pow pow

Тэхён глушит динамик своим смехом, и Юнги очень жалеет, что того сейчас нет рядом с ним, в этой комнате. Тогда Юнги мог бы заткнуть его рот огромным двойным чизбургером, едва помещающимся в руку, от которого Тэхёна так дико тащит, что он точно замолчал бы и начал его жевать, даже не заметив шелестящую бумажную обёртку. Тэхён всё продолжает ржать, а у Юнги от этого, кажется, барабанные перепонки разбухают, готовые вот-вот порваться. Он психованным жестом сдвигает наушники в сторону, чтобы слушать только одним ухом, и прихлёбывает кофе. - Заткнись, ты же в засаде сидишь. - Хён, да ты бы их видел! Они нихрена не замечают, я вообще не понимаю, зачем мы ныкаемся в кустах, как спецназовцы. Может, в следующий раз нам стоит разрисовать лица под камуфляж? Он снова ржёт, у Юнги перед глазами маячат точки от раздражения, но, на самом деле, он даже рад. Юнги помнит Тэхёна забившимся в угол пиздюком с длиннющими руками и нелепо широкими ладонями, помнит, как тот плакал и поджимал свои широкие мягкие губы, зажёвывал их зубами. Джин притащил Тэхёна, когда тому было лет шестнадцать. Они с Намджуном тогда пришли вместе, а за их спинами вяло тащилось что-то очень грустное, взлохмаченное и совершенно точно не от мира сего. Тэхён был похож на того, кому уже никогда не стать целым, он весь был словно разбитая ваза, на осколках которой потоптались, а потом ещё и придавили сверху чем-то тяжёлым: весь внутренний мир Тэхёна – одна фарфоровая крошка, пылью лежащая на полу. Юнги тогда даже приближаться к нему не хотелось, и он до сих пор не осознал, почему именно. (у них с Тэхёном, наверное, гораздо больше общего, чем хотелось бы Юнги) Вечером Намджун швырнул Юнги на стол тонкую папку с прозрачной обложкой, через которую виднелась фотография Тэхёна. - Ким Тэхён. Тысяча девятьсот девяносто пятый. Дэгу, - Юнги повернул голову и посмотрел на Намджуна. – Пиздец, конечно. Не знаю, где хён вас вот таких находит. Юнги усмехнулся. - Что, тоже сбежал из дома в армию? Юнги бы в тот момент мог даже хохотнуть, потому что вслух это, правда, звучало глуповато, но у него не получилось. Капельница больно впивалась в руку, и каждое движение, особенно то, от которого напрягался живот, отдавалось в теле маленькой осколочной гранатой. Намджун присел на край стола, не вытаскивая руку из кармана – такой смешной, щекастый, совсем ещё подросток. Ему тогда было около семнадцати, но мозгов – хоть убавляй. Намджун воротил какие-то дела, но Юнги особо не было до этого дела, потому что в Намджуне он нашёл всё то, что даже никогда не пытался искать. Намджун одним своим появлением дал Юнги какой-то странный непонятный смысл, скрытый от него самого. «Позволь быть с тобой, думаю, мы сработаемся» Юнги бы не сказал, что он именно этого ждал всю жизнь, но было в Намджуне что-то такое, от чего хотелось за ним идти, прислушиваться, поддерживать. Хотелось позволить ему командовать собой и вверить ему в руки жизнь, помочь достичь чего бы то ни было. Юнги по натуре своей солдат, возможно, поэтому и сбежал не к друзьям и не в приют для бездомных, а в чёртову армию. Юнги не любит ответственность и последствия, он бежит от этого всего даже сейчас, пассивно и осторожно огибает это всё, подчиняясь кому-то другому, живя по принципу «сказали – сделал». Осторожность само по себе качество очень пассивное, эдакий благородный отказ от риска, от динамики и от тяжести бремени последствий. Это проще и даже деликатнее в каком-то смысле – называть свой страх и нежелание брать ответственность осторожностью. Юнги еле разлепил опухшие глаза и заставил мозг работать: он к тому времени разлагался на больничной койке уже около полугода и чувствовал себя ни живым ни мёртвым. Намджун сиял в белом больничном свете, весь из себя нелепый и очень, очень идиотский (в какой-то тинейджерской мешковатой одежде и кепке), а за спиной у него стоял Джин, огромный и широкоплечий, тогда он был выше Намджуна даже несмотря на то, что стоял позади. На Джине было тоже что-то дурацкое, кажется, разорванные джинсы и мягкая даже на вид розовая худи, лицо у него было мягким тоже, и Юнги сначала показалось, что ему снится какая-то заезженная сцена из дорамы. Юнги до сих пор уверен, что ему от Намджуна не нужны никакие объяснения, не нужно обоснование его поступков и просьб (не приказов), ничего не нужно, кроме того, чтобы быть под ореолом его дикого харизматичного сияния. - Я имел в виду не дурацкий пиздец, а такой, как в киношках. Родители умерли, когда ему было шесть, а в пятнадцать он вспорол живот старшему брату розочкой от бутылки за то, что тот напивался до беспамятства и избивал их с сестрой, - Намджун усмехается по-тёмному. – Ну, как тебе? Ему дали больше двадцати лет, но Джин-хён как-то узнал об этом и вытащил мальчишку. Сестра ещё несовершеннолетняя, его отправили в интернат, а эта дурочка спрыгнула с моста. Он отправил шестерых детей, которые с ним жили в одной комнате, в больницу. У некоторых увечья на всю жизнь останутся. Забавный паренёк? - Вы сюда маньяка малолетнего притащили? - О, ну ты только при хёне так не говори, ладно? – он посмеялся грубо и негромко и ушёл. Юнги не прикасался к папке с делом Тэхёна ещё несколько дней. Хосока тогда не было, он уже вовсю гонял на задания, а Юнги дистанционно учился под каким-то вымышленным старпёрским именем. Тэхён вообще не отходил от Джина, казалось, даже в туалет ходил с ним, а по ночам орал во всю глотку от кошмаров, и наутро его глаза были красными и распухшими. Тэхён был уродливым от своих душевных увечий, весь морально покрытый жирными тёмно-розовыми рубцами, и казалось, что ему ничто и никто не сможет помочь. Эта мысль крошится в голове Юнги от тихого смеха Чонгука – Юнги смотрит на приближающуюся точку на карте, и думает, что с этим дерьмом стоит разобраться Хосоку. - Тэхён, прикрываешь Хосока. Чонгук оказывает поддержку. - Хён! - Поддержку. - Хён, я в норме. - Да, конечно, ты в норме. И ты оказываешь поддержку. - Этот всего лишь ца- - Чонгук. Поддержка. Чонгук фыркает громко – специально – в динамик, и Юнги усмехается. Конечно, с Чонгуком всё в порядке, и Юнги в курсе, что это была пусть и глубокая, но всё-таки царапина, но Чонгук ещё не оклемался толком. Он мелкий и дурной, импульсивный, а Тэхён – сумасбродный идиот, и вдвоём они – парочка хуже некуда. Чонгук думает, что ему море по колено, если Тэхён рядом, думает, что мир – всего лишь маленький шарик, который он может катать в ладони, как ему вздумается. Но правда в том, что это мир вертел каждого из них на огромном хуе, и Чонгуку этого не понять не потому, что он глупый, а просто из-за возраста (ну и немного из-за Тэхёна, которого уже ничто не исправит). Юнги скачет в мыслях по их ухмыляющимся дерзким лицам, – Намджун, Хосок, Тэхён, Чонгук, – вспоминает иногда то, как у самого лицо чуть ли не трескается, и то иррациональное чувство, похожее на то, что Чонгук чувствует рядом с Тэхёном, которое Юнги давно перерос и вроде как осадил в себе, продолжающее накрывать его редкими волнами, когда они все вместе собираются за бутылкой пива или для разработки плана. Юнги вспоминает мягкое задумчивое лицо Джина, который кидается в них дурацкими каламбурами, от которых, наверное, его прадед в могиле переворачивается, сжимая между губ край карандаша и елозя кривыми гибкими пальцами по карте, или который швыряется в них стрёмно составленными отчётами, проглатывая ироничное «мы же, блять, не в офисе работаем, кому вообще нужен отчёт, если суть нашей работы в том, что предмет, по которому он должен быть составлен, отправляется на тот свет?», а через пару минут возвращаясь с чем-нибудь типа «ты, конченый мудила, имей уважение к тому, что делаешь, предмет этого отчёта – не то, что ты снёс кому-то его чёртову башку, а в том, как ты это сделал». Джин серьёзный, у него даже каламбуры несмешные, задрот хренов (у Юнги за всю жизнь не было хёна лучше). Ещё он вспоминает Чимина. Просто из-за того, что их тут всего несколько человек, в такой маленькой компании сложно не обращать внимание на одного человека. Чимин интересный, он может показаться сложным – весь из себя тихий, озлобленный на мир комок в чёрном балахоне – но на самом деле он простой и настолько избитый жизнью, что у Юнги сердце удар пропускает. Юнги не знает, замечает ли ещё кто-то, кроме него, что Чимин озлоблен не на мир, а только на себя, и тихий он потому, что, вероятно, почти мёртв внутри. Маленький, ненавидящий самого себя Чимин. Иногда Юнги кажется, что он должен что-то с этим сделать, но он убеждён, что есть проблемы, с которыми человек может справиться только самостоятельно. Чимину следует перестать быть тряпкой и выжечь ненависть к самому себе из своего тела, вывести её из своей головы, как выводят пятна с белых ковров. В последнее время Юнги упирается в мысли о Чимине, как во что-то неизбежное – вот и сейчас в голове зудит настолько, что хочется вскрыть себе череп. Кажется, Намджун вляпался в какое-то крупное дерьмо, поэтому в последнее время они работают на износ: Чимин, например, вообще только переодеться и пару часов поспать сюда приходит. Юнги переключает канал, слыша в динамике, что Хосок уже подошёл, проверяет ещё раз время, запускает фильтр камер и надевает другой наушник. У Чимина всегда тихо, не считая каждого его десятого вдоха-выдоха, которые получаются глубже и чуть громче. - Эй. - Отвлекаешь, - Чимин говорит медленно и очень тихо, будто боясь спугнуть, и слова его стелются чем-то липким и сладким по динамику. - Тебе ещё ждать не меньше получаса, не ври. - Скучно? - Решил проверить, не сдох ли ты, - Юнги тоже говорит тихо, не пытаясь переорать вечный ржач Тэхёна, и у него, наконец, перестаёт гудеть голова. - Я не умру. - Знаешь, кто умирает самым первым? - Тот, кто говорит, что не умрёт? Юнги слышит в его голосе ухмылку и, кажется, у него начинают потрясываться руки (возможно, ему лучше перестать так налегать на кофе). - Тот, кто на самом деле думает, что не умрёт… Цель. Четыреста пятьдесят метров на девять часов. Единственное, что Юнги слышит после этого – тихий звон металла (возможно, Чимин переставляет винтовку или меняет прицел). Сука, думает Юнги. Если что-то однажды пошло наперекосяк, то, скорее всего, дело накроется. Его начинает мутить от гадкого чувства тревоги. Раз. Когда Юнги собирается продолжить, сказав что-то глупое, совершенно ему неподходящее и не особо контролируемое, его прерывает второй выстрел. Чимин никогда не промахивается. Юнги резко переводит взгляд на карту – и там творится какой-то пиздец. - Нашли, - это единственное, что выдыхает Чимин, проваливаясь в мешанину звуков тяжёлого дыхания и выстрелов. Юнги смотрит на карту и выводит на большой экран изображения с ближайших камер. Конечно, он не видит Чимина – тот всегда так прячется, что отследить можно только по жучку – но зато он видит два тонированных внедорожника, и это вообще ни разу не круто. Он автоматически отслеживает передвижения группы Хосока, отмечая, что они слишком далеко, чтобы если вдруг что прийти на помощь. Ёбаный Чимин со своими вечно одиночными заданиями. Юнги матерится, подключается к ещё нескольким камерам в близлежащих районах, и думает, как Чимина из всего этого говна вытащить. Это чертовски сложно, учитывая то, что снайпера, подсевшего Чимину на хвост, хрен найдёшь в такой ситуации. - Блять! – Чимин перебивает самого себя тяжёлым дыханием, в наушнике шумит ветер. - Лево. Юнги затаскивает Чимина в переулок в торговом районе, и слышит, как тот грузно выдыхает. - Ты не засёк его? - Нет, тебе придётся мне помочь. Выходи через… - Сейчас! Это последнее, что Чимин говорит, прежде чем вынырнуть с другой стороны переулка. О, Юнги понимает, что он хочет сделать, это вообще самое логичное, что можно придумать в данной ситуации, потому что сбежать у Чимина точно не получится, от таких людей не убегают. Юнги слышит резкий свист пули, Чимин вскрикивает низко, и наушник проваливается в тишину. Юнги переводит взгляд на монитор с отслеживанием жучков – красная точка всё ещё движется, не сбавляя скорости, и Юнги становится стрёмно. Такие ситуации случаются время от времени, и каждый раз Юнги тонет в поразительном чувстве беспомощности. Это всё, что ему остаётся – просто сидеть у монитора, пялясь на дурацкую красную точку и стирая подушечки пальцев о клавиатуру, искать пути отступления или решения, бормотать что-то в наушник. Юнги ничего не может, хотя какой-то своей частью ему хотелось бы прикрывать товарищу спину, снимать снайперов, отстреливать хвосты. Быть рядом. Чувствовать себя живым. Юнги хотелось бы убивать. Чимин не выходит на связь около семи минут, когда Юнги обрывается и выводит связь на общий канал. На карте у Хосока всё отлично, в динамике свистят пули. - Чонгук. Чонгук поднимает голову и ухмыляется ему через камеру. Он стоит в углу пустого отельного вестибюля и тонет в тени, иногда переминаясь с ноги на ногу от переизбытка энергии. - Они уже почти закончили, ты нужен в другом месте. - Новое задание? - Чимин в жопе. - Сколько добираться? - На машине минут за шесть доедешь. В машину Чонгук, конечно, не лезет. - Переулками быстрее будет. Окей, думает Юнги, прокладывая ему петляющий маршрут дворами. Чонгук перекидывает автомат на ремне через плечо, достаёт из багажника пару запасных магазинов, хлопает дверцей так, что у Юнги гудит в ухе, и срывается в сторону координат, которые ему обозначили. - С-сука… - врывается в динамик внезапно, разрывая лёгкий шорох ветра от беготни Чонгука. – Они реально хотели меня снять. Откуда они узнали? – Чимин тяжело дышит, привалившись, судя по карте, к грязной кирпичной стене в переулке. Юнги видит только точку на карте, окружённую линиями, но ему совсем не сложно представить: взмокший, тяжело переводящий дыхание Чимин с едва накинутой на влажную макушку шапкой, весь в чёрном, как сгусток ночи, нечаянно отколовшийся от неба и теперь скачущий от одной стены к другой, будто резиновый мяч. Юнги слышит уставший запыхавшийся голос, слышит дыхание – дыхание – это звук жизни – и только спустя пару секунд осознаёт, насколько был напряжён. Руки разваливаются по столу, как щупальца осьминога, Юнги почти собирается с силами, чтобы хоть что-то сказать, но Чимин перебивает: - Я был бы не против. (умереть) В наушнике у Юнги звонко гремит короткая очередь из чонгукова автомата.