обнял. Маэдрос был тёплый, сильный… и так хорошо пах… но они всё ещё были на публике, и потому объятие было сдержанным и слишком, слишком коротким. Казалось, целая вечность прошла, прежде чем они обменялись всеми необходимыми формальными приветствиями. Маэдрос приветствовал его как наследного принца, как вестника короля — и Фингон благодарил его за гостеприимство. За лошадьми пришли конюшие; носильщики забрали ту небольшую поклажу, что несли на себе всадники. Фингон ничего не хотел так, как остаться с Маэдросом уже наедине, и вскоре Маэдрос махнул рукой, улыбнулся и кивнул головой в сторону цитадели. Наконец. Маэдрос провёл его через зал, далее по двум коридорам, вверх по лестнице, и остановился перед резной дверью. — Я, конечно, приготовил для тебя комнаты, — объяснился Маэдрос, открывая дверь и показывая Фингону покои. — На случай, если ты захочешь быть благоразумным. — Ценю такое внимание, но я предпочел бы быть куда более неблагоразумным, — рассмеялся Фингон. Он чувствовал лёгкое головокружение — после стольких месяцев, после этого долгого путешествия он с трудом мог поверить, что наконец он уже здесь, и вот прямо перед ним Маэдрос, и слова опережали мысли. — Благоразумно неблагоразумным. С тобой. Если ты захочешь быть со мной. — Быть с тобой? Фингон, дорогой мой! Я хочу быть с тобой всеми способами и во всех местах, где тебе захочется. Иди ко мне, хочу поцеловать тебя. Фингон сразу же кинулся к Маэдросу в объятия и крепко сжал его. Маэдрос вдруг оказался так близко, мягкие волосы щекотали Фингону щёку, тугие мускулы перекатывались под ладонью Фингона, когда он притягивал Фингона ближе и целовал его губы, так тепло и так долго. Фингон почти забыл, как дышать, голова переполнилась радостью и опьяняющим удовольствием от ощущения губ Маэдроса на своих губах. И так они целовались ещё долго, и Фингон приподнялся на цыпочки, и Маэдрос склонил шею, и оба обвили руками друг друга. — Я потерял счёт тому, как долго я хотел этого, — выдохнул Фингон Маэдросу в подбородок, когда они слегка отстранились друг от друга. И не смог удержаться от смеха. — А как долго ты за мной наблюдал? Ты точно подсматривал из своей самой высокой башни, как только тебе сказали, что я подъезжаю! — Не больше, чем того требовал долг, — парировал Маэдрос. И опять наклонился, чтоб поцеловать его. — Ну конечно же, я подсматривал. Я так по тебе скучал... Фингон взял лицо Маэдроса в ладони и долго-долго вглядывался в него, словно пытаясь освежить его в памяти снова после столь долгой разлуки. Мягкая улыбка Маэдроса отсвечивала и в уголках его глаз, где появились морщинки, которых не было во времена Амана. Волосы его были яркими и шелковистыми, теперь они были прострелены совершенно белыми прядями, росшими из мест шрамов. Фингон гладил самую широкую, начинавшуюся на виске и убранную от лица назад, к затылку. — Ты хорошо выглядишь, — сказал он. Простота нравов востока и вправду очень шла Маэдросу. Вместо принятых при дворе шелков он носил шерсть и кожу в неярких красных, синих и коричневых тонах, пошито всё было так, чтобы было удобно и долго служило. Шею и плечи он замотал красивым пледом — и чтоб было теплей, и чтоб скрыть болезненно искривлённое правое плечо. И единственным украшением на нём было витое серебряное кольцо вокруг шеи, едва под пледом заметное. — Как и ты, — вернул комплимент Маэдрос. — Более, чем хорошо. Великолепно. — Да я недели провёл в дороге! — рассмеялся Фингон, отряхивая пыль с переда грязного плаща. Он и в самом деле был с головы до ног в пыли, одежды его обтрепались, и ему нужно было вздремнуть... но Маэдрос поглаживал его косы… а ещё ему так отчаянно нужно было помыться… и улыбался. — Ты правда хорошо выглядишь, — повторил Фингон. — Гораздо лучше, чем в последний раз. — Спасибо. Я лучше сплю, — об этом Маэдрос упоминал в последней паре писем, которые Фингон перечитал раз сто, рассеянно поглаживая их страницы, пока ему не начинало казаться, что он гладит волосы Маэдроса. «Уже за полночь, дорогой мой. Я вижу твоё обеспокоенное лицо и не буду тратить чернила, чтоб пытаться убеждать тебя не волноваться… но я надеюсь, что напишу это, и мой разум успокоится, и я не проведу ещё одну ночь в бессонном бдении. Правда в том, что я по тебе скучаю. Простое знание о том, что ты рядом, приносит мне утешение, но ты так далеко…» — Я тут обнаружил, что если я полностью выматываюсь за день, то сложностей со сном нет никаких. — Может быть, я смогу помочь тебе с этим, пока я тут, — поддразнил его Фингон. Маэдрос усмехнулся и обвил руками его талию, притягивая ближе. Они начали очень медленно. Нежно поцеловать, шёпотом предложить и согласиться. Просто узнавать, как прикасаться друг другу, словно писать вдвоём одну книгу на языке, которым никто из них не владеет свободно. По большей части выясняя, как касаться Маэдроса — у Фингона свои сложности были, но вот у Маэдроса были целые пространства на теле, от прикосновения к которым он в ужасе зажимался, и, казалось, они всё время меняются без всякого предупреждения. Но это был уже такой большой прогресс. Не всегда так гладко, ровно или просто, как оно было в Амане, когда они были молоды и глупы, но то был прогресс — и он того стоил. — На тебе слишком… много одежды, — прошептал Маэдрос, касаясь губами его лба. Ладонью он водил по груди Фингона в поисках пряжек, а Фингон возился с пледом Маэдроса. Он был закреплён круглой фибулой, и пальцы Фингона, казалось, завязываются в узелки, пока он пытается её расстегнуть. — Увы, дорога опасна, — Фингон уронил плед на пол. — Минутку. Прости. Он шагнул назад, улыбнувшись тому, как Маэдрос поджал губы, и принялся стягивать через голову свою кольчугу. Она была тяжёлой, и его косы цеплялись за кольца — и Фингон наклонился вперёд и позволил её весу доделать работу за него. И наконец она кучей свалилась на пол, и он приступил к застёжкам своего гамбезона. И Фингон действительно был весь в пыли и дурно пах, но Маэдроса это не волновало. Он принялся целовать Фингона ещё до того, как тот закончил раздеваться. — Ну я же сказал: минутку! — Фингон смеялся. — А я не могу ждать. Я так долго скучал по тебе, — в голосе Маэдроса звучало отчаяние. Фингон сбросил потный гамбезон на пол за собой, и, пока Маэдрос старательно освобождал его от всего того, что можно было снять одной рукой, Фингон продолжил раздевать Маэдроса в ответ. На миг прервавшись, он поцеловал Маэдроса, взяв обеими руками его лицо и будто впитывая в себя его всего, от этих ярких глаз до этой улыбки, этих обнажившихся в улыбке зубов. Маэдрос казался таким счастливым, что это и вправду было единственным подходящим словом, чтоб описать его… а Фингон так давно не видел Маэдроса по-настоящему счастливым. На его лице всегда была тень, непреходящее сомнение, сожаление или страх — даже когда они оставались вдвоём. Но теперь, даже пусть на мгновение, он был счастлив. — Я тоже скучал по тебе, — сказал Фингон и опять поцеловал его. Рот Маэдроса был таким мягким и тёплым, а руки — такими сильными, и Маэдрос обнимал ими Фингона. На лицо Маэдроса вернулся намёк на нетерпение. — Теперь это? — он потянул Фингона за рукав. — Хм-м… — Фингон усмехнулся и сорвал с себя рубашку. Это и правда было слишком долго. Дорога так далеко на восток была очень опасна и совсем не охранялась, потому он был снаряжён так, чтобы быть готовым к битве в случае необходимости; на нём были и набедренники, и наколенники под кольчугой. Их было непросто и надевать, и снимать… особенно, когда есть особые стимулы к тому, чтоб раздеться. Но практики у него было предостаточно, и вскоре всё вооружение лежало кучей около него, а он уже расстёгивал пуговицы на штанах, и Маэдрос кусал губу в предвкушении. — Иди сюда, — Маэдрос, в одних лишь нижних штанах, сел на диванчик и притянул Фингона к себе, между коленями, как только тот снял штаны. И Маэдрос наклонил голову, чтоб зубами потянуть его набедренную повязку. Фингон рассмеялся, но, ощутив на коже зубы Маэдроса, его губы, дыхание, он почувствовал и что уже совершенно, отчаянно твёрдый. Он сжал пальцы на волосах Маэдроса, пытаясь быть осторожным и не тянуть слишком сильно, и закусил губу в ожидании, когда Маэдрос потянул ткань зубами вниз. — Хочешь, чтоб я это уже сделал, а? Маэдрос усмехнулся и стянул повязку с бёдер Фингона, закончив дело уже с помощью пальцев. Но вместо того, чтобы сразу наброситься на него, он мягко положил ладонь Фингону на крестец и нежно надавил — и Фингон подчинился и сел к нему на колени, оседлав его бёдра. И так их лица оказались прямо друг напротив друга — что сделало поцелуи куда более удобными. Фингон, всё ещё лаская волосы Маэдроса, наклонился и укусил его за нижнюю губу. Часть разума кричала ему: помедленнее! — но другая требовала взять всё под контроль и отдаться страсти, пока оба не выпьют друг друга до дна и не задохнутся… и в глазах его потемнело, когда пальцы Маэдроса скользнули вдоль его позвоночника, и он оторвался от губ Маэдроса и застонал. — Что?.. Слишком?.. — Маэдрос обхватил его затылок и потянул в очередной поцелуй. — Так, как надо… Они целовались и ласкали друг друга, и Фингон прижался пахом к члену Маэдроса, всё ещё скрытому под бельём. Маэдрос выдохнул и прогнулся назад, и Фингон принялся целовать его шею, нежно посасывая кожу, чтоб не оставить следов. Запах Маэдроса кружил Фингону голову, словно хорошее вино… — Стой. Подожди. Это было настолько внезапно, что Фингон не понял, что произошло. Он прекратил целовать шею Маэдроса и поднял взгляд — глаза Маэдроса были зажмурены, лицо бледно… и тогда Фингон всё понял и быстро убрал ладони от его тела. — Прости. Я что-то… — Нет, нет. Не ты… — тон его оставался лёгким, но вместо того, чтоб притянуть Фингона ближе, Маэдрос мягко отстранил его от себя. Фингон деликатно отодвинулся с колен Маэдроса и принялся шарить в поисках сброшенной одежды. — Я просто… я почувствовал… — его голос прервался, и Маэдрос в отчаянии сдвинул брови. — Тебе не нужно обязательно искать причину, чтобы остановиться, — напомнил Фингон. — Знаю. Я так надеялся, что всё это время, когда мы были в разлуке, и всё это предвкушение поможет… — Маэдрос обхватил себя руками и уставился на пятно на полу под ногами Фингона. — Всё хорошо. Ну правда, — Фингон потянул через голову рубашку. Слава небесам, его возбуждение спадало. Маэдрос помолчал мгновение и потом слегка расправил плечи: — Эх… будь оно всё проклято… — проговорил он с грустной улыбкой. — Мы ещё дальше, чем обычно. — Он наконец поднял взгляд на Фингона. Глаза его, казалось, говорили: прости, что я до сих пор такой. — Ты хочешь просто посидеть вместе? — улыбнулся Фингон в ответ. — Да, мне бы хотелось… — Маэдрос был щедрой натурой и в постели, и вне её — и Фингон мог бы подтвердить, что в этом он не изменился. И сам Фингон не был сосредоточен лишь на себе... но он получал большое удовольствие, наслаждаясь вниманием Маэдроса. Они всегда были так совместимы в том, что им нравилось… видимо, и сейчас были совместимы… но произошло столько всего. Это был самый простой вывод о том, что же было не так. Так много всего произошло… и столь многое между ними встало. Найти поломку — одно, но починить — совсем другое. Иногда казалось, что они вообще не добились никакого улучшения со времён их первой попытки в Хитлуме годы назад. Фингон уселся рядом. Он снял с дивана тканое одеяло и накрыл им плечи. И теперь смог осмотреть комнату, и она ему очень понравилась: напротив широкого камина стояли диван и два кресла, перед ними был столик с яблоками и сыром. Комнату, разделяя на две части, перегораживала ширма; во второй позади виднелась кровать. Стены были увешаны гобеленами с геометрическим узором, чтоб сохранить в помещении тепло — и всё это придавало комнате уют и интимную атмосферу. Маэдросу всегда нравилось жить очень просто, в этом он перенял уклад семьи своей матери. — Мы попробуем снова позже, — с ободряющей улыбкой произнёс Фингон — Маэдрос всё ещё выглядел приунывшим. — Расскажи мне пока о Химринге! Он куда более гостеприимен, чем я представлял по твоим письмам! Взгляд Маэдроса сразу просветлел. — О да, это так, и мы упорно трудились, чтоб сделать его таким. Укреплённый торговый город гораздо больше поддерживает дух жителей, чем холодный замок. И придаёт куда больше сил, так что мы сейчас производим почти всё, в чём нуждаемся. — Я хотел бы увидеть побольше. — Тогда я тебе покажу, — Маэдрос взял Фингона за руку. — Мой дом — твой дом. — Я не получал известий от твоих братьев. Или в Химринге меньше людей, чем кажется, или их поселения очень малы, — на восток с сыновьями Феанора ушли лишь немногие верные Финголфина. — И то, и то верно. В Химринге населения несколько тысяч, во Вратах Маглора примерно столько же, и у остальных братьев в укреплениях ещё немного. Я взял с собой тех, кто способен и намерен сражаться, а Маглор увёл тех, кто хотел мира — насколько это возможно вблизи от границы. Соглашения между нами работают хорошо, и торговля выгодна для всех. — Дикие сыны Феанора наконец решили остепениться? — усмехнулся Фингон. — Придётся очень осторожно докладывать об этом королю — такая новость может его и убить. — Не уверен, что я сказал бы именно так, — Маэдрос, хмыкнув, встал и принялся одеваться, прибегая к помощи зубов, когда нуждался во второй руке. — К твоему прибытию я намеревался закатить пир. Мы так предвкушали его, и если хочешь перед ним помыться, покажу тебе купальни. Они прекрасны — мы обнаружили горячие источники вскоре после того, как тут поселились. Ну и если хочешь вздремнуть, найдём время тебе и для сна. Фингон предположил, что, похоже, Маэдрос собрался быть его неустанным проводником до того, как, весной, Фингону не придёт пора покидать Химринг. Это было неплохо… но он очень надеялся, что это не приведёт к тому, что Маэдрос опять примется его уговаривать оставить Хитлум и переехать сюда… Он накинул на себя столько одежды, что не стыдно было появиться на публике, и был готов пойти в купальни. *несколько лет назад* Тогда, в те дни, когда Маэдрос только начал восстанавливать силы после спасения, они с Фингоном часто охотились вместе. Стад и отар под рукой Нолдор было недостаточно, чтобы Изгнанники могли перестать полагаться на добытую дичь, и Маэдрос ухватился за шанс присоединиться к охотникам, как только смог удерживать копьё. Никто из охотников не хотел его участия — но Маэдроса это не остановило. — Ничего личного, Нельо, — заявил Келегорм, вместе с Аредель закрепляя у сёдел ножи и стрелы в количестве, достаточном, чтоб убить и разделать всех оленей Хитлума. — У нас есть договоренности по добыче пропитания. Присоединяйся, когда окрепнешь! Буду рад твоей компании! — Фингону показалось, что слова Келегорма вовсе не совпадали с его тоном. Келегорм верил в право сильного над слабым, обычно ссылаясь на «законы предков», как он их называл, пусть нехватку физической силы Маэдрос и компенсировал яростным желанием сражаться… Хотя, было удивительно, что они вообще сумели поговорить об этом вежливо. — Что ж, я поеду с тобой, — сказал Фингон, дружески подтолкнув Маэдроса в плечо. — Но нам нужен твой лук, — сузила глаза Аредель. — Непохоже, что он был тебе нужен, когда я предлагал его во Льдах, — Фингон чуть было не огрызнулся, но сейчас было не время вытаскивать на поверхность старые ссоры, так что он лишь обнажил зубы в самой дружелюбной улыбке, на какую был способен, и удалился, кивком головы позвав за собой Маэдроса. Долгие часы и долгие месяцы, выслеживая паутины звериных тропок в лесах, Фингон наблюдал, как сила возвращается к Маэдросу. Вначале ему было тяжело и больно, когда он понуждал свои исхудавшие ноги идти дальше, чем они хотели идти, а тонкую левую руку — поднимать короткое копьё, с какими они выходили на кабана. Они снова и снова возвращались с пустыми руками, и их семьи — тот же Келегорм — громко осуждали эту пустую трату времени и сил. В то время, как Фингон всё больше уверялся, что это того стоит. Армия целителей предписывала Маэдросу полный покой и лёгкие упражнения, избегание любых напряжений… и это, казалось, лишь больше его удручает. А когда они охотились, он возвращался домой голодным и измождённым — и широко ухмыляющимся. Он жадно проглатывал ужин, и спал, словно сурок. Волосы его отрастали, глаза вновь становились зоркими, а губы изгибались в усмешке, когда он выслеживал кабана сквозь кустарник. И его мышцы стали расти... Фингон ловил себя на том, как взгляд его скользит по телу Маэдроса, и понимал, что в очень большой беде… Столько новых вопросов возникло у него с мыслью о том, будет ли Маэдрос вновь его любовником. И главным среди них был вопрос, хочет ли его сам Маэдрос… и этот вопрос не давал Фингону спать. Большую часть времени Маэдрос не давал прикасаться к себе — по любым поводам — он и вообще ненавидел быть уязвимым. Ему было очень неуютно в его теле, каким оно стало сейчас, и это, в сочетании с непроходящей болью в плече, казалось Фингону достаточным, чтоб тот вообще выбросил из головы любые мысли о телесной любви. Были и другие, тонкие сложности: Клятва, новая политика, планы Маэдроса уехать на восток, на границу, чтоб разделить войну с Врагом на два фронта и поддержать братьев в беде. Потому Фингон старался удерживать свои надежды и ночные фантазии в узде… с переменным успехом. Но оказалось, что Маэдрос хочет его! Каким облегчением было узнать, что их желания взаимны, и не обвинять себя больше за своё одинокое вожделение, в котором он касался себя, мечтая о том, как касается Маэдроса! Однако это не облегчило дела. На первых порах Фингону пришлось заставлять себя не думать каждый раз о смене бинтов, когда он снимал с Маэдроса одежду — и он был уверен, что Маэдрос чувствует эту его внутреннюю борьбу. А ещё приходилось заставлять себя не разочаровываться, когда, раз за разом, у них ничего не получалось; Фингон тоже останавливался в процессе, не только Маэдрос: иногда его выбивала вспышка беспокойства, иногда внезапная потеря желания без причин… просто ощущение, что было бы неправильно продолжать. Но они продолжали свои попытки. Маэдрос становился холодным и отчуждённым. Вначале Фингона это беспокоило. Затем, когда ему стало казаться, что его нежность и внимание лишь отталкивают Маэдроса всё дальше, он стал раздражаться. — Я чем-то обидел тебя? — спросил как-то Фингон, когда они шли по узкой тропинке среди деревьев. Они продолжали охотиться вместе, но чем дальше, тем больше между ними воцарялось гробовое молчание. — Если обидел — пожалуйста, скажи чем, и я сразу же перестану… Маэдрос развернулся, остановившись. — В твоих глазах я калека? — требовательно спросил он. — Что?! Нет! Не калека! — Тогда почему ты относишься ко мне, как к калеке? У Фингона отвисла челюсть. Он взглянул на Маэдроса: на серебристую паутинку шрамов на его лице, ручейки седины в волосах, золотые зубы, на обкорнанные в тех местах, где он любил носить кольца, уши — и видел не измождённое существо, которое он вернул из Ангбанда, но прошедшего огонь и воду и выжившего воина-ветерана. — Не отношусь я к тебе так! — выпалил Фингон. — Но ты меня опекаешь! — прошипел Маэдрос. — Нельо, ты хорошо поел? Нельо, тебе тепло? Нельо, плечо болит? Может, не пойдём на охоту? Нельо, как твой сон? У тебя опять были кошмары? Фингон сощурился. Да, он беспокоился, да, он всегда старался убедиться, что у Маэдроса есть всё, в чём он нуждается — но всё, что он делал, он делал лишь из любви! Его обожгло то, что над этой любовью сейчас насмехался тот единственный, кому она посвящалась. — Я хочу, чтобы тебе было удобно! — Ты мой остров, мой оазис, моя крепость — но мне не нужно, чтоб ты был мне нянькой! — единственный кулак Маэдроса сжался, он помедлил мгновение, прежде чем снова заговорить. — Ты это делаешь даже в постели! — Я не хочу тебя напугать, — проговорил Фингон. — Или чтобы тебе было больно... Опять... — От этих слов — он никогда не произносил их раньше — по его спине побежал холодок… страх этот был с ним каждую минуту каждого его дня, хотя обычно он мог и не обращать на него внимания. Он не мог даже представить себе, какие ужасы преследуют Маэдроса в кошмарах, но его собственные обычно крутились вокруг того, как он причиняет Маэдросу боль и не может, не может остановиться. — Это то, чего я больше всего на свете боюсь! И о чём больше всего сожалею. Лицо Маэдроса стало очень серьёзным. — Не жалей, что спас меня, — грубо сказал он и отвернулся; волосы упали ему на лицо. Они оба мгновение помолчали, и затем Маэдрос заговорил снова. — Ты и правда хочешь меня? Не шутишь? — Что?! — Фингон нахмурился. — Когда мы занимаемся любовью. Или пытаемся заниматься любовью, — поправился он, закатывая глаза. — Ты делаешь это для собственного удовольствия? Или только потому, что я первым тебя попросил? — Я не хочу быть самовлюблённым и делать всё для себя! — Да люби себя чуть больше! — раздражённо выпалил Маэдрос. — И так будет лучше! А я не хочу так, когда только один находит удовольствием в этом, будто ты не знаешь! Фингон почувствовал себя ребёнком, которого отругали. Он прикусил язык и кивнул. Маэдрос сжал его ладонь, лицо его смягчилось, и он посмотрел вниз, в глаза Фингону. — Ты правда всё ещё хочешь меня? — спросил он. — Да, — Фингон смотрел прямо ему в глаза. — Если моё искривлённое искалеченное тело тебе слишком отвратительно… — Пожалуйста, не говори так! — умоляюще попросил Фингон, поднёс ладонь Маэдроса и поцеловал. — Я говорю о том, Фин, — в уголках глаз Маэдроса прорезались, словно трещины, морщинки, — что ты когда-то влюбился в того, кто был красив, беззаботен и свободен от вины. Я не могу отметать ни того, как я изменился, ни того, благодаря чему… — Я тоже не тот, в кого ты когда-то влюбился, — тихо прервал его Фингон. Непрошеные воспоминания затопили его, а вместе с ними и горячая волна стыда. Многие века он был известен как эстет, исповедующий философию красоты и идеала во всём и вся — вот таким наивным идиотом он был. Всё, что он делал: от одежд, что он надевал, до зданий, которые проектировал, несло идею внешней красоты. Следуя последним пискам моды Тириона, он постоянно менял обувь, вышивку на одежде, украшения — он носил кольца в ушах, носу, губах, во всех местах, что модно было протыкать иглой. Мода диктовала ему, красить ли в этом году лицо или не красить. И, конечно, его волосы: он проводил бесчисленные часы, причёсываясь, нанося на них масло, заплетая и украшая — потому что так много завистливых глаз было обращено к нему, когда он выходил в свет, посещая пиры и элитные приёмы. Его тщеславие стало его особенностью... но гораздо больше для него значила не его красота, а красота Майтимо, который был прекрасен совершенно иным образом. Он был идеальным, совершенно не прилагая усилий к этому, его одежда была нарочито простой. Он выглядел, как произведение искусства, совершенно не заботясь об этом. И для Майтимо это стало его индивидуальностью, и Фингон его практически боготворил. Даже тогда они идеально подходили друг другу — в этой их глупости. — Я люблю тебя, — наконец проговорил Фингон, после долгого молчания, подсказавшего Фингону, что оба они думали о том же. — Я любил тебя тогда и люблю тебя сейчас. — Да что ты любишь во мне?! — рыкнул Маэдрос, и Фингон не мог не вздрогнуть от этого тона. И не ответил. И Маэдрос не сдержался и дальше. — Ну?! Воспоминания о Майтимо Прекрасном? — он с таким насмешливым презрением выплюнул своё имя, что у Фингона чуть не разорвалось сердце. — Так он мёртв, и обожание останков его не вернёт! — Ты всегда был куда большим, чем твоя красота, — начал было Фингон, но Маэдрос опять перебил его. — Да, что там, что там ещё, кроме моей красоты, которой больше нет?! Смею ли я претендовать на какой-то особенный ум, или сердечность, или сияющую силу воли?! Если и смел — то до того, как связал себя нерушимой Клятвой, убил своих родичей, втянул тебя в этот хаос, согласился с моим отцом оставить тебя, доверился Морготу в условиях переговорах и позволил убить моих людей и взять себя в плен! — Он расхохотался злым и скрипучим смехом и в муке вцепился пальцами в волосы. — Есть ли у меня таланты? Любишь ли ты меня за моё владение мечом или за искусство работать с медью? Так это тоже ушло! — он поднял вверх обрубок правой руки. На мгновение его голос эхом разнёсся по притихшему лесу, и затем наступила тишина. Где-то перекликнулись птицы. Фингон пытался перевести дух и, когда потянулся, чтобы коснуться Маэдроса, ладони его тряслись. — Зачем мне нужна причина, чтобы тебя любить? — сказал он. Голос его дрожал, как и ладони, когда он обнял Маэдроса за талию. Глаза жгли слёзы, но он сморгнул их прочь. — После всего этого, я просто хочу быть с тобой. Я хочу видеть тебя счастливым. Хочу сам быть счастливым с тобой. И мне не надо причин. — Так значит, у тебя их нет. — Я люблю всё, что ты есть, — словно преодолев всю боль, что когда-либо испытывал в связи с Маэдросом, Фингон улыбнулся. — Люблю достаточно, чтобы штурмовать Ангбанд в одиночку ради самого крохотного шанса снова увидеть тебя. Маэдрос долго ничего не отвечал. Какое-то время в его глазах не было ничего, кроме боли и растерянности, словно он сражался за то, чтобы понять, как может кто-то любить его так сильно, как Фингон. И гнев и мука, за которыми он прятал боль, медленно таяли, когда он смотрел на Фингона и наконец принял, что в словах Фингона нет ничего, кроме правды. И стиснул его в жарких отчаянных объятиях. И целовал его, жёстко и грубо, вонзая зубы в его губы, и Фингон стонал ему в рот. Даже с повреждённой рукой Маэдрос был достаточно силён, чтобы толкать и тянуть Фингона туда, куда он хотел, и Фингон любил, когда он делал так. — Всё равно не понимаю тебя, — шепнул Маэдрос между поцелуями. — Тогда просто прими, — выдохнул Фингон, когда Маэдрос губами провёл линию от его уха вниз по шее. — Я люблю тебя и никогда от тебя не откажусь. Охотничье снаряжение их было заброшено. Ремни и пуговицы — расстёгнуты. Руками они шарили по телам друг друга, лаская, сжимая, рождая искры удовольствия и ощущения жизни. Спиной Фингон чувствовал дерево — он встал на цыпочки, перенёс вес на ногу Маэдроса, слегка склонился и упёрся в ствол. Ладонь Маэдроса на его бедре, дерево за спиной, тёплое бедро Маэдроса между его ногами — Фингон был полностью во власти Маэдроса, и понимание этого заставило его лицо вспыхнуть, и он ухватился за пояс и плечо Маэдроса, чтобы обрести под ногами почву. — Позволь мне доставить тебе удовольствие, — выдохнул Маэдрос в шею Фингона. — Да… — он прижался пахом к бедру Маэдроса, — да… Они расшнуровали штаны Фингона спереди — член его был уже совсем твёрдый — и он задохнулся и застонал, когда Маэдрос прикусил его нижнюю губу. И не мог перестать тереться о бедро Маэдроса, а потом толкаться в его тёплую, щедрую ладонь — ни за что в этом мире, и Маэдрос всё сильней возбуждал его, целуя, ритмично лаская, нашёптывая ласковые слова ветерком по его коже. И у них могло всё получиться. И всё бы получилось, если бы какой-то паук не выбрал самое неподходящее время, чтоб укусить Фингона за ногу… — Он уполз?! — нервно выпалил Фингон, как-то обойдясь без воплей и прихлопываний паука. Он уже чувствовал боль и опухоль — и Маэдрос грустно скривил рот, изучив место укуса. — Думаю, да. Фингон, мне так жаль. — Ты же не виноват, — Фингон вздрогнул, резко провёл рукой по волосам и, как только понял, что паук не ядовит, натянул штаны. Все мысли о занятиях любовью испарились из его головы, но убедившись, что на нём больше нет ни одного паука, он слабо улыбнулся и взял в обе ладони руку Маэдроса. — Что ж, я думаю, сегодня мы зашли дальше, чем во все предыдущие разы. — И я так думаю, — Маэдрос улыбнулся в ответ. — Если ты будешь в состоянии, может, попробуем ещё раз, когда вернёмся? — Это был всего лишь паучок, а не баллиста, — рассмеялся Фингон и поцеловал его в щёку. — Да, я бы хотел. И они попытались ещё раз — и на этот раз были прерваны Маэдросом. Он опять завернулся в простынку, а Фингон обнял его и прижался лицом к его волосам. — У нас всё будет хорошо, — произнёс он. Маэдрос моргнул и посмотрел на Фингона из-под своих светлых ресниц, словно пытаясь разглядеть на его лице что-то ещё, но затем закрыл глаза и слегка расслабился. — Ну, скоро мы это узнаем…