Лёд между нами

*настоящее время* — В этот вечер поднимаем мы чаши за здравие наследного принца Фингона, самого дорогого моего друга и родича, самого лучшего архитектора Химринга, посла Верховного короля в наших землях. Надеюсь, что ты найдёшь Химринг не менее впечатляющим своим уютом и гостеприимством, чем архитектурой! — с усмешкой проговорил Маэдрос и поднял свой кубок, склонив голову в сторону Фингона. — И да будут Верховный король Финголфин и народ Нолдор процветать вечно! За Верховного короля, за Принца, за Нолдор! Собравшаяся на пиру толпа присоединила свои голоса к его тосту, и когда они выпили здравицу, Маэдрос опять заговорил: — Не хотел бы задерживать пир, принц Фингон, но могу я попросить тебя сказать пару слов? — Конечно, — Фингон встал и улыбнулся ему, а затем оглядел толпу. — Благодарю вас всех за тёплый приём и с нетерпением жду общения с вами в те месяцы, что тут пробуду. Хотя лорд Маэдрос и чрезмерно щедр: вряд ли я лучший архитектор из тех, кто работал над планами Химринга. — Он отсалютовал своим кубком компании эльфов, на которых остановил свой взгляд: там были инженеры, каменщики и сотоварищи-архитекторы, с кем он работал над чертежами как лично, так и по переписке, и даже несколько его собственных учеников. — И если бы я и был таковым, истинные заслуги — тех, кто воплощал всё это в жизнь день за днём: плотников, строителей, возводивших стены, ткачей и кожевников, наполнявших стены уютом, поваров и пивоваров, даривших народу радость, кузнецов и воинов, охранявших их покой, фермеров и пастухов, снабжавших их пищей — и всех остальных, кто пришёл в эти далёкие земли, объединившись под знаменем общей цели. Одно дело — нарисовать дом на картине, а другое — превратить картину в дом. — Он улыбнулся и высоко поднял кубок. — За Химринг и весь его народ! Толпа сердечно откликнулась на его слова. Когда все вернулись на места, и пирующих вновь начали обносить блюдами, Маэдрос повернулся к Фингону с мягкой улыбкой на губах. — Это было так приятно, — сказал он, и Фингон, знал, что если бы они не были окружены толпой народа, Маэдрос поцеловал бы его. — Я сказал то, что думаю. Я и правда потрясён тем, чего вы достигли за столь короткое время. Оставь пятерых Нолдор в любой точке этого мира — и через год вернёшься в процветающий город, говорили мы в Амане. Сейчас, в Изгнании, пословица себя оправдала. Пир начался с орехов и фруктов, речной рыбы и душистого хлеба с тмином. Лились рекой вино и беседы, обсуждались, в основном, повседневные дела и новости с далёких форпостов. За главным столом также сидели ближайшие советники Маэдроса, троих из которых Фингон знал лучше прочих. Здесь была Элиадис, невысокая, но грозная личная охранница Маэдроса, после переезда в Химринг произведённая в начальники стражи; Нотвен, архитектор, инженер и коллега Фингона по ряду проектов ещё до Затемнения; Раэмбен из дома Мириэль, очень красивый эльф неопределённого с виду пола, чьим основным занятием были телескопы. Рядом с ними сидели их супруги — Фингон не знал никого из них — и, как и Маэдрос, все были одеты изящно, но при этом практично — как раз под образ жизни в Химринге. Сам Фингон был одет очень контрастно по отношению к моде Химринга и чувствовал себя слегка неуместным: укутывавшие его мерцающие слои шёлка, наверное, не вдохновляли на доверие к правителю ни на опасном востоке, ни на благоустроенном западе. Ему придётся быстро учиться, быть более внимательным к тому, что он говорит, и смотреть по сторонам. — Возможно, у нас лучшая свинина по эту сторону Моря, — сказал Маэдрос, когда им подали блюдо с поджаренным на вертеле нежным мясом. Нос Фингона щекотали ароматы горчицы, уксуса и мёда — и он с удовольствием приступил к своей порции. — Порода местная? — Помесь нескольких местных пород и потомков свиней, что мы привезли из Амана. Мы много пировали с властителями Авари, пока вели переговоры — и о-о-ох… — он прикрыл глаза в блаженстве, близком к религиозному экстазу. — Никто так не жарит свинину, как Авари. И удостоился трагического подтверждающего кивка от Раэмбена, по другую руку от Маэдроса: — Та свинина так отлично шла под тот отвратительный фруктовый самогон, что они гонят… На что Маэдрос аж поморщился: — Да он тоже был вкусным, но я не мог отойти от него целых четыре дня! — сказал он Фингону. — Уверен, у тебя ещё будет полно возможностей самому попробовать. Вот, опять он так говорит! Фингон слабо улыбнулся ему: — Король оценит по достоинству информацию о восточных Авари, я уверен, — выговорив это, он тут же набил рот свининой и острым соусом — и не добавил больше ни слова. Эту тему, к счастью, прервала очередная перемена блюд. Теперь подали твёрдые сыры, пряное и копчёное мясо и красный виноград, с кожицей столь нежной, что она казалась почти прозрачной. Маэдрос знал, с каких ферм и полей был доставлен каждый продукт, и сопровождал пояснением каждое блюдо, что ставили перед ними на столе: жареные овощи, в глазури из мёда и вина, маринованная и жаренная на гриле дичь, густой заварной крем, хрустящая зелень, фруктовый пудинг, пропитанный коньяком. Маэдрос был таким хорошим хозяином, и Фингон любил слушать его голос, в котором сквозили явные нотки гордости. Ему много чем было гордиться. От такого количества еды и вина Фингона скоро разморило. Путешествие было трудным, и он уже предвкушал, как наконец будет спать в настоящей постели, а не на земле, вполуха прислушиваясь, нет ли засады. По окончании пира он ещё поучаствовал в беседах под музыку и вино, сколько требовали приличия, а затем извинился и откланялся. И медленно направился в покои Маэдроса, ведя пальцами вдоль стены, мимо которой шёл. Он разглядывал линии каменных блоков, углы стен, потолок, всё ещё не в силах поверить, что наконец здесь, что сам рисовал все эти линии на бумаге — и вот они претворены в жизнь, пока его не было. Фингон сложил венец в коробку, а мантию переложил слоями бумаги — для защиты в дороге. Затем закутал косы в шёлковый шарф, надел ночную рубашку и пару толстых шерстяных носков — в которых, после Льдов, он спал в любую погоду — и улёгся в постель… и лишь когда резко проснулся от ладони Маэдроса на своей талии, понял, как быстро уснул. *** Фингон быстро привык к жизни в Химринге. Как он и предполагал, Маэдрос был неутомим в демонстрации всего того, что крепость могла предложить: они каждый день тренировались вместе, когда плечо Маэдроса не мучило его слишком сильно, в закрытом гимнасии или на тренировочном дворе, а затем принимали ванны в купальнях: вода там была искрящейся и тёплой, как Маэдрос и обещал. Они регулярно встречались и с советниками, и с простым народом. Маэдрос любил свой народ и всегда старался быть ему доступным. И это давалось ему так легко — в то время как Фингон всегда боролся с собой, чтоб не отстраняться от других. И с Маэдросом, который всегда оказывался в центре целой группы, ему проще удавалось не убегать на задние дворы. Но всё это было и утомительно, и в конце каждого дня Фингон засыпал как убитый. Подтверждая философию Маэдроса, что хороший сон нужно заработать. Как бы ни были они заняты — они находили время побыть и вдвоём. И это делало только хуже. Фингон хотел Маэдроса так сильно… но все прикосновения, поцелуи, переполнение вкусом и запахом любимого приносили лишь острое разочарование, когда кто-нибудь из них неизбежно прерывал происходящее. — Клянусь тебе: я хочу тебя! — твердил Фингон. Он обнимал лицо Маэдроса ладонями; они сидели на ковре напротив камина в покоях Маэдроса, оба полуодетые, в полном отчаянии от отсутствия продвижения в их вопросе. — Клянусь! Я хочу продолжать попытки так долго, как ты этого хочешь! — Не надо делать этого для меня! — возразил Маэдрос. — Да я и не делаю! Маэдрос устало посмотрел на него. Фингон понимал, что какая-то часть Маэдроса была уверена, что его, такого калеку, больше никто никогда не будет желать, и для Фингона это было что-то вроде ещё одного похода на Тангородрим — разыскать эту часть и искоренить её. Ну почему же это было так сложно? Фингона никто не пытал, никто не оставлял на смерть, что за неведомые причины вызывали в нём внезапную тревогу от прикосновений Маэдроса, так что ему приходилось останавливаться? Он же любил его, так хотел его — но все их попытки проваливались! Фингон потёр глаза. Много раз он пытался заставить себя не думать о происходящем, как о «провале», надеясь, что это может помочь… но как ещё он мог назвать положение, когда есть задача, а выполнить её не получается?.. — Мы всегда можем попытаться ещё раз, — он взял Маэдроса за руку. Все тринадцать лет они обещали друг другу преодолеть весь урон и всё отчуждение, принесённые пережитым. — У нас всё будет хорошо. Как Маэдрос решительно намеревался показать Фингону всё гостеприимство своего нового дома на границе, так и народ его всерьёз был настроен завоевать благосклонность нового наследного принца. Даже с теми, кто знал его в Тирионе и имел самые лучшие о нём впечатления, велась теперь совсем другая игра… Фингон уже не был беззаботным князьком из дома, который никому не наследовал. Он нашёл это изнурительным и мог уповать только на то, что всегда будет только запасной фигурой, которая никогда не понадобится Нолдор всерьёз. Или, по крайней мере, у него будет ещё достаточно времени, чтобы вжиться в роль, к которой его обязывало положение. Хотя у этого положения, надо сказать, были и определённые выгоды. Как-то, в их грандиозном путешествии по Химрингу, они остановились у пекарен в конце улицы, называвшейся Поварским Рядом. И булочницы, сильные женщины с заплетёнными и убранными в узлы волосами, тут же снабдили Фингона хлебом с пирожными, лишь только он открыл рот, чтоб заговорить! Но, в конце концов, ему всё же удалось поблагодарить их за гостеприимство и сделать комплимент их творениям. Затем они зашли к мясникам, где мужчины с покрытыми шрамами пальцами вынесли Фингону такое количество разных колбас, что он поначалу с трудом мог отличить их друг от друга — но счёл своим долгом попробовать все образцы до единого. Лучше всего были блюда из дичи и красное вино… но его бедный желудок был так переполнен, что удовольствие было подпорчено. — Необязательно продолжать сегодня, — шутливо заявил Маэдрос, когда Фингон с трудом взгромоздился на коня. — Я в полном порядке! Хотя, думаю, что способен нанести ещё только один визит, — с мучительной гримасой выговорил Фингон. — Ну и отлично. Тогда к пивоварам? И Фингон согласился. И пивовары встретили их так же тепло, как пекари и мясники — а мастер гильдии пивоваров поднёс им два стакана прекрасного красно-золотого пива, которое согрело Фингона теплом во всём теле, а ещё очень развеселило. Оно было гораздо крепче, чем он ожидал, и залезть обратно на коня стоило ему огромных усилий. Весь путь назад по стремительно погружающимся в сумрак улицам он сохранял прямую спину, но как только они вернулись в комнату Маэдроса, он рухнул на кровать и не мог заставить себя ни пошевелиться, ни даже раздеться. — Жалею обо всём, — пробормотал он в подушку. Маэдрос за его спиной хмыкнул и стянул с Фингона сапоги. — Что, всё совсем не так, как раньше? Когда мы выезжали, и я всегда объедался и перепивал — и ты тащил меня домой и укладывал в постель? — поддразнил он. Кряхтя, Фингон перекатился на спину. И легонько ткнул в свой вздутый живот. — Отец сказал бы, что у меня нет чувства меры. — А у тебя и нет. — Знаю, — вздохнул Фингон. — Ну, я не лучше тебя, но я учусь держать себя в руках хоть ради Химринга… если не ради себя самого, — Маэдрос принялся раздеваться. Когда он отвернулся, чтобы повесить рубашку на спинку стула, Фингон мельком разглядел серебристо-розовое месиво шрамов, покрывавших его спину. Да, Маэдрос познал последствия выбора, сделанного из страха, горя и невежества. Все они познали, так или иначе… — Я тоже стараюсь стать лучше! — сказал Фингон, поднял руку и уронил её. — Как ты сказал… Ради Нолдор, если не ради себя самого. Завтра они посетят другие лавки в Поварском Ряду, и он был полон решимости проявить себя ответственно… и проявить силу воли, когда кто-то предложит ему конфетку. Маэдрос закончил сражаться с ночной рубашкой, которая вообще-то была ему маловата. И почти уже присоединился к Фингону в постели… но вместо того, чтобы лечь, встал перед кроватью на колени и принялся расстёгивать тунику Фингона. Одной рукой это было делать неловко… но Фингон закрыл глаза и позволил себе наслаждаться ощущениями того, как Маэдрос нежно раздевает его. — Вряд ли я способен на что-то сегодня, — произнёс Фингон, когда все пуговицы оказались расстёгнутыми. — Прости. — Всё нормально, — Маэдрос поцеловал его в лоб. — У нас куча времени, незачем торопиться, — в голосе его звучала нотка сожаления, услышав которую, Фингон собрался с последними силами и принялся помогать. Он разделся до набедренной повязки и затем накрыл их обоих одеялом. Маэдрос обнял его, и Фингон расслабился, прижавшись спиной к его животу. И несколько минут они просто лежали, тихо дыша. — Переезжай сюда и живи со мной, Финдекано, — прошептал Маэдрос, целуя Фингона в затылок. Фингон распахнул глаза и сжал под одеялом руку Маэдроса. — Я не могу. Ты же знаешь, что не могу. — Ты мог бы… — Маэдрос снова поцеловал его. — Нет, — в груди у Фингона кольнуло, когда он произнёс это страшное слово. Он так хотел бы, всем сердцем хотел бы… но не мог. — Маэдрос, я только что загубил свою фигуру пирожными, колбасой и пивом, и в голове не осталось ни мысли. Поговорим об этом потом. Маэдрос мягко хмыкнул в волосы Фингона, прижавшись к ним лицом, но больше не произнёс ничего. *несколько лет назад* Нолдор выстроили столицу так, чтобы она смогла превзойти всё то, что они раньше строили в Амане. Проходили годы, они заселяли земли вокруг, богатели на своём ремесленном мастерстве, торговле и альянсах с новыми соседями — и, казалось, они наконец-то достигли земли, переплыв океан столь долгой неопределённости. Маэдрос с братьями уехали на восток, на границу. Фингону хотелось рыдать — но глаза его оставались сухими, как бы сильно он ни пытался укрыться в уединении и поплакать. В груди образовалась какая-то холодная тёмная яма, засосавшая в себя все чувства, сильные и слабые, которые могли бы показать ему, что он всё ещё жив. Маэдрос приезжал так часто, как только мог, тёплым и ярким пламенем, озарявшим светом и пустоту в Фингоне. Счастливые дни утекали, как дым сквозь пальцы… и вот вдруг тот уже опять скакал прочь, оставляя Фингона одного вместе со всем тем, что Фингон так боялся почувствовать. И ещё больше отчаяния прибавляло, что никак у них не получалось то, что оба они могли бы счесть за успешный любовный акт… и прошло уже десять лет с их первой неловкой попытки. Прошла почти неделя с момента последнего отъезда Маэдроса, и время для Фингона тянулось как никогда. Было так легко потерять счёт времени — в своей мастерской, или в лесах, или в ярких серых глазах любимого… но когда он был один — попадал в заложники времени и чувствовал, как оно тянется так, будто он смертен. Он терял сон, и ни одно из любимых ремёсел или видов досуга не могло удерживать внимание долго. Маэдроса не было рядом, и сердце Фингона так болело вдали от него. Постель без Маэдроса была так холодна, и пустые покои наполняла лишь звенящая тишина. Стояла мягкая летняя ночь; Фингон лежал на спине, наблюдая, как шелестят у открытого окна листья и лунный свет проникает в комнату, окрашивая серебром пол. Через сад кралась бесшумная тень — то была одна из его кошек. Внезапно весь сон ушёл из него, и он сел в кровати, в отчаянии и тревоге. Он больше не мог тут лежать ни минуты, пойманный в ловушку собственных мыслей. Он топтался по комнате в поисках рубашки, движения его были дёргаными и резкими. Наконец найдя какую-то, он натянул её и вышел прочь из этой проклятой спальни и пошёл по застеленному ковром коридору. И он обнаружил себя покидающим свой дом. Вокруг дворца безмолвно несла службу стража; воины кивнули Фингону, когда он их миновал, но больше никто на пути не встретился. Он шёл по дороге, которую знал, как свои пять пальцев. Он сам придумал её и начертил задолго до того, как она была выстроена из дерева, камня, стекла — и она привела в самый высокий ярус Барад Эйтель. Стражник у двустворчатой двери, покрытой геометрическими резными узорами, мгновение пристально разглядывал его, возможно, смутившись, что Фингон в таком месте один, в помятой одежде и одних носках — но впустил внутрь без сопротивления. Король всегда засиживался по ночам, и Фингон знал, что тот ещё не спит. Он не ожидал найти отца на диване в его кабинете; тот сидел, оперевшись головой на руку, и ничем не был занят. Отец всегда был чем-то занят. Он вёл свои записи. Он был, как считал Фингон, не менее умелым кузнецом, чем сводный брат, и часто работал над какими-то собственными изобретениями в ночные, свободные от дел часы. Если он не занимал себя этим, то обычно упряжнялся с мечом и луком. Но вот теперь Фингон нашёл его просто сидящим у огня, в лёгкой мантии; длинные распущенные локоны свободно вились по его плечам. — О, Фингон! — отец слегка улыбнулся, увидев его. — Проходи, садись. Фингон пересёк комнату и неловко взгромоздился на стул рядом с диваном Финголфина. Долгое время оба молчали. Фингон уже было начал думать, что лучше бы вернуться обратно к себе, и стал считать минуты до рассвета… но вот отец его заговорил: — Что тебя беспокоит? — Многое… — Фингон не знал, с чего начать. Ни одно романтическое стихотворение из прочитанных, ни один философский трактат о любви и наслаждении, ни одно руководство по телесной любви с картинками, что он изучил с полными слёз глазами, не принесли ничего. Он изучил даже тексты и исследования целителей. Сколько бы он ни читал, не смог найти ничего, что могло бы ответить на один простой вопрос: что с нами не так? Он никогда не пришёл бы сюда, если бы всё было в порядке; мало какие вещи казались ему столь же неподходящими для обсуждения с отцом, как телесная любовь, которая у него была… или которой не было, и вряд ли Финголфин был бы рад услышать о ней. Но отец его был мудрым и беспристрастным, и Фингон уверен был, что его совет не может быть плохим — так что проглотил своё смущение, выдохнул и сказал: — Мне нужно попросить у тебя совета, но затем тебе нужно будет забыть, что я это делал. — Мой совет по поводу… — Финголфин поднял брови. — Маэдроса. И это… неловко. Выражение лица Финголфина тут же подсказало Фингону, что тот понял, что это будет о любви тел, и он встал. — Да, конечно. Спрашивай, что хочешь, и всё останется в стенах этой комнаты. Финголфин наполнил для них кубки — не золотистым вином, которое обычно он предлагал под лёгкую беседу, а прозрачным крепким напитком, который источал такой дух, что Фингон прямо почувствовал, как он прошибает ему в нос, — и они оба присели. То, что отец дал им своё благословение много веков назад, не облегчало Фингону разговор, так что он его и не начинал, пока не выпил половину налитого. Во рту жгло, глаза наполнились слезами. — Мы… — Фингон откашлялся, — у нас… есть трудности… в интимной сфере. — Я и не подозревал… — на лбу Финголфина на миг от растерянности образовались складки. — Ничего неладного не было заметно между вами, когда он здесь был… — Нет… просто… — Фингон отвернулся. — Мы больше не можем… ничего. Вообще. Хотя пытаемся и пытаемся. Финголфин долго смотрел на него поверх сцепленных пальцев. Взгляд глаз его, золотисто-коричневых, с зелёными и золотистыми крапинками, был неподвижен. Это был взгляд короля на важной аудиенции. — И вы оба хотите?.. — Да. — Вы об этом с ним говорили? — Да! Отец, мы говорили об этом, пока не охрипли, и всё равно мы не… — он опять прокашлялся. — У нас всё равно трудности… Он так боялся, что ему придётся объяснять в подробностях, с чем именно они сталкиваются: случайные эпизоды с Маэдросом, споры, вызванные общим отчаянием, их собственные физические реакции… и отсутствие таковых. Неловкость, сомнения. Ощущение нереальности, иногда овладевавшее Фингоном, когда он смотрел на Маэдроса и обнаруживал, что неспособен дотронуться до него, что руки не слушаются, и он паникует в уверенности, что коснувшись Маэдроса, причинит ему боль. К счастью, отец о подробностях расспрашивать не стал. — Не все… деревья цветут каждую весну, — медленно выговорил Финголфин. Щёки его покрылись лёгким румянцем, и Фингон даже задумался, использует ли отец этот эвфемизм для защиты чувств сына или себя самого. — Наша натура такова, что цветение страсти и её увядание — естественный цикл нашей жизни… — Да, знаю, но наши трудности не в этом! — перебил его Фингон. — Трудность в том, что мы оба хотим! Но мы… будто замораживаемся, или уклоняемся, или просто теряется интерес, или… я даже не знаю что, — он скрипнул зубами и отвёл взгляд. Естественное увядание страсти было бы лучше, чем эта пытка. Они могли бы тогда просто сидеть рядом, разговаривать, заниматься делами, разделять общество друг друга — и им было бы в этом комфортно — но нет, Фингон и так мог делать всё это с Маэдросом… но, помимо простой привязанности, он чувствовал постоянную настойчивую жажду любоваться линиями тела Маэдроса, изгибом его шеи, шелковистыми ниспадающими волосами... глазами, которые смотрели на него с таким же огнём, как и в его собственных. Он хотел затащить Маэдроса в ближайшую же уединённую комнату, и целовать, и ласкать его, пока не начнёт задыхаться от желания — а Маэдрос, его любимый Маэдрос, будет таким открытым и неутомимо щедрым, как и всегда… что ему даже будет больно, что у него никогда не получается ответить такой же щедростью. Но сколько бы они ни пробовали — теперь всё всегда заканчивалось тем, что один из них отстранялся еще до того, как они приблизились бы хоть к чему-то. — Ох, Фин, не знаю… — казалось, Финголфин отчаянно не хочет скрыть от Фингона свою усталость. Фингон видел это в напряжении в плечах отца, в том, как он поставил кубок себе на колено… и на миг Фингон сильно пожалел, что обременил отца этой беседой. Но нет, ему нужны были ответы, а другие возможности были исчерпаны. Фингон подобрал ноги с пола на диван и обхватил руками колени. И вздохнул. И они оба сидели какое-то время в этой неуютной тишине. — Я люблю его, — тихо сказал Фингон. — Я знаю, — Финголфин рассеянно намотал прядь волос себе на палец. — Но доверяешь ли ты ему? — Что? — Фингон потёр ухо. Отец взглянул на него, слегка приподняв брови. — После всего, что случилось, доверяешь ли ты ему? Фингон вскочил на ноги прежде, чем смог себя остановить. — Да как ты можешь так говорить?! Я люблю его и готов для него на всё, что угодно! Я ему руку правую отрубил — а ты спрашиваешь меня, доверяю ли я ему! — Можно любить кого-то, и не доверяя. Сядь, я вовсе не пытаюсь говорить что-то за тебя, — в голосе Финголфина послышались стальные нотки. — Но наш дом страдал годы и годы от предательства его дома. Это нельзя сбрасывать со счетов. — Он нас не предавал! Я не спрашиваю с него за действия его отца и братьев! — Фингон так и не сел. Финголфин нахмурился в очевидном раздражении. — Нет, не предавал. Но он поклялся вместе с ними. Он пролил кровь в Альквалондэ. Он и сейчас верен Клятве, даже познав её плоды. — У него нет другого выбора! — Хотел бы я знать, так ли это. Хотел бы я знать, что сделал бы Единый с тем, кто поклялся подобной клятвой и хотел бы раскаяться… — после паузы король посмотрел вверх и отпил из кубка. — Что ж, у нас нет никакой возможности это узнать. — Даже если он отказался бы от Клятвы — он не бросил бы братьев на произвол судьбы, если они не раскаялись бы. В любом случае, он не его отец и никогда не пойдёт по его стопам! Я знаю его лучше, чем кто бы то ни было! — голос Фингона звучал почти умоляюще, что удивило даже его самого. Он знал Маэдроса! — Какими бы ни были его намерения, он ясно продемонстрировал, чему и кому он лоялен. Сейчас мы союзники, но если его поиск придёт в противоречие с нашими нуждами и нуждами всех Нолдор, он выступит против нас и против тебя. Кровь бросилась Фингону в лицо. — Ты!.. Ты пытаешься настроить меня против него! — Нет, — спокойно ответил Финголфин. — И я не забираю обратно своё благословение, которое единожды уже дал тебе. Но ты пришёл ко мне за помощью — и я пытаюсь тебе помочь. — Говоря мне не доверять мужчине, которого я люблю, потому что он в конце концов меня предаст?! — сердце стучало у Фингона в ушах. Хотел бы он никогда не приходить сюда, никогда не просить отца о помощи! Нет, глупо было так думать, Финголфин пытался помочь ему... но вот путём, какого Фингон никогда бы не пожелал. Финголфин нахмурился сильнее. — Фингон, сядь же, я же ничего такого не говорю! Я спрашиваю тебя, доверяешь ли ты ему? Потому что если не доверяешь, это может усугублять все другие трудности, которые у вас есть. — Не понимаю, что ещё ты мог иметь в виду! — Тогда, позволь, я скажу иначе. Ты доверяешь ему так же, как он тебе доверяет? И тут нахмурился Фингон. На миг, равный удару сердца, он не мог найтись с ответом. — Поясни. — Ты вообще понимаешь, как он тебе доверяет? Он страдал куда более жестоко, чем ты или я можем представить себе, — и он доверяет тебе своё сердце, своё тело, саму свою жизнь — если это понадобится. Я это вижу каждый раз, когда он на тебя смотрит, — его лицо всегда выражало то, что он чувствует, очень открыто. — Морщины Финголфина слегка разгладились, и на губах мелькнула улыбка. — Я знаю, как он мне доверяет, — Фингон с трудом качнул головой. — Я стараюсь быть достойным этого доверия. — И это хорошо. Никогда не стоит принимать предложенное доверие как должное, но тебе стоит прислушаться и к собственным чувствам, — в улыбке Финголфина появилась печаль. Помнишь, что я говорил, как только ты принёс его с Тангородрима, и мне пришлось заставлять тебя заботиться о себе не меньше, чем о нём? Если он тебя любит, ему не нужно, чтоб ты ради него приносил себя в жертву. Нет, Маэдросу это было бы не нужно, и он это дал понять Фингону очень ясно, тогда, в лесах. Люби себя больше. О, Фингон пытался. Он так пытался вспомнить, как это было тогда, когда они были юны, и всё было так просто… когда они могли бездумно просить друг друга «потрогай меня тут». Он пытался, и Маэдрос пытался, и попытки обоих проваливались раз за разом. Ощутив вдруг страшную усталость, Фингон сел на диван. Он повозил ногами по ковру, словно маленький мальчик, и упёрся подбородком в ладони. И так король с принцем просидели ещё какое-то время в молчании. — Ох, Финдекано, — произнёс отец. В голосе его была такая ужасная тяжесть и ужасное сожаление. Он какое-то время смотрел в свой кубок, а затем задумчиво провёл рукой по волосам. — Я так несправедливо относился к тебе тогда... И ещё решил, что могу заявлять, что тебе стоит доверять больше. Прости. Я не имел никакого права. Фингон ничего не ответил. Он смотрел на свои ладони и сгибал и разгибал пальцы. Даже крохотный намёк на Лёд напоминал ему об ужасе обморожения, когда кожа на пальцах лопается, словно кожица перезревшего плода, и все задаются вопросом, получится ли спастись. Когда бессильно кричишь прямо в пургу и не знаешь, придёт ли за тобой кто-нибудь — и услышит ли кто-то вообще. Когда разрезаешь брюхо тюленя и ешь мясо прямо сырым, смутно вспоминая, как ты догонял и убивал это безобидное существо, находясь на грани голодной смерти. Отец, не отрывая глаз, смотрел на него, и выражение лица его было странным… нечитаемым. Уголки губ его поджались, и он нахмурился, словно пытался прочесть на лице Фингона что-то, такое смутное и неразборчивое… — Ты делал то, что должно было, чтобы держать всех нас вместе, — после долгого молчания вымолвил Фингон. Он провёл так много времени, размышляя, пытаясь понять, почему же его такой добрый, справедливый и чуткий отец ничего не предпринял, когда во Льдах все сделали виноватым именно Фингона. Из всех Нолдор, что пошли через Хелкараксэ, Фингон был далеко не единственным братоубийцей… но он был первым, кто обнажил меч вслед за дядей, кузеном и их последователями. Как считали многие, он всё и начал, и лишь его вина в этом. И то было лишь одно из обвинений, что обрушились на него, пока они шли сквозь ледяную пустыню… — Удобно, когда есть козёл отпущения. Если бы наши люди не обвинили во всех страданиях меня, то повернулись бы друг против друга — или против тебя. Финголфин отставил свой кубок и скрестил руки на груди. — Я должен был пресечь это с самого начала. Как только заметил. Я должен был всё понять вовремя. Да, все они что-то должны были и что-то не должны были. Фингон не должен был позволять любви к Маэдросу ослепить себя и впитывать речи Феанора. Не должен был вступать в схватку в Альквалондэ. Не должен был верить, что Феанор не предаст свою семью в Арамане. Но теперь он знал, как лучше, и бесцельные размышления о том, как могло бы быть и как стоило бы, только злили его. — Зачем ты вообще поднимаешь этот вопрос? Мы оба знаем, что случилось, и мы оба знаем, что ничего уже не вернуть, — сказал Фингон, и голос его словно скрёб ему самому горло. Финголфин отвернулся… он не мог в этот момент выдержать взгляд Фингона. Оба они молчали. Фингон вынужден был верить, что отец позволил их воинству так преследовать Фингона лишь по необходимости. Чтобы спасти тысячи, нужно было позволить им обвинить в их страданиях одного. В этом был смысл, холодный, жёсткий, безжалостный смысл, которого требовала практичность — без скидок на родную кровь. Фингон теперь всё понимал и принуждал себя верить, что именно благодаря этому они выжили. Он должен был верить, что всё было не напрасно. Ничего из этого Маэдросу он не рассказал: ни почему у него теперь так мало друзей, ни почему его брат с ним почти не говорит, ни почему он избегает общества, которым так привык наслаждаться. Ни почему он так резко отшатнулся, когда Маэдрос в первый раз после всего попытался поцеловать его в шею. Фингон не мог вынести таких нежных прикосновений к себе — он их не заслужил. В конце концов, Маэдрос отвернулся бы от него, как и все остальные... — Мне правда очень жаль, Фингон… И опять между ними пролегла пауза, во время которой Финголфин смотрел в потолок. — Химринг становится мощнее день ото дня, и вскоре строительство будет завершено. Пока Маэдрос чтит свою клятву верности мне, я буду блюсти свой долг перед ним как его король. И я отправлю своего посланника для оценки сил Химринга и сбора сведений об его нуждах. — Я поеду, — немедленно отозвался Фингон, благодарный за смену темы. — Ну конечно, поедешь, — губы Финголфина дрогнули. — Если б я послал кого-то ещё, подозреваю, ты бы вооружился арфой и дни напролёт пел бы, как ты исчахнешь и иссохнешь оттого, что я приказал тебе оставаться. Фингон не стал возражать. — В любом случае, ты лучше всех подходишь для этой поездки, — продолжил Финголфин. — Ты трудился над архитектурным планом города, и Маэдрос доверит тебе сведений больше, чем кому бы то ни было ещё. — Я не воспользуюсь нашими отношениями, чтоб шпионить за ним! — категорически заявил Фингон. — Я и не говорил, что ты должен. Но с тобой он может быть более открытым, чем был бы с другими, — с этим Фингону, пусть и нехотя, пришлось согласиться. Маэдрос не особенно-то умел врать напрямую, но он бы просто замалчивал то, чем не хочет делиться. Финголфин отставил кубок на столик. — Так что всё тебе же на пользу. Мы не враги, и, как его король, я буду счастлив предложить всю помощь и поддержку, в которой он нуждается. Если только он это позволит. Да, убедить Маэдроса принять чью-то помощь было нелёгкой задачей, и никто не знал этого лучше, чем Фингон. — Посмотрю, что смогу сделать. — Спасибо, — Финголфин склонил голову. — Когда он напишет, что строительство окончено, начнём приготовления. Оставлю их на твоё усмотрение. Несмотря на подавленное настроение, Фингон воспрял духом: — Спасибо. — Может, мне следует назначить тебя своим официальном послом в Химринге, ты наверняка и так часто будешь ездить туда, по моим поручениям или без, — усмехнулся Финголфин. — Но, думаю, это будет не сразу. Может, побыть какое-то время порознь будет для вас хорошо. Или сделает всё только хуже, подумал Фингон, но лишь пожал плечами. — Может быть. Питьё помогло ослабить напряжение в плечах, а совет Финголфина, по крайней мере, дал ему новую пищу для ума. Поможет ли это всё, ему ещё предстоит увидеть, но Фингон вынужден был признать, что ему стало как-то лучше после того, как он поговорил с кем-то обо всём этом. И даже если нельзя всё исправить прямо сейчас, по крайней мере, сейчас легче возвращаться обратно в кровать, а завтра встречаться лицом к лицу с делами, что предстоит сделать. Он встал. — Ценю твою мудрость, Отец, и прости, если я создал тебе неудобства. Мне так нужно было поделиться с кем-то. — Я рад, что ты нашёл в себе силы, чтоб попросить меня. Фингон повернулся, чтобы уйти. В открытом окне в чёрных небесах виднелась луна… он вспомнил, как она была прекрасна в первый раз, как только появилась, победоносная, полная, прервавшая многолетнюю ночь их страдания. Они так долго привыкали к пребыванию в темноте, и она жгла глаза, и он не знал, от радости плачет или от боли. — Финдекано, — проговорил Финголфин, и такая странная, хрупкая сила была в его голосе. Фингон остановился, но не обернулся. — Льды — не твоя вина. — Знаю. — Ты достоин доверия. Я тебе доверяю. Фингон слегка развернулся. Какая-то гнусная его часть подзуживала спросить, почему же отец так нуждается, чтоб он поверил в это сейчас — в то время как во Льдах всё казалось наоборот. Ни жаркое летнее солнце, ни тёплые ночи не избавили его от холодка в костях, словно смёрзшихся ото льда за годы их похода. Ничто не могло бы убедить его до конца, что он не виновен, сколько бы раз ему об этом ни говорили. В довершение, собственное чувство вины не прекращало жить в сердце, вонзая в него свои когти, стискивая внутренности, преследуя в ночи. Ты никогда не освободишься, шептал его разум. Никогда не освободишься. Фингон ненавидел эту часть себя так сильно, как только мог. Но в тёмные часы он верил ей и тонул в бесконечном стыде оттого, что ему, Фингону Братоубийце, бежать некуда. Он задавался вопросом, а каково это — быть связанным Клятвой… Так что он просто кивнул. Сказать было нечего, и он ушёл, надеясь, что всё было не зря.