Под взрывы

      Его вообще нечасто удавалось вывести из себя, но этот дебил превзошёл всех предыдущих.       — Я не буду помогать тебе. — Он устало потёр лоб.       — Почему?       Да бля…       Саске редко сквернословил. Обычно это происходило, когда указатель шкалы тупости Наруто превышал восемьдесят процентов, но это случалось крайне редко. Он думал, что от выходок Узумаки выработался иммунитет, однако этот дубина заставил его в этом усомниться.       — Повторяю ещё раз: ты идёшь на самоубийство, а я не хочу кончать так скоро, — Саске повёл плечами, обводя взглядом кирпичную стену. — Да и ладно, если бы жили в какой-нибудь глуши.       — Так вот именно! — не унимался Акира. — Проблему нужно пресекать на корню, там, откуда она полезла. Мы находимся в самом её эпицентре! Люди уже поняли что к чему, они готовы, нужен лишь лидер, который поведёт их.       — Да как же ты не можешь понять? — Саске заглянул ему прямо в глаза. — Тебя прибьют сразу же, как ты раскроешь рот. Это столица, Акира, здесь всё в их руках, и ты ничего не сможешь сделать. Особенно сейчас, когда всё и так накалено до предела.       Ему точно не подходило его имя¹. Ещё одно тупое предположение — и Саске пойдёт домой.       — Они не пойдут против целой толпы, — Акира победно улыбнулся, явно довольный своим контраргументом. — Они не станут убивать лидера, зная, что за ним стоит народ.       Они ясно показали всем отношение к ситуации хотя бы тем, что не стали комментировать немыслимое количество жертв, которое можно было бы значительно сократить, не закрывай они перед носами людей двери. Народ не успевал спрятаться.       Народ не знал, куда прятаться.       Власти, вместо того чтобы комментировать ситуацию, размусоливая одну и ту же тему каждый день, должны были давать людям чёткую инструкцию на случай угрозы. Как минимум обозначить все точки бункеров, складов, подвалов, пригодных для укрытия.       Но нет же: они решили кормить народ байками о труднодоступности страны и о её отдалённости от основных боевых действий.       — Нет, ну ты точно дебил, — выдохнул Саске и, развернувшись, направился к дому.       — Да пошёл ты к чёрту, Учиха! И без тебя разберусь! — крикнул ему вслед Акира, пнув ближайший камень.       Саске, продолжая путь, лишь поднял руку, слегка махнув кистью.

***

      Он проснулся от неприятных ощущений на сгибе локтя. Медленно повернул голову и приоткрыл глаз.       — О, очнулся наконец! — Молоденькая медсестра пыталась попасть канюлей в вену. — Да, вены у тебя, конечно… — Очередное болезненное ощущение. — Тонюсенькие. — Проведя катетер, она открыла брикету с физраствором, который моментально побежал по трубке, и Саске ощутил разливающийся по руке холодок. — Как ты себя чувствуешь? По шкале от одного до пяти.       Судя по тому, как драло горло при каждом глотке, напрягать голосовые связки точно не стоило. Саске перевёл взгляд на руку и вытянул четыре пальца.       — Отлично, твоя подруга ещё не пришла в себя, но ей и досталось сильнее. — Она прошлась взглядом от его макушки до ног, скрытых колючим одеялом.       Кстати о ней. При первой их встрече она показалась ему более… разумной. По чистой случайности Саске увидел единственную знакомую ему розовую макушку, торчащую из отвратительного зелёного шарфа, и теперь думал: а что, если б он просто прошёл мимо? Нет, если бы он вообще не проходил там.       Как и планировал.       — Лечащий врач подойдёт позже, расскажешь ему подробнее о самочувствии… — Она что-то продолжала говорить, но Саске не слушал.       Злость начинала закипать в воспалившихся миндалинах и поползла по горлу. Он злился не на девчонку. Саске всегда считал, что происходящее вокруг тебя — результат твоей деятельности. Он сам понёсся за этой полоумной, хотя прекрасно осознавал, что произойдёт. Сам решил продолжать её поиски, вместо того чтобы спасаться, когда услышал выстрел. И теперь он здесь.       Хер пойми где.       — Ах да, — медсестра выглянула из-за двери, за которой уже успела скрыться, — ужин в шесть.       Саске прикрыл глаза: радовало, что она хотя бы жива и его жертва не напрасна.       В это время в последней по коридору палате Сакура разразилась плачем. Напуганные воспалённые глаза, испещрённые сетью красных капилляров, пытались уловить хоть что-то вокруг.       Она не сразу поняла, что этот противный плач принадлежал ей. Организм пережил слишком большой стресс и при пробуждении запустил один из защитных механизмов. Она не сразу поняла, что лицо обхватили прохладные ладони, а большие пальцы смахнули слёзы.       — Сакура, сморкайся. — Нос зажали марлей, и она попыталась резко выдохнуть.       Тело пробило судорогой от жгучей боли в правом боку, витиеватыми змейками разбежавшейся до кончиков пальцев на ногах. Сакура начала задыхаться.       Она что-то хрипела, захлёбываясь слюной. Рваный кашель вызывал новые спазмы, когда мышцы груди сократились.       — Так, успокойся, Сакура! — Это была мама, но сквозь стоящие в глазах слёзы было видно лишь её размытый силуэт.       — Ма… ма. — Новый приступ кашля влёк замкнутый круг боли, который она была не в состоянии разомкнуть.       Напряжение в животе вызвало рвотный позыв, от чего Сакура повернула голову вбок, периодически раскрывая рот. Из-за подступившей желчи и надорванного от перенапряжения горла каждый вдох становился пыткой.       — Приходи в себя, всё в порядке! — Мебуки поднесла утку к её лицу, поглаживая по спине. — Вот, умница, дыши.       Пару раз сплюнув, Сакура вновь откинулась на подушку и прикрыла глаза. Слёзы стекали к вискам, скрывшись в волосах. От частого дыхания во рту пересохло, и она рефлекторно попыталась сглотнуть, сморщившись от боли в горле.       Мама протирала её нос, рот и подбородок, заправила выбившиеся из-под бинтов влажные волосы за уши.       — Мам, — она не узнала свой хриплый голос, — мне очень больно.       — Знаю, милая, не напрягайся.       Сакура не могла видеть, с каким отчаянием на неё смотрела мать.       Когда Мебуки впервые увидела дочь — грязную, с разодранной одеждой, с запёкшейся кровью на лице и опухшей, посиневшей кистью левой руки, — она не смогла сдержать слёз.       Её доченька… Как она хотела, чтобы все страдания Сакуры перешли к ней! Для матери нет боли сильнее, чем наблюдать за муками ребёнка.       Сакура пролежала без сознания около суток, за это время её успели вымыть, обработать открытые раны и зафиксировать переломанные пальцы гипсом, который обхватывал кисть.       Когда дочь задремала, Мебуки вышла из палаты, чтобы сказать дежурной медсестре о пробуждении Сакуры. В коридоре стоял затхлый запах формалина и немытых тел. Подойдя к стойке, она с облегчением произнесла:       — Очнулась.       — Ой, как замечательно! — искренне порадовалась медсестра, что-то заканчивая писать.       Надпись на бейдже гласила, что её звали Юко.       — Я буквально минут двадцать назад вышла из палаты парня, которого привезли вместе с Сакурой. Он тоже пришёл в себя. — Она привстала и принялась собирать документы в объёмную стопку. — Сейчас я её осмотрю. Не спрашивали, как она себя чувствует?       Мебуки неопределённо повела плечами:       — Она проснулась вся в слезах и долго не могла успокоиться. Сейчас задремала. Но сказала, что ей больно.       — Ну ничего, организм избавляется от накопившегося стресса, это нормально. — Юко нацепила на шею стетоскоп и пошла к палате Сакуры. — Тот мальчик, например, вообще абстрагировался от внешнего мира и, я уверена, прослушал всё, что я ему сказала. Нужно будет зайти к нему позже, — уже будто для себя добавила она и вошла к Сакуре.       Это была стандартная палата: две койки с перекладинами над ними, за которые можно держаться при подъёме, по тумбочке, большое окно, шкаф и раковина возле выхода.       — Солнышко, просыпайся. — Прохладная ладонь легла ей на лоб, и Сакура приоткрыла глаза.       — Ну, ты не горячая, это уже радует, — Юко что-то пометила себе в блокноте. — Как ты себя чувствуешь? По шкале от одного до пяти.       — Два, — прохрипела Сакура и, поморщившись, добавила: — С половиной.       — Ну, это целая половина! Сейчас я вколю тебе обезболивающее — и тебе полегчает. А пока что давай-ка я тебя послушаю. Ты позволишь? — Юко взглянула Сакуре в глаза.       Она слабо кивнула.       — Отлично! Давай, я буду очень аккуратно. — Она приспустила одеяло, и только когда по телу пробежался холодок, Сакура поняла, что обнажена.       Она судорожно выдохнула, превозмогая стыд и успокаивая себя тем, что сейчас её осматривала медсестра, которая каждый день видела десятки голых тел.       Мебуки отвернулась, не в силах смотреть на открывшуюся картину: синюшного оттенка гематома протянулась по всему правому боку, от середины бедра до основания правой груди, руки и ноги в синяках разных размеров, на коленях и локтях раны обклеены медицинскими толстыми пластырями.       — Давай, максимально глубокий вдох, насколько сможешь. — По телу побежали мурашки от прикосновения холодного железа. — И выдох. Ещё раз, Сакура.       — Ну что? — не выдержала Мебуки.       — Дыхание чистое. — Юко вытащила оливы из ушей. — Отсутствие температуры говорит как минимум о том, что воспаления нет. Но меня беспокоит, что гематома разрослась до груди… Как бы не отбила. — Она аккуратно прощупала от подмышки до соска, спрашивая об ощущениях.       — Ничего не болит.       — Хорошо, — Юко выпрямилась. — Думаю, всё же гематома так протянулась от рёбер, но врач потом осмотрит ещё раз.       Она потянулась за приготовленным на тумбочке шприцем, лёгким постукиванием пальцев «прогнала» воздух и, натерев бедро смоченной спиртом ваткой, вколола содержимое.       — Сейчас опять захочешь спать, я загляну к тебе позже, — Юко ободряюще улыбнулась, поправляя одеяло, и покинула палату.       Побледневшая Мебуки о чём-то думала.       Вот уже четвёртый день пребывая здесь, Сакура заметила одну закономерность: господин Сугимото, её лечащий врач, мужчина с добротными усами, которые ну совершенно не сочетались с большими, безгранично добрыми глазами с ночным небосводом внутри, при каждой их встрече выглядел всё болезненнее. Он таял на глазах: горбился, скукоживался, его голос становился тише.       Здесь она была изолирована от внешнего мира, и если б не молодые медсёстры, с которыми Сакура часто болтала о том, что происходит за стенами, либо на процедурах, либо перед отбоем, она бы, наверное, сошла с ума от неведения.       От Юко она узнала ужасную новость, которая уже разлетелась по всему отделению: старшего сына Сугимото затоптали заживо в очередной толкучке бастующих. Беспорядки продолжались, и новые пострадавшие прибывали сюда почти каждый день. Сакура даже как-то подумала, что город разрушат не злые дяди в военной форме, а, скорее, его жители.       — Это хоть как-то помогает ему отвлечься, — однажды тихо проговорила Юко, обрабатывая рану на голове Сакуры. — Но за три года моей работы здесь я впервые вижу его таким… Ой, сильно больно? — Она отпрянула с пинцетом в руке, когда Сакура болезненно зашипела. — Я что-то передержала…       — Почему он не возьмёт отгул? Хотя бы на пару дней?       Та улыбнулась, вновь смачивая кусочек ваты.       — Он не может оставить больных.       Тогда Сакура поняла, что смерть бывала разной: она либо забирала тебя всего сразу и ты даже не успевал что-либо понять, либо — частями, делая тебя полуживым трупом. Для себя она твёрдо решила, что первый вариант куда благоприятнее.       Сакура поняла ещё кое-что.       Она слишком рано начала выбирать.

***

      — Ну, как ваше самочувствие сегодня? — Господин Сугимото что-то записывал в тетрадь, перед тем как поднять взгляд воспалённых глаз на неё; звёзды на его небосводе погасли, забирая былой блеск.       На автомате проговариваемая фраза, с которой начиналось каждое утро Сакуры.       — А как ваше? — почти прошептала она, теребя край одеяла здоровой рукой.        За эти несколько дней он ужасно постарел.       — Признаться, бывало и лучше, — он вновь что-то записал, — но после утреннего обхода у меня всегда поднимается настроение: отёк у вас на лбу, например, почти сошёл — меня не может это не радовать! — Он с деланым воодушевлением встал со стула и подошёл к кровати. — Вы позволите?       Сакура молча приподняла сорочку здоровой рукой, открывая его взору гематому с желтоватыми пятнами в районе правых рёбер, переходящую на грудь. Когда она была страшного вишнёвого оттенка, одна из медсестёр пошутила, что у Сакуры космос под одеждой.       — Ну вот, теперь моё настроение можно назвать приподнятым, — господин Сугимото улыбнулся, от чего его усы комично дёрнулись. — Вы уже позавтракали?       — Да. — Сакура быстро опустила лёгкую ткань. — Скажите… как Саске?       Это была ещё одна проговариваемая на автомате фраза, только теперь уже ею.       — А, с вашим другом всё в порядке, — как и всегда, ответил тот. — Просто ему нужно немного больше времени — он был сильно истощён по прибытии сюда. И что-то мне подсказывает, что это началось задолго до того ужасного инцидента.       — Я уже могу навестить его?       Саске не появлялся ни на завтраке, ни на обеде, ни даже на ужине. Видимо, он вообще не выходил из палаты. Сакура хотела поблагодарить его с самого первого дня, как они оказались здесь, но ей не позволяли. Мать каждый день обвиняла её в невежестве и минимум пять раз называла Саске лучшими эпитетами, которые только могли быть, причём каждый раз новыми.       Вообще-то я твоя дочь, а не он.       Каждый раз Сакура бубнила себе под нос, что не такой он уж и замечательный, — вспоминая, как он ещё при первой встрече выбесил её.       Высокомерный, но красивый, зараза.       — Я думаю, что уже можно, но, — господин Сугимото пригрозил пальцем, — только не на сонном часу.       — Хорошо, спасибо, — Сакура не смогла скрыть улыбки.       Перед тем как покинуть палату, он спросил:       — Ваша мать сегодня придёт?       — Она говорила, что забежит на пару минут на обеде. А что? Что-то нужно передать?       — Нет, ничего не нужно, просто у вашей матери замечательные вагаси, — он хитро улыбнулся, а затем поспешил пояснить: — Она всегда угощает ими персонал. А теперь отдыхайте. — И скрылся за дверью.       Сакура нервничала.       Да, она как можно скорее хотела увидеть Саске и за это время продумала несколько версий их встречи. Самой благоприятной из них была та, в которой Сакура быстро благодарила его, а он отвечал ей какой-нибудь колкостью, — на этой ноте они распрощаются и никогда больше друг друга не увидят.       И Сакура не знала, рада этому или нет.