Лёд между нами

*настоящее время* Тепло, бывшее Фингону спутником на пути из Хитлума, долго не продлилось. Лето на востоке было необычно длинным, но вскоре и утром, и вечером стало холоднее, и вот наконец можно уже было безоговорочно утверждать, что осень вступила в свои права. Воздух был суше, чем в Хитлуме, и кожа Фингона уже готова была потрескаться. Что хуже, нарастающий холод пробудил боль в отмороженных когда-то руках и ногах. Он втирал в кожу согревающую мазь, массировал ладони и стопы — и надеялся, что за время его пребывания в Химринге дискомфорт не перерастёт в муку. Он ненавидел холод, ненавидел воспоминания о Льдах, ненавидел думать о том, что это может встать между ним и Маэдросом. И так было много всего, что им нужно было выгнать из их постели. Казалось, Маэдрос почувствовал его растущее напряжение — и продолжил занимать их делами. Однажды ясным солнечным днём он отвёл Фингона в мастерские, и было даже приятно идти по чистой тропинке вниз, в клубы дыма, шума и горького запаха, окутывавшего несколько больших цехов. Маэдрос отмечал все детали на их пути: количество кузнецов и их подготовку, сколько мечей Химринг может произвести за неделю. За кузницами были мастерские плотников и каменщиков, ткачи и кожевники, книжных дел мастера… казалось, все ремёсла, что знали Нолдор, были приспособлены под жизнь на границе. Пусть Химринг и был удалённым поселением — его жители не нуждались ни в чём. Ряды мастеров замыкались в круг — и вот наконец они шли уже к тому месту, откуда начали путь, но Маэдрос остановился чуть раньше напротив маленькой тихой лавки. Он взглянул через плечо на Фингона, чуть улыбнувшись уголком рта. Фингон подошёл поближе, чтоб посмотреть на мастерскую — и понял, что тут такое. Белёные стены, красная черепичная крыша — так было в мастерских деда Маэдроса, Махтана; Фингон пару раз там бывал, и был восхищён домочадцами Махтана: смеялись они так же непрестанно, как и трудились. В дверь была вделана восьмиконечная звезда из полированной меди. Внутри мастерской было слишком уж чисто, не хватало ощущения обжитости, пятен, царапинок, подпалин, рассказывающих историю ремесла. Ароматы недавно отёсанного дерева и свежей краски поприветствовали Фингона вместо этого. Бесконечные возможности, новые истоки и новые пути — с неизвестным концом. Сердце от волнения болезненно бухало, и его затопили воспоминания о том, как он впервые открыл дверь в свою новую, наконец отстроенную студию в Барад Эйтель, впитывая зрелище из струящихся в свете заходящего солнца пылинок, подсвеченного этим светом рабочего стола с наклонной столешницей, чистых стен, ожидающих на себе чертежей. Он распланировал под студию целое крыло дворца и руководил строительством — но увидеть её завершённой, в самый первый раз, было ошеломляюще. — Это моя мастерская, — с гордостью выговорил Маэдрос. Здесь было чисто, свободно, и всё было залито солнечным светом. Пол был выложен серым камнем, потолок был высоким и островерхим, с железными подвесами для ламп. В передней части мастерской располагалась маленькая кузница, а в задней — большой верстак, оснащённый внушительными тисками. По одной стене стояли рабочий стол и стул, а по другой висели крюки, на которых Фингон мог разглядеть все известные ему инструменты — и даже какие-то неизвестные. — Ты хочешь снова заняться своим ремеслом? — Фингон не смог удержаться от улыбки, взглянув в лицо Маэдросу и увидев в его глазах свет, который он теперь  так редко в нём встречал. — Я Нолдо, — ответил тот просто. — Вообще, вначале это была идея Курво: он увидел, что я становлюсь всё более подавленным, и сказал мне найти кусок меди и бить по нему молотком, пока я не почувствую себя лучше. Фингон хмыкнул. Очень похоже на Куруфина — в тех редких случаях, когда тот проявлял беспокойство о чьём-нибудь благополучии. — Твой брат — такая скотина со всеми, кроме тебя. — Правда, забавно? Хотя, думаю, он просто любит находить поводы показать, как искусен он сам. Он говорит, что сделает мне новую руку с таким количеством приспособлений для работы с медью, что я даже не буду сожалеть о старой, — Маэдрос ухмыльнулся. Солнечные лучи косо падали через окно, словно омывая его нежным светом… Фингон уже видел Маэдроса таким: в рабочей одежде, в поношенном кожаном фартуке, с закатанными до локтей рукавами, волосами, скрученными в узел на затылке, и карандашом за ухом. То было видением из прошлого, когда юный Фингон пробирался в кузницу дяди в поисках кузена — ну, а тот всегда находил предлог удрать куда-то вместе с ним. Но Фингон мог представить себе Маэдроса и теперешним — другим, и в то же время всё тем же. Блестящим от пота, бьющим по медному пруту молотом, превращая его в ожерелье-ошейник, — только левой рукой, а не правой. Маэдрос начал бы всё восстанавливать с самых азов, нуждаясь не в знаниях, а лишь в большей ловкости, и работал бы бесчисленные часы, пока, наконец, не стал доволен результатом. Таким он был. Картинки с блестящим от пота Маэдросом с закатанными рукавами и волосами узлом не желали покидать мыслей Фингона… обретая такие подробности, что, сосредотачиваясь на них, Фингон прикусил губу. То, как Маэдрос разминает плечи и утирает лоб после долгих часов махания молотом. То, как его рубашка прилипла к груди и спине… как огненные струйки рыжих волос выбились из растрепавшегося узла и спадают на лоб и шею… Маэдрос мягко произнёс его имя. После Фингон уже не мог вспомнить, на синдарине или на квенья, но оно коснулось его ушей, словно ласковый поцелуй. Он повернул голову на этот голос, как цветок поворачивает головку к солнцу. Маэдрос скользнул ладонью на его талию и прижался тёплыми губами к его губам, слегка приоткрывая их, приглашая — и Фингон так переполнился его вкусом и ароматом, что почти забыл, что надо дышать. Спиной он прижимался к верстаку, сердце его бешено колотилось, он чуть приподнялся, чтоб сесть на столешницу, и теперь их лица были вровень друг напротив друга. Он обнял Маэдроса за шею и притянул его ближе, ладонь Маэдроса скользнула по бедру Фингона, раздвигая ему ноги, чтобы Маэдрос мог встать между ними — и всё это было так же естественно, как дышать. Они делали это прежде тысячи раз: Маэдрос подсаживал Фингона на свой старый верстак — или на собственный чертёжный стол Фингона — лаская загрубевшими от работы в кузнице ладонями поверх кучи наваленных на поверхность эскизов, набросков, незаконченных рисунков. В его поцелуях жил тот, прежний жар… в его губах, зубах, что касались шеи Фингона от ушей до самых ключиц. Всё то же тепло разгоралось в глубине живота Фингона, тот же костёр любви и желания, не гаснувший ни с ходом времени, ни с бедами. — Тут ведь пойдёт? — выдохнул Маэдрос ему в щёку. — Дверь запирается, и мы можем зашторить окна. — М-м-м… да… — Фингон подавил вздох, когда Маэдрос скользнул рукой выше и принялся поглаживать его член через ткань штанов. Зубы Маэдроса вонзились ему в шею — нежно, но достаточно сильно, чтобы он лишился дыхания, резко вдохнул и толкнулся бёдрами Маэдросу в ладонь. — Минутку. Прости, — Маэдрос поцеловал его, повернулся и отошёл, чтоб закрыть ставни и запереть дверь — и лишь скрежет щеколды выдал дрожь в его руке. Пусть окна теперь и были закрыты, но в кузницу, сквозь дымоход и потолочное окно над верстаком, проникал свет, слабый и размытый, окрашивающий всё вокруг в серое в крапинку пыли. На обратном пути Маэдрос ухватил стул и поставил перед верстаком. — Так хорошо? — спросил он, усевшись на стул и тут же придвинувшись ближе. Он совершенно точно собирался всем этим воспользоваться. — О Создатель, да… — Фингон приглашающе раздвинул колени. Маэдрос уже расстёгивал штаны Фингона — но одной рукой это выходило так медленно, и Фингон, успокаивающе погладив его запястье, перехватил инициативу. Маэдрос хмыкнул. — Ты всегда носил одежду, которую совершенно невозможно снимать, — он потянул вверх тунику Фингона и принялся целовать его живот, посылая искорки по всему переполненному желанием телу Фингона. — Просто я ужасен в загадывании планов… — Фингон вёл пальцами по волосам Маэдроса, его ушам, скулам, носу, даря ласку каждой веснушке и упиваясь зрелищем его раскрасневшихся щёк и губ, припухших от поцелуев. Отбросив ненужные штаны в сторону, Маэдрос склонился над Фингоном, ртом и ладонью лаская его распалённую плоть, целуя его выступающие тазовые косточки, мягко прижимаясь ртом к выпуклости подо льном набедренной повязки Фингона, и Фингон не смог сдержать глубокий стон от наслаждения. Да, думал он, откидывая голову назад. Да… так, конечно, так. Это всегда было так просто... Пальцы его вцепились в волосы Маэдроса, он потянул их так… — Ты мог бы остаться здесь, со мной, — прошептал Маэдрос. Фингон открыл было рот, чтоб ответить — но все слова будто украл прямо из горла умелый язык, скользящий по внутренней стороне его бедра, тёплые пальцы, отводящие в сторону набедренную повязку. — Мы могли бы править востоком вместе, всю жизнь… Фингон… — Ты же знаешь, что я не могу, — судорожно сглотнул Фингон. Ладонь Маэдроса уже была на его члене, поглаживая вверх и вниз, и к ней тут же присоединился влажный горячий язык. Фингон едва мог дышать, этого простого прикосновения хватило, чтобы он совсем потерял разум — в своём нынешнем, так жаждущем телесной любви состоянии. — Но почему нет? — дыхание Маэдроса коснулось ноги Фингона, он сжал его член чуть сильнее, и Фингон подавил вздох. — Мы любим друг друга, мы высочайшие владыки Нолдор, кто может остановить нас? — Нам правда нужно говорить об этом сейчас? — Фингон прикрыл глаза. — Я люблю тебя. Я хочу быть с тобой… — в голове Фингона стало восхитительно пусто, когда губы Маэдроса сомкнулись вокруг его члена, вбирая его глубже, в эту жаркую влажность, а язык его и ладонь ласкали Фингона со всей любовью, которую — Фингон знал! — Маэдрос к нему чувствовал. Но. Им и вправду нужно было об этом поговорить, или этот вопрос встанет между ними опять… и возможно, в ещё худших условиях. Каждый раз, когда Фингон возражал Маэдросу, он просто говорил «нет», сопровождая отказ поцелуем, предотвращая все объяснения… и похожее делал Маэдрос прямо сейчас: повторял своё приглашение, сводя Фингона с ума ласками, чтоб им не пришлось обсуждать это. Но так дальше было нельзя. Фингон хотел прояснить всё раз и навсегда. Все инстинкты и чувства запротестовали, когда он нежно, но твёрдо положил Маэдросу ладонь на лоб, сдерживая. В тусклом свете Фингон встретился взглядом со взглядом его серых глаз. Маэдрос выглядел так возбуждающе, что на какой-то миг Фингон почувствовал искушение просто схватить его за волосы и вернуть к тому, чем тот и занимался… — Мне нужны штаны, чтоб продолжить этот разговор, — сказал Фингон. Маэдрос отвёл глаза. — Ну или мы можем просто вернуть мой рот к делу и не разговаривать. — Нет. Нам надо об этом поговорить, — казалось таким нелепым заправлять свой член обратно под набедренную повязку и застёгивать пуговицы на штанах. На какой-то очередной безумный миг Фингон опять было захотел отложить разговор на потом… но понимал, что нужно закончить начатое и как можно скорее. Он спустил ноги с подлокотников стула и наклонился вперёд, упершись локтями в колени. Ему понадобился ещё миг, чтобы собраться с мыслями и словами. — Я хочу. Всем сердцем своим я хочу жить с тобой. Потому не прими всё, что я сейчас скажу, за нежелание — это будет ошибкой. Маэдрос сжал губы и промолчал. Фингону неожиданно потребовалось отвести взгляд — и только потом он сумел продолжить. — Когда мы были юными, у нас на пути всегда что-то стояло. То наши братья и сёстры были слишком малы. То наши отцы никогда бы не дали благословения, даже если бы мы попросили. Мы всё время работали и слишком много учились — а потом были заняты собственными учениками. Всегда были какие-то дела. Но «когда-нибудь» не причиняет боли, лишь когда у тебя есть впереди всё время, чтоб выбирать... — Мы были такими глупцами, — прошептал Маэдрос. — Я не согласен! Мы просто были наивными — и потому недальновидными, — Фингон вздохнул. Думать о том, как было раньше, когда они думали, что всё навсегда останется именно так, несло с собой вспышку сладких и полных боли воспоминаний. Среди его проектов: заказов, экспериментов, личных интересов — была целая папка чертежей дома, который они когда-нибудь построят для них двоих. С собой её он не взял — это было и к лучшему, она не сохранилась бы во Льдах. На протяжении многих веков он пополнял её, листок за листком, иногда целые страницы заполняя только дверьми или оконными рамами… потому что ничто не казалось подходящим достаточно — а он хотел, чтобы всё было идеально. Там были и круглые, открытые гостиные для приёма гостей, и интимные беседки, в которых они могли побыть наедине. У Фингона была бы своя студия, а у Маэдроса — мастерская, и ещё в доме было бы множество комнат для учеников, чтобы спокойно решать все нужные вопросы. Там был и элегантный зал, в который следовало выходить в мантиях и коронах и опять становиться принцами, а оставаясь наедине, они возвращались бы в спальню с резным потолком, неотличимым от навеса из листьев. Эскизы так и остались незаконченными и пылились теперь на какой-нибудь полке в комнате, которую больше никто не использовал. Но большую часть он помнил и иногда делал наброски домика для них… когда неопределённость настоящего было выносить слишком трудно. — Может, тогда мы были глупыми или наивными, но сейчас мы во всём разбираемся лучше, — с внезапной откровенностью сказал Маэдрос. — Мы знаем, что время от нас ускользает. Фингон, мы могли бы пожениться… Ни один из них не произносил этого слова уже очень давно. Обычно оно приносило с собой тревогу… но тот страх был смутным, неявным — а сейчас всё тело Фингона наполнил ужас, и он отчаянно затряс головой, чтобы избавиться от него: — Нет! Мы не можем! — Но почему? — Ты знаешь, почему! Какое-то время Маэдрос не отвечал. Он слегка прищурился, между бровей его появилась складка, и он отдёрнул ладонь от бедра Фингона — а Фингон уже и забыл, что она там была. — Ты больше не хочешь быть со мной? — Ну конечно, я хочу быть с тобой! Я люблю тебя! — Я говорю серьёзно. Если не хочешь быть со мной — пожалуйста, не оставайся со мной только потому, что я хочу, не делай себя несчастным. Я переживу. — Лицо его стало напряжённым, голос — низким, и Фингон знал, что Маэдрос напуган и пытается это скрыть. — Да сколько ещё раз я должен повторить, чтоб ты мне поверил?! Я хочу быть с тобой — как союзник, как друг, как возлюбленный! — он потянулся и сжал ладонь Маэдроса. — Это не изменилось! Не изменится! Нам просто нужно… подстроиться. Учесть изменившиеся условия. На лице Маэдроса отразилась боль. — Я урод, калека, и у меня нет половины зубов. Поверь, я знаю об этом. И клянусь всем, что есть прекрасного в этом мире, что если ты так пытаешься подшутить… — Не говори о себе так! — Фингон погладил костяшки его пальцев. — Мы проходили уже через это! Я клянусь тебе, я не об этом! — А о чём же? Фингон знал, что должен сказать. Он не хотел — но сам это начал. И нужно было об этом поговорить — и чем раньше, тем лучше. Казалось, язык его прилип к нёбу, но он отлепил его и заставил себя продолжать. Он должен был — и ради Маэдроса, и для того, чтобы сам он мог себя уважать. — Когда ты просил меня жить с тобой, фактически, ты просил меня принести Клятву. Глаза Маэдроса расширились, со щёк схлынул румянец. — Нет! Я бы никогда… — Ну, может, не её конкретные слова, но да, именно это ты и сделал, — Фингон чувствовал, как Маэдрос отступает от него к стенам, будто они могли его защитить. Может быть, ото всех — но не от Фингона. Фингон взял ладонь Маэдроса в свои и нежно сжал. — Пожалуйста, пойми меня! Я провёл так много бессонных ночей, скучая по тебе, желая быть с тобой, думая, как я бы выжил, если бы тебя рядом не было… но я знаю, что это значит. Лицо Маэдроса ничего не выражало. Он молчал, но глаза его требовали объяснений. Фингон подавил рванувшееся было из желудка возмущение и погладил ладонь Маэдроса, чтоб поддержать себя самого. — Все, кто последовал за тобой на границу, предпочли, чтобы ими управляла Клятва, а не мой отец, — продолжил он. — Это правда, и ты это знаешь, — добавил он, увидев, что Маэдрос собирается возразить. — Они не обязаны были идти за тобой после примирения домов. Неважны причины, по которым они это сделали, уверен, ты можешь услышать от сотни последователей сотню разных ответов. Все прекрасные вещи, что ты мне показал, весь этот храбрый народ, что я встретил, служат тому, чтобы твоя месть стала возможной — и все они знают об этом. — Ты упрекаешь меня в моей мести? — спросил Маэдрос. У крыльев его носа залегли тени. — Да нет же! Я рад сражаться, чтоб отомстить за Финвэ — он такой же мой дед, как и твой — и за Затмение нашей родины! — И воистину, любой эльф Благословенной земли помнил темноту, рыдания, безумие горя, последовавшие за пробуждением врага. О нет, Фингон никому не отказывал в мести. — Я помню, как думал, что мир гибнет, и знаю, что в этом не одинок. Все мы делали… ошибки… не думая, что случится потом. — Он сглотнул неожиданно появившийся в горле комок. — И мы все совершили преступления, которые исправить нельзя. Я точно совершил. Маэдрос отвернулся. На его челюсти дрогнул мускул… он тоже чувствовал бремя Братоубийства. — Я не мой отец, — наконец выговорил он сдавленным голосом. — Я не развяжу войну против собственного рода. — Ты нет. Но Клятва? А если она не даст тебе выбора? — Выбор всегда есть! — Так ли это? Я помню слова «в вечнодлящуюся Тьму ввергни нас, если дела не совершим» — и они звучали более чем серьёзно, — Фингон перевёл дыхание. — Я не буду, понимая, как судьба наша может измениться в одно мгновение, становиться частью твоей нерушимой Клятвы. Неужели ты хочешь связать меня ею? — спросил Фингон. Маэдрос открыл рот, но Фингон поднял ладонь — он ещё не закончил. — Ты говоришь, что не ждёшь, что я по-настоящему поклянусь ею, как ты, и я тебе верю. Но не ожидаешь ли ты, что я приму участие во всех страшных поворотах, в которые она заведёт? Будешь ли ты любить меня, если я останусь в стороне? Любить меня, если мне придётся уйти? Челюсть Маэдроса опять дрогнула. Он не смотрел Фингону в лицо, взгляд его был направлен куда-то слева от его шеи. — Такого не случится. Фингон осторожно пальцем коснулся его подбородка. — Ты можешь дать мне обещание сильнее твоей Клятвы? Маэдрос молчал. — Я пролил кровь ради тебя в Альквалондэ! — сказал Фингон. — Я не сделаю этого снова. — Маэдрос вздрогнул, но Фингон всё же продолжил. — Кроме того, я не могу и не поставлю мою любовь к тебе выше своего отца и, как его наследник, выше Нолдор. За этим последовало долгое молчание. Маэдрос выглядел так, будто пытался решить, стоит ли говорить то, что у него на уме… и когда он всё же сказал, Фингон об этом очень пожалел. — Они уже доказали, что ставят себя выше тебя, — произнёс он. — Ты не знаешь, о чём говоришь! — глаза Фингона вспыхнули. — Не знаю? Фингон, я жил в вашем доме! И, может быть, я и калека, но я пока не глухой, — уголок его рта приподнялся, и золотом вспыхнули зубы. — Что-то произошло там, во Льдах. Иначе бы твои люди не отдалились так сильно. Иначе бы я не слышал, как ты поддаёшься панике, когда думаешь, что никто тебя не замечает. — Произошло многое! — выплюнул Фингон. — И если я и паниковал, то из-за тебя, того, кого я люблю! — Правда? Даже когда ты столкнулся за углом с Тургоном и потом заперся на часы, в которые не мог даже дышать? — гнев в голосе Маэдроса был таким яростным и уверенным — и направлен он был не на Фингона. — Да, я слышал, потому что я слушал! Что-то произошло! — Это тебя не касается! — Всё, что касается твоего счастья, касается и меня! — Он сделал паузу. — Там, во Льдах, они тебя предали, да?! — Все мы пожертвовали чем-то, чтоб выжить. — Все они?! Или они пожертвовали тобой?! — Прекрати! Ты не знаешь, о чём говоришь! — сердце Фингона бухало в него в ушах и, казалось, сейчас выскочит из груди. — Всё, что случилось тогда — всё это позади, и мне не нужно, чтоб ты сейчас в этом копался! — Ты герой для моего народа! Ты герой для меня! — Маэдрос схватил Фингона за ногу, но тот оттолкнул его. — Я не могу так просто взять и отказаться от долга перед моим народом, что бы там ты ни думал о них! — Да что ты им должен?! — Я должен им то, в чём, видимо, не могу ожидать твоего понимания — раз ты думаешь, что я просто могу собраться и уехать от них, когда захочу! — Может быть, это и было чересчур низко, но в тот момент Фингона это не волновало. — Можешь! — Маэдрос прищурился. — Это твой выбор. — И я выбираю не делать этого! — Но почему? Почему ты не выбираешь быть господином народу, который даёт тебе всё уважение, что ты заслужил?! Они уже кричали друг на друга во весь голос. — Я уже тебе говорил! — А я уже тебе говорил, что никогда этого не случится! — Ты не можешь этого обещать! — Могу… — Но я не сделаю этого! — Ты больше вообще не способен любить? Отголоски последних слов, которые Маэдрос выкрикнул, зазвенели под потолком и развеялись. Тело Фингона стало заполняться дрожащим холодком, изнутри более, чем снаружи, и он заставил себя разжать челюсти, хотя тысячи голосов в голове громко требовали дать отпор, потребовать удовлетворение, ни за что не оставлять оскорбление без ответа. Но он ничего не сказал, только смотрел и смотрел на Маэдроса, и его глаза стали затуманиваться яростью. Вся краска сошла с лица Маэдроса… только что оно было в алых пятнах от гнева — и вот гнев уступил место бескровному стыду и испугу. — Фингон, — выдохнул он, — пожалуйста, прости. Я не хотел говорить так… Фингон снова понял, что стиснул зубы так, что ему больно. — Очевидно, что ты так думал. Я понял, каким ты теперь меня видишь, — в голосе его слышался лёд Хелкараксэ. Он слез с верстака и двинулся в сторону двери. Маэдрос встал и протянул руку, пытаясь его удержать. — Фингон, пожалуйста… — Не трогай меня! — голос Фингона надломился, и он оттолкнул Маэдроса. Он отодвинул щеколду и шагнул на улицу, в холодный ясный день, и позволил двери за собой захлопнуться с решительным стуком. — Фингон! Он не обернулся. Дыхание его стало частым и неглубоким, он шёл обратно по мощёной мостовой, не уверенный в том, куда вообще направляется, но ему просто нужно было уйти. Маэдрос окликнул его ещё раз, но Фингон не остановился.