Лёд между нами

Оказавшись наконец в одиночестве, Фингон захлопнул за собой тяжёлую дверь и осел на пол, подтянув колени к подбородку. Он не мог дышать. Каждый вдох казалось, впивался в грудь, камнем ложась на предыдущий, загонял его в клетку и душил. В ушах звучал голос Маэдроса, выкрикивающий его имя. Фингон! Пожалуйста, прости! Я не хотел говорить так… И опять в нём вспыхнуло возмущение, которое никак не могло пробиться сквозь облако паники и беспомощности, душившее его, хоть он так желал облегчения. Как он смеет! Как смеет говорить это мне! Он понятия не имеет, о чём говорит! Он тёр ладони друг о друга. Пусть после прогулки обратно в цитадель сердце и колотилось, как бешеное, он оставался насквозь промёрзшим. Отчуждённым. Нет, он не мог позволить опять этому с ним случиться, не мог опять очутиться в ледяном гробу, в который был закован так долго. Не мог вернуться. Только не после того, что он предпринял, чтоб вырваться на свободу. Если сейчас он оступится, неизвестно, сможет ли вновь узнать вкус свежего воздуха… Останови это. Остановись. Возьми себя в руки. Дыши. Выдыхай. Он никак не мог перестать дрожать и прижал ладони к глазам — они стали мокрыми. Ты герой для моего народа! Ты герой для меня! Слова эти раздавались в голове, но рождали не тепло и гордость, которые обычно вызывал голос Маэдроса, всегда вселявший силу, а волны стыда. Фингон пытался заставить себя считать вдохи и выдохи, но постоянно сбивался со счёта — и возвращался, и возвращался памятью к мастерской, к испорченному свиданию, к бездумным словам Маэдроса. — Хватит! — громко произнёс Фингон. Казалось, голос раздался из дальнего угла комнаты. Он обнаружил вокруг себя незнакомую мебель, потухший очаг, свет, пробивавшийся сквозь высокое окно под странным углом. Я не хотел говорить так… Он знал, что причинит Фингону боль! Знал, как Фингон боится, что эти слова — правда! — Хватит! — опять сказал себе Фингон. Голос дрожал. И всё тело сотрясала дрожь. Внутри всё ещё было Хелкараксэ: в крови, в костях, в сердце — и чем яростнее он пытался бороться, тем жёстче оно сжимало в своих ледяных когтях. Он крепко зажмурился. — Дыши. Идти по линии. Так, как мы шли сюда. Не задерживаться. Не попасть в ловушку под лёд. Медленно, медленно, Фингону удалось побороть панику, и он долго сидел с закрытыми глазами, считая удары сердца, переживая всё снова и снова, пока, наконец, не вернулся сознанием к тому, что окружало его сейчас. В комнате было тихо. Дыхание его было глубоким и ровным. Дверь за спиной была крепкой и поддерживала спину, он всё ещё не доверял своему телу настолько, чтобы пытаться встать, и старался сидеть спокойно. Сосредоточение на окружающих предметах помогло. Он снова мог чувствовать руки и ноги, и больше не чувствовал себя отстранённым наблюдателем за жизнью незнакомца. Он был здесь... всё замедлилось... и, хотя ещё казалось таким хрупким, он уже овладел собой. Угол, под которым солнечный свет проникал в окно, успел поменяться. Фингон решил, что, должно быть, провёл в комнате несколько часов. Ему потребовалось мгновение, чтобы понять, где он вообще находится: покои, отведённые ему лично  — пусть он ни разу и не использовал их и лишь однажды здесь был, чтоб оставить кое-какую сменную одежду на случай, если зачем-то понадобиться ночевать тут, а не с Маэдросом. Он не знал, чего ожидал тогда... но точно не такого. Нет. Он не собирался думать об этом сейчас. Комната была уютной и хорошо обставленной, хотя тут не было такого знакомого обжитого вида, как у покоев Маэдроса. Но для нынешнего мига это было то, что нужно: место, где он может побыть один. В конце концов, им придётся поговорить… эта мысль вновь расшевелила горячие угли в животе, и он опять отчаянно затряс головой. — Не сейчас! — громко проговорил он. Он только что выиграл власть над собственным телом и разумом. И не собирался опять потерять. Он последовательно постарался прочувствовать своё тело. Во рту было сухо, а язык был липким. Он выпил немного воды, что помогло прояснить голову и смыть послевкусие поцелуев Маэдроса с губ. Уже близился вечер, а он не ел ничего с завтрака, но от мыслей о еде замутило. Кроме того, голод не беспокоил, как когда-то… когда он был так голоден, что мог без колебаний сожрать сырые, ещё дымящиеся горячей кровью почки тюленя. — Хватит думать о Льдах! — сурово сказал он себе, пока всё опять не вырвалось из-под контроля. И нужно было что-то поесть. Что-то для аппетита — и на столе были сладости и солёные закуски в баночках. Так что никаких оправданий. Стало ясно, что он всё же замёрз. Солнце слегка согревало комнату через окна... но совсем лишь слегка, а огонь тут не разводили с самого его приезда, никто, на самом деле, и не думал, что он будет комнатой пользоваться. Необходимость согреться, в конечном итоге, и побудила встать с пола. Звать прислугу не требовалось — разжечь огонь он мог сам в каких угодно условиях, используя всё, что угодно, в качестве трута, и вскоре язычки пламени заплясали на пирамиде из дров, что он выстроил в очаге. Он сел, уперев локти в колени, и смотрел, как огонь разгорается и расползается вширь… и хотел изгнать из себя весь лёд, который всё ещё угрожал запечатать сердце. — Ты это сделал, — сказало что-то внутри, и воображение Фингона породило образ хрупкого эльфа, покрытого инеем, найденного замёрзшим в постели после жестокой бури, пришедшей из ниоткуда. — Нет. Хватит, мы уже проходили сквозь это! — Он потёр лицо. Ещё один стакан воды и горсть засахаренных орешков сразу отвлекли, но от червоточины сомнений, поселившейся в тяжёлой после приступа паники голове, он не мог. Ты это сделал. Ребёнок голодал, а её родители были голоднее... Эльф забрёл в великую бесконечную темноту, чтоб больше никогда не вернуться... Семьи, ютившиеся в ледяных завалах, чтоб укрыться от стонущих ветров, хлещущих по льду... Отчаяние, страдание, безнадёжность... Ты это сделал. — Это была не моя вина, — опять произнёс Фингон. Многие говорили с ним после того, как весь ужас закончился, и тёплые дома и наполненные животы опять вернулись в их жизнь — и они пытались обратить вспять десятилетия бесконечной зимы, поселившиеся так глубоко в душе Фингона… ну и, возможно, облегчить собственные муки совести. Я не мог больше доверять Валар. Иначе ты никогда бы не смог заставить меня ступить на Льды Хелкараксэ. Я, как глупец, сражался в Альквалондэ — что же ещё мне оставалось, кроме как покинуть Аман? Нас предал Феанор, а не ты. Всё это было неправильно... но ты был так близок с его сыном… что тогда это казалось справедливым. Прости, я был с тобой несправедлив. Я не думал, что всё может быть так плохо. Никто не думал. Но мы не могли просто взять и повернуть, только не после того, как уже так много прошли… Было уже слишком поздно. Шквал обвинений и презрения уже посеял глубоко в Фингоне зёрна страхов, сожалений и ночных кошмаров — их было не излечить парой извинений. После того, как он так долго слышал снова и снова одни и те же нападки, они стали его частью, и, пусть он и занимал опять среди Нолдор почётное и привилегированное положение, под всем этим скрывалось унижение, которое, как он боялся, никогда уже его не оставит... Ты это сделал. Неподвижное лицо Эленвэ, серо-синее, покрытое льдом… когда-то розовое и смеющееся. Её светлые волосы, в которых запутались водоросли, уже вмёрзли в лёд под неподвижным телом. Пальцы Тургона: худые, холодные, словно лёд, вцепившиеся ему в горло: «Ты это сделал! Это твоя вина!» Он боролся за свою жизнь, но не сопротивлялся в ответ. Он знал: это правда, много раз уже брошенная ему в лицо, именно его безрассудство в Альквалондэ и навлекло происходящее на его род. В конце концов, брата от него оторвал Лаурэфиндиль и со слезами по сестре в полузадушенном голосе закричал: «Нет, Турукано, это ничья вина! И даже не его! Не делай из себя братоубийцу!» Освобождённый Фингон хватал ртом воздух, едва успел перевернуться — и его вырвало тем немногим, что было в желудке. Какое-то время после этого он говорил с хрипотцой. Синяки на шее долго не проходили, но, даже когда они зажили, он спал с ножом в руке и не закрывая глаз. Он тоже падал в море. Но, в отличие от Эленвэ, выкарабкался, прежде чем попал в ловушку подо льдом. Было слишком холодно, чтобы двигаться, чтобы думать, даже чтобы дрожать... в этой ловушке, в этом мире сна-ступора, где сознание уплывало во тьму. Вот оно, сказал ему спутанный разум. Моё hröa отпускает моё fëa. Я это заслужил. Так будет лучше. Я заслужил, чтобы меня оставили позади, там, где я больше никому не сделаю зла. Но он снова пришёл в сознание: вялый, заледеневший, но всё же живой, в руках Финрода и Аэгнора — и вместо облегчения его затопил стыд. Не должны были спасать его самые добрые и самые невинные родичи. Он должен был остаться там, подо льдом, опутанный водорослями, и хотя бы тело его могло послужить пищей рыбам… которые так нужны были семье, чтобы выжить. Со временем он обрёл силу снова, стал сильным настолько, насколько было возможно в таких условиях. Он держался. Руки и ноги замерзали, друзья и семья отвернулись, но он держался. Пошёл ли он за Маэдросом ради себя самого? Если тот и был жив, он был для Фингона всем, что Фингон оставил позади, таким же ненавистным, как и сама мысль о нём в те времена. Делал ли он это, чтобы почувствовать себя вновь любимым? Или героем? Чтобы кто-то скучал по нему, чтобы, когда он вернётся, отец крепко обнял его и больше не отпускал? Маэдрос повторял его имя и тянулся к нему в своём болезненном забытье, и Фингон ненавидел себя за то, что чувствовал от этого удовлетворение. Это было себялюбивым. Он закрыл глаза на просьбы Маэдроса о смерти, искалечил его и принёс домой, к мучительному выздоровлению — потому что был себялюбивым. Неважно, способен ли был он ещё доверять или любить. Он не заслужил, чтобы его любили и ему верили. Огонь разгорелся, и тепло стало достигать углов комнаты, но Фингон так и сидел неподвижно напротив очага, обхватив себя руками. Было уже поздно, он устал, но знал, что ни за что не уснёт, особенно, если будет пытаться согреться в этой большой и холодной постели… один. Потому он лёг прямо перед очагом, так и не раздевшись, и пытался сосредоточиться только на пламени перед собой. За всем этим одно сомнение затмило все остальные. Ведь это может быть для них концом. Фингон думал о будущем и фантазировал, как они пытаются что-то наладить еще год, ну, может, два, и, в конце концов, расстояние между ними, разница в точках зрения, помноженные на то, как мало у них есть времени друг для друга, приведут всё к финалу. Может, их любовь и значила что-то в те невинные времена под светом Древ, а может быть, она уже и ушла, и они просто не могут себе в этом признаться. Наверно, они могут быть друг другу союзниками в войне, они же не враждуют друг с другом... но вряд ли друзьями и уж точно не возлюбленными. Фингон рисовал себе картинки одинокого блуждания по своим покоям или исступлённых попыток поддерживать дружбу с теми, кого, на самом деле, он не мог выносить — просто, чтоб было с кем-то поговорить. Он видел себя пишущим жалкие и отчаянные письма: «Я по тебе скучаю. Я бы хотел, чтобы мы остались друзьями. Ты приедешь меня навестить?» И большинство таких писем закончат свой путь в очаге, но иногда, в приступе одиночества, какое-то он отошлёт, и иногда Маэдрос даже ответит, а иногда даже приедет, но Фингон уверен был, что как только они увидят друг друга — поймут, что всё, что между ними было, прошло. — Хватит! — громко сказал он себе. Огонь затрещал; из очага выскочила искра и попала ему на запястье. Он потёр руку. — Этого не произойдёт! Правда? — спросил тихий мерзкий голос в его голове. — А то, что ты не готов принять от Маэдроса — не фальшивые ли то обещания? — Хватит! — он потёр лицо. Со времён Альквалондэ он всегда склонялся к худшему из исходов, ибо то, что тогда никто не продумал произошедшее на несколько шагов вперёд, и стало причиной катастрофы. Возможно, именно ему и нужно думать о последствиях, раз уж больше никто не заботится об этом. Хотел бы он только понять, какие возможности в его голове стоят внимания, а какие — всего лишь тревога… А может быть, одиночество неминуемо следует за отказом от предложения Маэдроса, как Клятва была бы результатом согласия на него. На один безумный миг Фингону захотелось отбросить все сомнения в сторону, кинуться к Маэдросу, принять его предложение прямо на месте. Да что такого он должен народу отца, что важнее его любимого, который только и хочет быть с ним? Да и что такого в том, чтоб быть под действием Клятвы? Он уже убивал сородичей в Альквалондэ, он уже проклят, есть ли хоть одна причина делать вид, что он лучше других? И если есть только эти два выбора… Нет. Не должно быть такого, что есть только эти два выбора. Он должен верить, что есть и какой-то другой. Он и спасать Маэдроса отправился именно потому, что верил, что всегда есть другой выбор. Просто надо найти мужество действовать. Фингон не ел, не спал, не покидал комнаты. Он лежал на коврике, завернувшись в одеяло, пока не взошло солнце, и уже не было оправданий прятаться. Из походной сумки он вытряхнул мятую одежду: золотисто-коричневую тунику, тёмно-синие штаны и зелёно-голубую мантию чуть ниже колен — и оделся. Плеснул немного воды на лицо, пригладил косы, стянул их на затылке заколкой — и принял решение в следующие несколько часов не думать о Маэдросе, их ссоре, воспоминаниях о Льдах, вернувшихся, чтоб его мучить. Позавтракал в кофейне «Красный лебедь», где ещё не был ни разу, и выпил там достаточно кофе, чтоб освежить голову. И провёл час, вычерчивая иные, чем серпантин, способы построения дороги на вершину Химринга. Когда все идеи закончились, он отложил папку с чертежами и позволил себе поучаствовать в беседе о различных серьгах с двумя эльфами, похвалившими золотые кольца в его ушах: три в одном, пять в другом; а ещё в кончиках обоих ушей у него были крохотные, украшенные драгоценными камнями стерженьки. В беседу вступили владельцы кофейни: мужчины, женатая пара — их Фингон знал ещё со времён театральных фестивалей в Альквалондэ. Оба были большими модниками и, когда он поинтересовался пошивом их туник, представили ему женщину по имени Гулиен. А он как раз хотел заказать пару вещей у портных Химринга — так что решил, что если провести день, потакая своему былому тщеславию, это поможет притупить остроту гнева и тревоги, что всё ещё клубились внутри. Так что после кафе Фингон пошёл к ней в лавку за советом. И оказалось, что это хорошо отвлекает. Разговоры об одежде были такими безопасными, а лавка Гулиен — оживлённой, но не переполненной посетителями. Она сняла с него мерки, и он заказал три шерстяные туники: тёмно-голубую, изумрудно-зелёную и ярко-золотую, и все три — с вышивкой контрастного цвета. Холодало и холодало, и он стал замечать на улицах эльфов, закутанных поверх обычной одежды в полосатую или клетчатую тёплую ткань, и ему понравилось, как это выглядит — так что заказал в лавке ещё и один такой плед, с узором из тонких красных и чёрных полосок между широкими белыми. Он покинул лавку с чувством выполненного долга. Умом он понимал, что так пытался приглушить боль вместо того, чтоб что-то решать — и ощущение удовлетворения ушло, как только он вернулся в свои покои. Тишина, отчуждение и мука от пребывания наедине со своими мыслями привели его к сторожевой башне, и он присоединился к стражникам Химринга на их пирушке. Воины, с которыми он прибыл из Хитлума, по крайней мере, были ненавязчивой компанией. Он сам лично выбрал каждого после отцовской коронации; они сражались в Альквалондэ и вели себя с ним во Льдах не так плохо, как другие. Не самая лучшая предыстория… но выбор был не богат, и их не самые простые связи уже сильно окрепли с тех пор. Фингон решил считать их своими друзьями, а они решили превратить свой позор оттого, что не защитили его во Льдах, в преданность и доблесть. И воины влили в него так много пива, что он даже запел вместе с ними. День уже сменился ночью, они ели, пили и громко распевали песни, в основном, про отмщение за страдания, и Фингон никак не решался закруглиться, пока в ушах не зазвенело, и пол и потолок не слились воедино. В конце концов, он сумел как-то вернуться в спальню в какой-то совсем уже неприличный час, совершенно вымотанный и одеревенелый. И рухнул на кровать поверх покрывал, и так провалялся около часа, но потом замёрз, и надо было уже разжигать очаг. Он так и не уснул. И не знал, который час. Была только темнота, холод и он, несчастный. Мне нужно поговорить с ним — эта мысль пришла в отупевшее от пива сознание первой.  — Я так больше не могу. Нам нужно поговорить. Поскорее. Но мысль о том, что он появится у дверей Маэдроса расхристанным, пьяным, на грани безобразных рыданий, удержала на месте. Я его остров, его оазис, его крепость. Он так сказал. Я не могу взвалить на него своё бремя. Я обязан быть лучше. Даже если он больше и не способен доверять и любить, он всё ещё способен взять на себя что-то, чтоб уменьшить ношу другого, когда это нужно. Этому научило его Хелкараксэ. Немного протрезвев, Фингон решил пойти в купальни. Было всё ещё темно и холодно, и огонь ему не помог. Горячие ванны источали сильный аромат минеральных солей, помогавший очистить разум; Фингон погрузился в глубину бассейна. Косы его венком плыли вокруг головы, и сам он болтался, как поплавок, лишь кончиками пальцев ног касаясь плиточного пола. Он ощущал себя совсем невесомым; от высоких потолков не долетало никаких отголосков бесед или всплесков других купальщиков в этот час; была тишина. Он слегка запрокинул голову назад, и лишь лицо его колыхалось над водой. Перед глазами кружились стройные ряды аккуратно выложенной потолочной плитки, будто они и впрямь двигались. Определённо, то был традиционный нолдорский узор из переплетённых геометрических фигур разных оттенков зелёного и голубого, ромбы переходили в шестиугольники, образуя цветки с восемью лепестками. Эти проклятые восьмиконечные звёзды были повсюду, в форме звёзд, цветов, солнечных лучей. Фингон, конечно, не мог порицать Маэдроса за то, что тот окружил себя фамильными символами, но это было напоминанием о Клятве, и в сознании Фингона всегда сразу всплывали неприятные образы, напоминающие об Альквалондэ: кровь, стекающая по докам, кровь на его ладонях, кровь на плащах кузенов, с этой их восьмиконечной звездой. Звёзды были повсюду. Небольшое колебание воды заставило его поднять взгляд. У него появилась компания: советники Маэдроса Элиадис, Нотвен и Раэмбен; они ему улыбались и, кажется, не прочь были пообщаться. Он попытался спрятать раздражение. Фингон считал себя Нолдо до мозга костей… но предпочитал всё же подход к купанию Ваниар: для тех это было время спокойных раздумий и созерцания, а не приставания друг к другу с содержимым своей головы… но здесь была купальня Нолдор, так что Фингон вежливо улыбнулся в ответ. — Можем ли мы присоединиться к тебе, принц Фингон? — спросила Элиадис. — Не поздновато ли для купания? — отозвался Фингон, не заботясь о том, как нелепо звучат его слова, с учётом того, что он сам был тут. — Я люблю поздние часы. Раэмбен работал допоздна, а Нотвен наблюдала луну. — Присоединяйтесь, — вздохнул Фингон. Возникла пауза. Он посмотрел на каждого из них по очереди, но ничего не сказал. Если они хотели с ним поболтать, то им самим придётся завязывать беседу, ибо ему сказать было нечего. Поддерживать лёгкий ход беседы куда проще было рядом с Маэдросом: Фингон мог просто слушать и кивать… особенно беседуя с теми, кого не считал друзьями. С Раэмбеном он никогда особенно дел не имел. Тот относил себя к Дому Мириэль — и это был политический акт, отвергавший Королеву Индис и её наследников как незаконных. Фингон вообще не был уверен, что Раэмбен его узнал, а ведь их пути пересекались много веков назад во времена театрализованных представлений в Альквалондэ… но там костюм Фингона был достаточно ярким, чтоб отвлечь внимание от того, кто под ним прятался. И было очень интересно, что же говорят вокруг, не зная, что их слушает сам внук Королевы Индис. Теперь, прекрасно зная, кто перед ним, Раэмбен смотрел на него с очевидным уважением. Нотвен, в незамутнённом прошлом, была его сокурсницей и затем коллегой во многих проектах. Иногда они спорили, уже как эксперты, но всегда без оскорблений. И лишь в поздние годы в Амане они отдалились друг от друга: Нотвен всё больше и больше увлекалась риторикой Феанора. «Это будет зал Нолдор, созданный только Нолдор и по традиции Нолдор, без какого-либо влияния ваниарских подделок», — заявила она, захлопывая этюдник, когда Фингон наклонился, чтобы высказать своё мнение. Он тогда поднял голову, встревоженный этим внезапным предубеждением, — и лицо её было замкнутым и холодным. Сейчас она не только притворялась, что ничего такого не делала, но даже стремилась включать его идеи в свои проекты, будто это не она заявила ему тогда, что его ваниарская кровь делает его непригодным архитектором. И конечно, в купальне она обратилась к нему так, будто их лёгкая дружба всегда такой и была. Может, она и забыла. А может, надеялась, что Фингон забыл. Но он не забыл. Не то чтобы он собирался судить кого бы то ни было… но задумался. И переводил взгляд с одного на другого, стараясь не злиться. Из всей троицы лишь Элиадис не нанесла оскорблений ему или его семье и вдруг захотела стать с ним друзьями теперь, когда Феанор был мёртв, Маэдрос вернулся, и старые противоречия канули в небытие. А Фингон помнил её. Его воспоминания об Альквалондэ обычно были обрывочной дымкой — когда не атаковали его с кристальной ясностью — и он помнил её: пригнувшуюся, словно кошка, прямо за щитом Маэдроса, готовую, пользуясь своим маленьким ростом и длинным копьём, обрушиться на противника, чтоб защитить Маэдроса, даже когда тот защищал её. Они составляли превосходную команду убийц, целеустремлённую и смертоносную. Сожалела ли она о случившемся, или верные Феанора прославляли друг друга как героев на их пути через море? Или они провозглашали друг друга героями, чтоб убежать от своих сожалений? Хватит, Фингон, всё это бессмысленно!  — сказал он себе.  — Ты не можешь знать, что у кого на уме. И даже если б ты мог — не тебе их судить. С большим опозданием он понял, что трое нарушителей его спокойствия выжидательно улыбаются ему, будто он пропустил какой-то вопрос или реплику, требовавшую ответа. Слава Создателю, они не знают, что я два дня не спал. — Простите, — сказал он и потёр глаза. — Пару последних дней были очень… насыщенными. Боюсь, я был рассеян. — Я лишь поинтересовалась, пришёлся ли тебе Химринг по вкусу, — сказала Элиадис. — Да. Похоже, это хороший дом, — ответил он. Все трое кивнули в ответ. — Отчасти это благодаря тому, как ты всё спроектировал, — заметила Нотвен, и Фингону пришлось прикусить губу, чтоб удержаться от смеха. Ты же говорила мне, что я неподходящий архитектор, потому что моя бабушка из Ваниар,  — хотел сказать он, но просто вежливо улыбнулся ей и склонил голову. — Все Нолдор Белерианда в Изгнании вместе, — выговорил он вместо этого. — Несмотря на все наши разногласия. У неё хватила такта отвести взгляд. И наступила долгая пауза. Если они ожидали, что беседу поведёт он, то наверняка были разочарованы, потому что он едва мог найти силы оставаться дружелюбным. — У нас ещё не было случая поблагодарить тебя, — наконец проговорила Элиадис. — За что? — Я… ладно, все мы трое долгое время были близки с Маэдросом и очень рады видеть, как он счастлив. Ты делаешь его счастливым, — вдруг со всей откровенностью и прямотой заявила она. — Он прячется ото всех, когда ему плохо. Думаю, он не хочет, чтобы это задело кого-то ещё. Но ему это тяжело. — Повезло ему, что у него такие верные друзья, которые волнуются о его состоянии, — произнёс Фингон тоном наследного принца — просто не смог удержаться. Если вообще хотел удерживаться. Лёд, в нём заключенный, его защищал. Если он никого близко к себе не подпустит, то и предательство не сделает ему больно. Ты больше вообще не способен любить? Он закусил щёку изнутри. Прекрати опять петь эту песню. Не сейчас. Последовала еще одна долгая пауза. Чего они хотели от него? Ты герой для моего народа, сказал Маэдрос. Конечно, он говорил и об этой троице, но эта мысль, вместо того, чтоб утешить, лишь разозлила. Он не для них это делал. И не рассчитывал получить никакой выгоды от верных Маэдроса, когда брёл через пепел, и скалы, и горький воздух Ангбанда, мучимый голодом и жаждой, в бесцельном поиске и без надежды на успех. Или он найдёт Маэдроса, живым или мёртвым, или будет искать и искать, пока не найдёт обглоданные кости на мёртвой земле в тени гор. И даже если он нашёл бы Маэдроса, не ожидал он, что они смогут вернуться. В лучшем случае, полагал Фингон, он ляжет рядом с останками Маэдроса и уйдёт вслед за ним во тьму. После Льдов для него уже ничего не осталось, и, конечно, это было лучшее, на что любой из них мог надеяться. Какие у них ещё могли быть причины для таких попыток сблизиться с ним? Может быть, это Маэдрос велел им попытаться убедить его остаться? Ну нет, это была нелепая мысль: из всех братьев именно Маэдрос никогда не прибегал к таким методам. Как он сам говорил, он не его отец, и Фингон знал, что это правда. Маэдрос был добрым, бескорыстным и по-прежнему умудрялся верить в будущее, и напротив, скорее, попался бы в коварные игры других. Он, конечно, мог рассказать им о ссоре или о том, что просил Фингона переехать к нему. Фингон не был уверен, что они поняли бы причины его отказа. — Лучше я поднимусь в башню, — грустно произнёс Раэмбен, когда молчание себя исчерпало. — Мои коллеги с меня кожу сдерут заживо, если я не вернусь к работе. — Он подплыл к каменным ступеням и вылез из бассейна с преувеличенной неохотой. — Всё ещё следите за снегом? — Нотвен сочувственно сморщила нос. Фингон вздрогнул всем телом. — Да, в воздухе происходят очень интересные вещи, и Маэдрос ожидает от меня отчёта так скоро, как я смогу сделать прогноз. — Раэмбен театрально закутался в полотенце и возвёл очи горе. — Прощайте, сон и отдых, прощай, кофе теплее комнатной температуры. Интересно, мой муж вообще помнит, как я выгляжу? — Иди уже! Когда закончишь — придёшь и отметим! — Элиадис брызнула в него водой. — Вы ожидаете вскоре снегопад? — спросил Фингон, хоть до этого вроде бы и отказался общаться с ними. — Очень скоро и очень большой, — ответил Раэмбен, выжимая воду из своих серебристо-белых волос. — Не пора ли тогда готовиться к метели? — Фингон был очень близко знаком с тем, что может случиться, когда снежная буря приходит без предупреждения. Исчезают запасы еды. Животные. Эльфы, разъединённые друг с другом… их находят позже, замёрзшими. Огонь потух. Топливо уничтожено. Укрытия разрушены. Ряды живых поредели… — Ну, не то чтобы, — Раэмбен пожал плечами. — Мы тут привыкли к экстремальной погоде. Урожай уже собран, лишь некоторые поздно плодоносящие сады могут подмёрзнуть. Только и всего. Да и там не так много нужно сделать, только собрать готовое. Что может тот, кто не пересекал Льды, знать о выживании в лютый мороз,  — произнёс мерзкий голос в голове Фингона, ошмёток старого гнева, на смену которому давно пришла холодная обречённость.  — Вы переправились через море на краденых кораблях. Мы пережили десятилетия бесконечной зимы. Как ты можешь сказать мне, что знаешь, что это значит — «подготовиться»? Выливать всё это на Раэмбена было незачем, так что Фингон подавил эти мысли и заставил себя ответить разумно: — Ты помнишь, что я пересёк Хелкараксэ? — проговорил он. — Бури убивают. Особенно, как только начинаются. Я просто спросил, принимает ли ваш народ их всерьёз. — Конечно! Я могу показать тебе наши погодные планы… если захочешь. Фингон не откликнулся на его предложение. Он лишь погружался всё глубже и глубже в бассейн, пока вода не достигла подбородка… и опять замолчал. И Раэмбен покинул купальни, а затем и Элиадис и Нотвен за ним — Фингон продолжил сопротивляться общению. Сам он после их ухода остался в купальне, пытаясь не тревожиться о подступающей метели. Когда снегопады приходили в Хитлум, он всегда запирался у себя в спальне, завешивал шторами окна, разжигал камин и спал так долго, как только мог, в окружении своих кошек. Но всё это не могло до конца заглушить скрежет движущегося по морю льда или завываний северных ветров в ушах… или онемение и боль в обмороженных ладонях и ступнях. Ты не единственный прошёл через это,  — упрекнул внутренний голос.  — Все остальные живут себе дальше, так почему ты не можешь? Ответить на этот вопрос он не мог. Но горячая ванна ему помогла. Не то чтобы он не ожидал холодной зимы, когда соглашался остаться до весны в Химринге… Он был взрослым, за спиной были Льды, он знал, что должен владеть собой в любую погоду... Он принялся расплетать косы и мыть волосы по частям. Распущенные и расчёсанные, они падали до середины его бёдер, и хотя это всё могло занять целый день, он наслаждался этими простыми действиями и тем ощущением власти над телом, что они приносили. Когда он закончил, сквозь туманные оконные стёкла под потолком уже проникали рассветные лучи, и в купальню стали приходить всё новые посетители. Фингон завязал волосы высоко на макушке, вылез из бассейна и уселся перед одним из высоких зеркал по северной стене купальни. И принялся аккуратно расчёсывать бронзовым редкозубым гребнем свои тугие кудри, смазывая их маслом и заплетая. Этот гребень прислал ему Маэдрос. Он всегда присылал всякие штучки, обычно сопровождая записками: Подумал, тебе понравится. На твоих волосах хорошо будет смотреться. Увидел это и подумал о твоих глазах. Помнишь, ты говорил, что хочешь такой? Мастера гномов сказали, что это символ истинной любви. Я так расстроился, услышав, что старая сломалась, так что вот тебе новая, лучше… — Он так пытался меня подкупить? — пробормотал Фингон своему отражению. И яростно покачал головой и продолжил расчёсывать волосы. Нет, это было просто нелепо, Маэдрос всегда был таким: собирал всякие мелочи, словно сорока, только чтоб потом дарить их Фингону. Переутомление заставляло его подозревать во всём подвох. Только и всего. Он заплёл волосы в целый лес свободно висящих жгутов, перевитых золотыми лентами, закрепив каждый крошечными золотыми застёжками в виде дубовых листьев. И это заняло часы. Изредка кто-то здоровался с ним, но он только односложно отвечал и продолжал трудиться над волосами, освобождая сознание от всего, что не касалось приведения кос в состояние прямое и гладкое. Наконец он провёл ладонями по законченным косам, и, удовлетворившись сделанным, пошёл одеваться. Впереди был целый день, и ночь, и ещё, и ещё… и он их боялся. Он боялся даже пробовать искать себе занятия, спать... обретать здравый смысл, чтобы найти Маэдроса и поговорить с ним как взрослый. Он больше не мог. Оставшуюся часть дня он проработал с архитекторами Химринга, перемещаясь, рисуя, разговаривая, будто кто-то другой завладел его телом. Он слишком устал, чтобы прилагать усилия к чему-то. Когда солнце зашло, он вернулся в свои покои, разжёг огонь, переоделся в ночную рубашку и, наконец, провалился в сон.