Записки сумасшедшего

Если бы Веронику спросили, в чем главное различие между Россией и Италией, то она не задумываясь бы ответила, что в Италии теплее и ругательства на стенах написаны на итальянском. В остальном — ничего такого, чего нельзя найти в России. Да даже люди почти такие же — может, чуть приветливее и открытее. В конце концов, не зря русских называли трагичными итальянцами, а итальянцев — жизнерадостными русскими. А еще — в Россию возвращаться Вероника боялась. Здесь, в Италии, она жила уже девять лет и была более, чем довольна своей жизнью. У неё был свой цветочный магазин, существующий скорее для того, чтобы Нике было, чем себя занять, чем для прибыли; у нее был муж — мечта любой женщины: красивый, богатый и любящий; у нее была чудесная дочь: удивительно похожая на неё саму, только с вьющимися, как у отца, волосами, умная не по годам, талантливая, немного шаловливая и непослушная, как, впрочем, все дети, но в целом — о лучшем ребенке и мечтать нельзя. Она была счастлива здесь, в солнечном Палермо, но в последнее время, по мере того, как росла ее дочь, все больше и больше чувствовала свою вину за это счастье. Еще больше это чувство обострилось теперь, когда она узнала, что умер ее отец, с которым она не общалась 11 лет. Ни разу не позвонила, ни разу не подумала написать письмо, даже наоборот — пресекала любую возможность того, чтобы отец узнал о ней хоть что-нибудь. Хотя, впрочем, отец и сам не старался разузнать о жизни дочери. Он сразу понял, что та решила оборвать все связи с семьей и начать всё с чистого листа в другой стране. Он не попытался найти ее даже перед своей смертью, хотя сейчас и напрягаться-то было не надо — Вероника почти не скрывалась. Но он этого не сделал. И было в этом что-то такое, говорящее «Как хочешь. Если мы тебе не нужны, то и ты не нужна нам тоже». С тех пор, как Вероника узнала эту новость, прошел почти год, но она до сих пор не могла успокоиться. В последнее время ей даже начали сниться кошмары, заставлявшие ее просыпаться в слезах среди ночи и пугать этим мужа, а больным отрешенным взглядом — еще и дочь. Сон был всегда один и тот же — маленький мальчик, не больше четырех лет, стоял в прихожей небольшой квартирки, грустно смотрел на нее и спрашивал: — Когда ты вернешься? — Скоро. Скоро вернусь, — отвечала она ему, фальшиво улыбаясь. Мальчик серьезно кивал и махал ей рукой. — Я буду скучать, — говорил он, словно не верил. Он был умным. Он знал, что с забитой вещами спортивной сумкой не ходят в магазин, но не спрашивал ничего. Это было так странно и непривычно. Обычно он был мастером по части вопросов — глупых и не очень. — Я тоже, милый, — отвечала Ника, а, закрывая за собой дверь, слышала голос отца из комнаты: — Не вернется. Придется теперь вдвоем нам с тобой жить. Это было воспоминание. Практически стёршееся, забытое, забитое новыми заботами, новой жизнью, новым счастьем. Теперь снова всплывающее во снах и наяву, такое четкое, словно это было не то, что вчера — пару часов назад. Но на этом сон не заканчивался. Закрыв за собой дверь квартиры, Вероника оказывалась почему-то не в подъезде, а в какой-то жуткой комнате с обшарпанными стенами, старыми кроватями, скрипящими полами, окнами, из которых сквозило, и общей унылой атмосферой. Откуда-то было ясно, что это — детдом. На одной из кроватей сидел всё тот же маленький мальчик и холодно смотрел на Нику. — Детские дома сто процентов работают на тюрьму, — повторял он слова, сказанные когда-то акушеркой в роддоме. — Хотя грудничка может быть кто-то и возьмет. Что ж ты, дура, сдаёшься сразу? Надо было тогда аборт делать. А теперь уж борись, или хотя бы родственники пусть растят. Ника испуганно молчала, а мальчик совсем не по-детски усмехался. — Ты мерзкая дрянь, — говорил мальчик. — Бросила меня, а теперь у тебя хорошая жизнь. Чем эта твоя дочка лучше меня? Почему она получает любую игрушку, которую захочет, а я должен теперь всю жизнь бороться с клеймом? ПОЧЕМУ? Он кричал, а Ника всё еще не могла пошевелиться. — Или, может быть, ты её тоже не любишь? Конечно, лицемерная сука, ты любишь только себя! Никогда никого не слушаешь! Только почему все остальные должны из-за этого страдать? Ненавижу тебя! — Подожди! Я… — Что ты? ЧТО? Исправишь всё? Ну конечно, давай. Расскажи своему муженьку — я залетела в шестнадцать от какого-то мудака, а потом бросила ребенка и сбежала от него в Америку! Посмотрим, как он в тебе разочаруется! Я прямо-таки хочу это видеть! Ника в нерешительности замирала. Где-то на этом моменте она начинала плакать. — Что, не хочешь лишаться своего блядского счастья? Ну и прекрасно! Забудь обо мне! Лиши меня будущего окончательно! Ничто ведь не помешало тебе бросить меня, так забудь обо мне насовсем, позволь мне сгнить на социальном дне, а сама со спокойной душой живи в своем шикарном особняке. Мамочка. — НЕТ! — вместе с этим криком Вероника просыпалась. Которую уже ночь подряд она нормально не спала? Сколько это уже длится? Неделю? Две? И сколько продлится еще? — Слушай, может, я могу помочь? — спрашивал муж. — Может, к врачу сходишь? — Не надо, — испуганно мотала головой Ника. Но с каждым днем это становилось всё невыносимее. Муж и дочь становились всё обеспокоеннее. Первый, кажется, стал спать еще меньше, чем сама Вероника, карауля ее кошмары. — А кто такой Юра? — спросил он недавно. — Что? О чем ты? — дернулась тогда Ника. — Ты во сне постоянно бормочешь — Юра, Юрочка, — сказал мужчина, рассеянно глядя в чашку с кофе. Ника только задушенно промолчала, снова закусив и так изрядно побитые губы. Муж понимающе вздохнул, решив не заставлять любимую отвечать. — Расскажешь, когда будешь готова. В тот момент Вероника подумала, что не расскажет никогда. На следующий день решила, что, может быть, немного погодя. Еще через день начала набираться храбрости. А сегодня, проснувшись с очередным криком, не сдерживая слез, прижалась к нему и как в бреду зачастила: — Дино, ты же можешь найти человека, найди мне его, найди, найди… Юрий Николаевич Плисецкий… — всхлип, — Первого марта… — всхлип, — Года рождения… — всхлип. — Найди, пожалуйста, Дино, найди его. — Найду, найду, — обещал тот, не требуя объяснений.

***

Вид обнимающихся Виктора и Кацуки вызывал даже какое-то умиротворение. Пусть хоть трахаются прямо здесь, думалось Юре, лишь бы не начали снова разводить гейскую драму и кидаться тарелками. От этого всего страдала не только посуда, но и окружающие, в первую очередь, сам Юра. Так что пусть что хотят делают, только бы не ссорились больше. Ну, пожалуй, не прямо совсем-совсем что хотят. — Может, вы пойдете праздновать свой ебучий валентинов день куда-нибудь в другое место, а? — недовольно бурчал он. Виктор бросил в него охапку бумажных розовых сердечек, которые немедленно запутались в волосах Плисецкого и решили поселиться там навсегда. — В нашей ужасной стране нельзя двум мужикам даже за ручки на улице держаться, — сообщил Виктор. — Так что сам вали отсюда, если тебе так надо. Иди к Отабеку сходи, он будет рад тебя видеть в этот светлый праздник, хехе… — Ты дебил, что ли? Мы… — Ага, да, — ухмыльнулся Витя. — Слышишь, Юри? Они просто друзья! И пылающие взгляды, которые они друг в друга кидают — сугубо дружеские! — Я, между прочим, не гей! — злобно воскликнул Юра. — Натуральный блондин, на всю страну такой один, — поддразнил Никифоров, заставив подростка сжать кулаки, зарычать и свалить в сторону прихожей. — Всё, идите нахуй, я гулять! — крикнул он в ответ. — Ты помнишь, как до Отабека дойти? Может тебе такси?.. Ответом послужил хлопок входной двери. Плисецкий мог вытерпеть всё, но 14 февраля он терпеть не хотел. Его, в общем-то, этот праздник бесил всегда, в основном из-за кучи бесполезных картонных сердечек, что сваливалась на него в этот день, да и просто из-за общего внезапного сумасшествия на тему любви. Юрию любовь была по боку, по крайней мере — прямо сейчас. В этом году он узнал о замечательной японской традиции — девушки дарили своим дорогим мужчинам праздничный шоколад, который традиционно готовили самостоятельно, но могли, в принципе, и купить в магазине. Шоколад перепадал не только тому, кто нравился той или иной девушке, но и ее друзьям и родственникам. Отличная традиция, ничего не скажешь. Куда лучше тупых открыток. И Юри, конечно же, взялся варить шоколад. Плисецкий даже было обрадовался, но не тут-то было — Виктор заявил, что весь приготовленный Кацуки шоколад только для него одного, а Юрке он может дать денег, чтобы тот пошел в магазин и купил себе сникерс. Юрий поворчал, но от халявных денег отказываться не стал. Тем более, что Виктор щедро наградил его суммой, которой хватит сникерсов на сто, а то и больше. Обломавшись с шоколадом, Юра обнаружил, что Виктор еще и притащил откуда-то мешок с бумажными сердечками и начал разбрасывать их по дому. Сказал, романтично. Судя по всему, дальше по сценарию шло кино, алкоголь, свечи и вся прочая атрибутика. Плисецкий искренне считал, что это фу, и пытался выпроводить голубков, но в итоге выпроводили его самого. Ну и ладно. Зато у него есть пять тыщ и Отабек. Мыкаться на улице не хотелось, так что отправиться к Алтыну казалось и впрямь не такой плохой идеей. Вряд ли он занят чем-то серьезным сейчас — в самом деле, чем заниматься человеку, который ни с кем не встречается, 14 февраля в воскресенье? Поэтому можно смело идти к нему! Ну, пожалуй, сначала все же следует спросить. «Ты не занят? Меня из голубятни выгнали», — написал смс Юра, продолжая медленно, но верно двигаться в сторону дома Бека. Даже если друг окажется занят, можно просто пройти мимо, продолжить гулять куда-нибудь еще, а если нет — то Юра уже тут как тут. Обычно Россию в феврале знатно морозило, но не сегодня. Школьники перестали уже и надеяться на отмену занятий и уж совсем никак им не светил карантин. Радовались отсутствию заморозков только старшеклассники, потому что отменяли обычно с первого по девятый, а несчастным десятым и одиннадцатым классам приходилось переть в школу по морозу, проклиная все на свете. Но сегодня было довольно тепло. Достаточно, чтобы даже не надевать капюшон — шапки Юра в принципе не любил. Впрочем, то тут, то там, попадались люди, замотанные по самые уши, несмотря на щадящие минус семь. Вон как та парочка впереди, например. Отвлекшись на пришедшую смс, Юрий случайно задел плечом женщину, но тут же извинился, даже не взглянув на нее, и спокойно продолжил путь. — Подожди! — окликнул его мужчина. В голосе чувствовался акцент, хотя и не слишком явный. Туристы, что ли? Проблем Плисецкому не хотелось. — Чё надо? — мрачно обернулся он. — Я же извинился. Хотя Дино и был взрослым мужчиной, а кроме того боссом одной из самых влиятельных мафиозных семей и учителем Хибари Кёи, от взгляда Плисецкого он вздрогнул. Жуткий, в самом деле, паренек. В том, что это именно Юрий Плисецкий, Дино не сомневался. Парнишка идеально соответствовал предоставленной фотографии и, к тому же, был похож на стоящую рядом Веронику. Перепутать было сложно. — Это ты — Юрий Плисецкий, правильно? — осторожно спросил Дино, надеясь не спровоцировать драку. Уж очень сильно пацан напоминал ему бывшего ученика, который от одного неосторожного слова рвался устраивать «камикорос». — Ну я, — с вызовом ответил Юра, оценивающего глядя на него. — А кто спрашивает? — Я Дино Каваллоне, — представился он, протягивая подростку руку, но тот лишь подозрительно посмотрел на неё и даже не шевельнулся. Руку пришлось неловко опустить. — Какой еще Дино Каваллоне? — Не важно, — вдруг решительно вмешалась Вероника. — Юра, ты помнишь меня? Плисецкий опустил взгляд на спутницу Дино и окинул её равнодушным взглядом, после чего уткнулся в телефон и принялся что-то печатать. — Извините, но впервые вижу. Вероника болезненно поджала губы. Не помнит. Разумеется. Она видела его в последний раз четырехлетним ребенком. Если подумать, сколько людей могут вспомнить, что происходило с ними в четыре года? Да и даже если отец показывал внуку фотографии его матери, вряд ли она соответствовала им сейчас. И уж точно сложно поверить в то, что можно вот так идти по улице и встретить давно пропавшего из твоей жизни человека. — Я…Юра, я… Меня зовут Вероника… — произнесла она, не сводя взгляда с сына. Ей отрадно было видеть, что тот выглядит вполне благополучно, хотя взгляд и был в самом деле пугающим — весь в деда. — Ну я вас поздравляю, — непонимающе поднял бровь парень. — Что вам все-таки от меня нужно? — Я твоя мать, Юра, — дрожащим голосом произнесла Вероника и вместе с мужем боязливо уставилась на подростка, ожидая его реакции. Они ждали, что тот начнет кричать, разозлится, будет обвинять ее во всех смертных грехах. Он имел на это право и они были к этому готовы. Вместо этого Плисецкий резко выдохнул, крепче сжал телефон в руке, нахмурился, поджал губы — совсем как Вероника только что. И выплюнул: — У меня нет матери. До свидания, — после чего просто развернулся и ушёл, оставив чету Каваллоне разбито стоять посреди улицы.