Я не участвую в войне...

      Она появилась из воздуха, промелькнула на границе зрения, как мираж. Она заливисто засмеялась, и смех ее, по-детски звонкий и чистый, зазвучал на слуху Стива перезвоном затихающих колокольчиков. — Сыграем в милую игру для отказавшихся расти? — призрак маленькой девочки в голубом платье с рюшами невинно улыбнулся, маня за собой. — Плохие мальчики умрут, не досчитав до десяти. По обнаженному телу прокатилась волна рефлекторной дрожи, пальцы хаотично всколыхнули раствор, сжавшись в неплотные кулаки. В косых лучах палящего солнца сверкала пыль, которую время от времени поднимали проезжающие грузовики или резво бегающая из переулка в переулок детвора, азартно выкрикивающая патриотические речёвки. Светловолосый щуплый паренек, наблюдавший чужие забавы из распахнутого настежь окна, мысленно клял Вселенную за несправедливость, которая подчас переходила все мыслимые границы. Если стоял холод и лил дождь — он гарантированно замерзал и простывал. Если же, как сейчас, погода устанавливалась в режим палящего зноя, ему отчаянно не хватало воздуха, он задыхался в пыли от высохшей грязи и пыльце от чего-то цветущего. Он маялся в духоте, задыхался, валился с ног и приходил в себя только под вечер, когда жара спадала и воздух становился если не достаточно влажным, то хотя бы чуть более прохладным, отчего истерзанным астмой легким дышать становилось чуть проще. На грудь все еще давила воображаемая плита весом пару десятков тонн, убрать которую решительно не представлялось возможным, в горле все еще скребло, от чего каждый вдох-выдох раздражающе отчетливо слышался в тишине комнаты. — Как всегда, мою пламенную тираду ты проспал, — голос другого парня, чей с трудом узнаваемый силуэт темнел напротив окна, отзвенел в ушах Стива подозрительно бодро, даже инородно бодро, как будто говорил с ним абсолютно чужой, ни секунды не знакомый ему человек. — Веришь — нет, а у меня уже в печенках сидит твоя самонадеянность, мелкий. — Баки? — Стив спрашивает знакомого незнакомца таким же знакомо незнакомым голосом, словно вовсе ему не принадлежащим, воздуха окончательно перестает хватать, грудь начинает вздыматься чаще, а окружающая реальность окончательно теряет для Роджерса всякий смысл. По ощущениям, будоражаще реальным, о чем ни на секунду не перестает напоминать мучительная невозможность сделать вдох, он снова тот самый Стив Роджерс — хилый астматик из Бруклина тридцатых годов прошлого века. Перед ним, вернее, над ним, во весь свой атлетический рост возвышается тот самый Баки Барнс — совсем еще мальчик, с искрой задора в глазах, в которых еще не угасло детство. Баки смеется взахлеб над чем-то совсем ребяческим и треплет его, Стива, по голове. Мимо воли Стив замечает, какие мягкие у друга руки, обе теплые и живые, без мозолей от спусковых крючков и шрамов от блокированных ножей; какой чистый и беззаботный у него смех. Реальность кружится все быстрее, набирает обороты, обгоняя несущийся на полной скорости аттракцион, и от цветных разрозненных картинок в огромном калейдоскопе воспоминаний Стива все настойчивее тошнит. Он окончательно перестает понимать, виной тому «Русские горки» или что-то иное, кто-то иной, кому оказалось под силу превратить всю его жизнь в киноленту, нарезать ее на хаотичные куски, заставляя снова и снова в разных вариациях переживать каждый конкретный момент. — День будет пряным от дождя, ручей размоет берега, — детский голос зазвучал нараспев прямо в голове, на этот раз вовсе без призрачного образа его обладательницы. — Считалкой выберем вождя. Считалкой выберем врага. — Знаешь, Стив, а ведь там нет справедливости, к которой ты так рвешься, — задумчиво изрек Баки и следом же усмехнулся той самой своей бесстыдно белозубой улыбкой, которой сражал наповал всех девчонок Бруклина. — Я имею в виду, на фронте. Ты же не настолько наивен, чтобы думать, будто немцы, итальянцы и… кто там еще из фашистского блока, плохие, а остальные святоши? — он снова улыбнулся, запрокинув голову, чтобы посмотреть на усыпанное звездами небо. — Что хочешь поставлю на то, что прямо сейчас где-то там, на похожей крыше сидят два таких же, как мы с тобой идиота, и верят в то, что это мы, американцы, — чума для человечества, которую необходимо истребить. Мы будем убивать их, доказывая свою правду, они — нас, и где во всем этом можно сыскать хоть какую-то справедливость, а, Стиви? Они на привале, в очередном сыром, холодном и враждебном лесу охваченной войной Европы. Стив все еще пробует сопротивляться, хотя и давно оставил попытки понять, чему именно. Ничего из этого не должно, не могло происходить с ним, потому что все это уже однажды случилось в его жизни. Однажды ветер также настойчиво дул ему в спину, хлестая плетью по только-только появившимся мышцам. Однажды песни у костра на привале звучали также настойчиво, раздражая острый слух легкомысленным весельем, которого и близко не было на душе. Однажды он уже терзался похожими сомнениями. Капитан окончательно оставляет все попытки отыскать логику в происходящем, когда внезапно и ярко его оглушает осознанием, что быть здесь и сейчас, в каждом из уже случившихся «однажды» он все-таки хочет. А кто бы не хотел иметь возможность исправить совершенные ошибки? — Лес будет черным, как стена, туда не каждый побежит, — детский голос не умолкал. — И назовут нам имена, и объяснят, как с этим жить. Новая волна мышечного спазма поднимает волоски на обнаженном теле. Последние крохотные пузырьки кислорода срываются с мускулистого рельефа, безнадежно растворяясь в объеме жидкости. Их первый привал после разгрома гидровской базы. Невзрачная армейская палатка и неугомонный ветер, без устали терзающий брезент. — Баки, ты как? Баки так улыбается ему своей бесстыдно белозубой улыбкой, что у Стива внутри все холодеет. Баки врет ему в лицо, Стив ложь распознает, нутром её чует, но делает вид, что верит. Сержант ведёт себя так, будто всё около дела, будто совсем ничего не изменилось, а тайком всё разглядывает его, Капитана Америка, изучает, сравнивает, пьёт его образ как воду и всё не может напиться. Или поверить собственным глазам. И все это так мучительно реально, все события, действия, эмоции, что Стив окончательно теряет саму идею о том, что в этой навязанной реальности что-то может быть не так. В конце концов, за столько времени он так и не выяснил, что именно. Разве что загнанная глубоко в подкорку боль, которая все это время медленно расплавляла его изнутри. Баки предсказуемо срывается в той палатке и вываливает на Стива всю чудовищную правду о том, что в прицеле винтовки он все это время видел самых обычных людей, что надзиратели в лагере тоже были людьми, что даже Зола выглядел, как обычный человек, хотя вовсе им не был. Баки охрип тогда, в шоковом бреду пытаясь выяснить у друга, кто прав в этой войне, кто виноват и за что вообще они воюют. — У них по венам течет кровь! У них семьи есть, которым, также, как и нашим, приходят похоронки. У них дети есть, Стив, которые остаются сиротами! Что не так с этим миром?! Вместо обезумевших, темных как ночь глаз друга на Стива вдруг посмотрели широко распахнутые голубые. Детские губы продолжили все там же звонким сопрано: — Одних забросят в топкий пруд, других загонят в лопухи. Плохие мальчики умрут, — девчушка-призрак надула губки бантиком, сложив ручонки под подбородком. — Такой уж жребий у плохих. Как никогда в жизни Стив был близок к тому, чтобы ударить ребенка. Заткнуть ее, заставить исчезнуть. Не успел. Его швырнуло в пространстве и выбросило в неизвестность посреди неопознанного длинного коридора, по которому сновали в разных направлениях, периодически исчезая в бесконечных дверях, люди. Все как на подбор молодые, белокурые, рослые. Сквозь эту штампованную толпу медленно брела, теряясь у взрослых где-то в ногах, та самая девочка-призрак, на вид лет пяти. Маленькая ручонка, на которой еще проглядывал рельеф младенческих ямочек, крепко сжимала плюшевого зайца. Длинные уши игрушки подметали пол. Толпа постепенно разошлась, чуждый обстановке ребенок остался бродить в одиночестве по опустевшим коридорам. — Кто это у нас заблудился, а? — вопрос прозвучал мужским голосом на чистом немецком, и Стива моментально прошило иррациональным ужасом от макушки до ног. Голос был ему знаком. — Прелестная фройляйн ищет папочку? Девочка улыбнулась и доверчиво побежала навстречу скрытой в тени фигуре в белом халате, буквально сшибая Стива с ног бурлящим цунами воспоминаний. В этих воспоминаниях доктор Эрскин вкратце поведал ему предысторию создания сыворотки. Как оказалось, сильно вкратце, включая случайно или намеренно сокрытый факт того, что судьба свела его со Шмидтом задолго до того, как Гитлер столкнул их лбами в одной лаборатории. Стив не хотел все это узнавать, вот только у него никто не спрашивал, а потому все следующие промелькнувшие перед его глазами события погрузили его еще глубже в бездонный омут чужих страшнейших тайн. Вот плюшевый заяц лежит на столе под яркой лампой: его мягкие лапы и уши фиксированы к плоскости липкой лентой. Вот в ту самую детскую ручонку с рельефом младенческих ямочек огромная мужская ручище в черной резиновой перчатке вкладывает самый настоящий скальпель. Вот выпотрошенная из игрушки набивка ошметками разлетается по лаборатории… Девчушка улыбается и снова вытягивает губки бантиком, продолжая свою чудовищную считалку: — А если спросишь: «Как же так?», — ответит вождь: «Взгляни вокруг, пойми, что настоящий враг — как раз такой вот — бывший друг. Мужской голос одобрительно похвалил на немецком, и одновременно с этим мир Стива погас, чтобы почти моментально, без предупреждения, без передышки полыхнуть во вспышке агонии, в которой кто-то обнаженный извивался на голом бетоне в тщетных попытках укрыться от льющейся на него под напором воды. Наверное, воды… в лучшем случае, воды. Спустя неопределенное время беспомощного наблюдения сцены зверского истязания, Стив про себя взмолился, чтобы это оказалась обычная вода. Еще чуть позже, когда рухнули последние шаткие барьеры, и в сознание лавиной хлынуло ледяное безумие, его скрутило спазмами от боли абсолютного бездействия. Он почти разодрал себе все лицо в попытке ослепнуть и не смотреть. Судя по ощущениям, которые со всех возможных анализаторов сигнализировали реальнее реальных, лицо он разодрал, вот только видеть, слышать и ощущать от этого слабее не стал. Брандспойты все еще били, лающиеся лающие реплики на немецком все еще отдавались глухими толчками где-то в висках, корчащийся в судорогах человек, в котором не осталось ничего узнаваемого, все еще орал нечеловеческим голосом. Потом хрипел, потом стонал, потом затихал, а потом адская карусель событий уходила на новый круг. — Зачем ты тогда меня вытащил, Стив? — безошибочное узнавание этого голоса резонировало у Роджерса во всех без исключения костях. Давно утратив былую выдержку, он вздрогнул, запрещая себе оборачиваться. — Зола облажался со мной, выбраковал меня, а когда ты их шуганул с насиженного места, он милосердно бросил меня подохнуть в той лабе. Слышишь? Этот нацистский изверг поступил милосердно! А кому ты одолжение сделал, вытащив меня? Себе? Поверь, не мне уж точно! Прошло семьдесят лет, и ты мог запросто грохнуть меня на том мосту! Мог добить на хеликерриере! В конце концов, если у самого силенок не хватало, ты мог хотя бы спецназу не мешать?! Я же еще тогда тебе все сказал: «Пуля в лоб — и концов не найти». Мы бы и дальше ютились с Дишей по трущобам, дальше бегали бы от всех и вся. Меня, знаешь ли, это более чем устраивало. Но снова заявился ты, и снова все пошло черти как! За нас снова поставили воображаемую галочку все, кому не лень, потому что ты у нас Капитан «Все за всех решу», да? Потому что ты всегда лучше всех знал, как правильно? Справедливость воплоти, да, Стив? Роджерс, говорю тебе, это черное! Да нет же, ты что, это белое! Роджерс, Барнс умер! Какое там умер?! Я из-под земли его выкопаю, я ему ад на земле обеспечу, но он, сука, будет жить! Потому что… А почему, Стив? Потому что это правильно? Или потому что ты, Облик Морали, посчитал это правильным? — последний вопрос Баки буквально выплюнул Стиву в лицо, зло махнув в его сторону оставшейся от левой руки неаккуратной культей. Стив вздрогнул в очередной раз и постыдно отшатнулся. — Пойми! — маленькая ручонка схватила его за запястье, нетерпеливо дергая и вынуждая опустить на себя взгляд. — И перестань дрожать, искать причин, искать пути. Мы — сталь, они — гнилая ржа; мы — сеть, они — обрыв в сети. — Продинамил тебя дружок твой армейский? Разочарован? Такое бывает, знаешь ли. Ты и раком, и боком, и с прискоком, и чуть ли не ковриком стелишься перед кем-то, кто не безразличен — а в ответ тебе комбинация из трех пальцев. Знакомая ситуация, да, Роджерс? — Тони?.. — Солдат успешно обставлял тебя и всех остальных своих фанатов в поисках шагов на десять почти два года. У тебя было два года форы, чтобы рассказать мне про родителей. Думаешь, я бы вперед тебя ломанулся искать эту падаль? Пфф, я тебя умоляю! Ну побесился бы чутка, ну максимум начистил бы тебе физиономию. И то, только потому, что давно хотел. Ответь, кого ты защитить пытался? Его от меня? Он одной левой чуть не вскрыл мой костюм. Меня от него? Ну, я эту самую левую ему в итоге отхреначил. Знаешь, ты мог мне просто ляпнуть невзначай, что-то типа: «Мой безмозглый кореш тут немного набедокурил… Слегка так совсем. Всего лишь твоих родителей убил». Фишка в том, что ты мог умолчать подробности. Но вместо этого ты дождался, пока я собственными глазами увижу их все! Как там сказал этот заковианец: «Даже ты неидеален?» Я бы дерзнул переиначить: особенно ты! Потому что твой мир чёрно-белый, Роджерс, без оттенков, без полутонов, как кино в твою запамятную бытность. Ты даже серое в упор не различаешь! — И ты поймешь! И встанешь в строй! И мозг прошьет кривой иглой, — девчушка протянула ему сшитого грубыми стежками зайца. — Все это не было игрой, все это не было игрой! Стив в ужасе попятился назад, окончательно теряясь в этом чужом неправильном пространстве-времени, в котором не работал ни один закон физики. — Это нереально! — Роджерс зажмурился и сильно, до боли в висках, сдавил обеими руками собственную голову. — Этого нет! Как не было всего того, что внушила ему когда-то Ванда. Но тогда все было иначе, тогда он был способен отличить реальность от внушения. Сотворенная Максимофф иллюзия была неполной, не отвечала критериям объективной действительности, которые требовал мозг суперсолдата. Тогда оказалось так легко стряхнуть с себя чары Ведьмы… Происходящего сейчас не было и одновременно оно было, от него невозможно было спастись слепым отрицанием. Он мог не верить в происходящее, мог не находить никакой логики в бесконечной смене локаций, вот только боль в логике никогда не нуждалась — та боль, что находилась далеко за гранью простой и понятной физической, боль от собственных ошибок и неверно принятых решений, которые неизбежно влекли последствия и следовали за ним каждый момент времени, с той самой секунды, как он дал свое согласие на участие в проекте Эрскина. — Где я?! — вскинув голову, Стив во всю доступную силу легких воззвал к тому, чего не было. — Что вам от меня нужно?! — Ты внутри собственного сознания, кэп, — ему охотно ответил коротко стриженный Баки, облаченный в форму Командос и в целом выглядевший так, будто только что сошел с плоскости экрана Смитсоновского музея, где бесконечно повторялись одни и те же фронтовые хроники. — Чем громче будешь кричать, тем сильнее будет эхо, — он заговорщицки подмигнул, смаргивая с темных ресниц липучий альпийский снег. — И быстрее сойдет лавина. — Ты не Баки. — Да уж конечно не он. В отличие от твоего дружка, который сроду тебе ни в чем не признавался, я сама откровенность. Хочешь, вместе посмотрим, как он… как я руки лишился? Послушаем, как кости хрустели, ощутим, как крепчал альпийский мороз… Она отмерзла, сломанная. Я имею в виду рука. Пока я там валялся, началась гангрена, и чтобы мою тушку дотащить пригодной к дальнейшим экспериментам до базы, они ее отрезали, Стив. Прямо там, откромсами маленьким ножичком, даже снег с меня не стряхнув, а кость доламывали ногами в армейских сапогах. И там же кинули кровавый ошметок… Остатки самообладания безвозвратно покинули Стива на моменте, когда нож первый из, кажется, тысячи раз вонзился в плоть, и агония в первобытном своем, обнаженном виде отразилась на лице существа, которого Стив прежде словно вовсе и не знал. А ведь и правда не знал, и не было в тех запавших глазах с кровавыми от лопнувших капилляров белками ничего даже отдаленно знакомого, ничего человеческого, ничего живого. — Зачем ты спас меня? В чем ты увидел смысл? В чем смысл каждого из твоих поступков, которые движут тобой, заставляя верить, что каждое утро ты сползаешь с постели не зря? Что движет твоим неиссякаемым упрямством, простой парень из Бруклина? Жалких крупиц сил Стива хватило только на то, чтобы припадочно замотать головой. Если бы он мог, если бы кто-то ему это позволил, он бы упал навзничь, ни разу не вспомнив ни о былой выдержке, ни о чести, свернулся бы эмбрионом, мечтая исчезнуть и больше нигде, никогда, ни в какой ипостаси не появляться. — Уже? Так просто? А ведь я только начал! Роджерс снова слепо мотнул головой, беспомощно мыча и захлебываясь ледяной океанической водой, стремительно забивающей легкие. — Как о тебе говорили до тех пор, пока не записали в изменники родине? «История чести, отваги и самопожертвования?..» Да, особенно самопожертвования! А ведь ты запросто мог бы прожить полноценную жизнь. Тебе одному под силу было сделать то, над чем бились и до сих пор продолжают биться величайшие умы планеты, о чем мечтали ваши генералы. Ты на пару с очаровательным агентом Картер мог бы положить начало новой человеческой породе, ты мог воспитать своих отпрысков преданными патриотами, во всем достойными отца. Разве это была не прекраснейшая из перспектив, стоявших перед тобой в том самолете? Разве она не звучала лучше семидесяти лет анабиоза во льдах, лишившего тебя участия даже в своей собственной судьбе, не говоря уже о судьбе отдельных стран и целого мира, героем которого тебя окрестили? Надеюсь, я донес до тебя простой факт того, что каждое твое действие всегда имело противодействие, положительное нейтрализовалось отрицательным, обращая все твое существование, каждое твое решение, даже твою смерть в ничто, эквивалентное бесконечному нулю. Космический Куб, который семьдесят лет спустя нарекут Тессерактом, полыхнул ослепительной вспышкой, превращая сжимающие его красные пальцы в пепел. — Как же долго я ждал этого момента, Капитан! Дольше, чем ты мерз во льдах. Намного дольше, чем из твоего дружка Зола выковывал новый вид оружия. Все это время я предвкушал, как рассвет моего торжества затмит и погасит нимб твоей святости. Энергия Куба уничтожила тогда мое тело, но, поскольку сам Куб оказался порталом, мое сознание переместилось. Прошло всего каких-то тридцать лет, и я вернул себе то, что принадлежало мне по праву. Я вновь возглавил ГИДРу. Твой лучший друг, твой боевой товарищ, твой Баки, за которого ты мстил мне, стал моим мальчиком для битья, а малышка, что так старательно рассказывает тебе считалку, на которой еще до Барнса клейма было негде поставить, — моей шлюхой, которая объездила мое новое тело во всех известных смыслах, вплоть до того, что прокачала его, позволив мне не менять мясистую оболочку аж до две тысячи пятнадцатого. А потом Альтрон открыл для меня ту самую цифровую энциклопедию, частью которой так и не стал проект «Озарение». Я временно переселился в компьютер, а мое прежнее пристанище — съеденного Альцгеймером старика Лукина — ты, по уже сложившеся между нами традиции, добросовестно уничтожил. Как в самом дешевом голливудском ужастике, любовью к которым за все время в двадцать первом веке Стив так и не проникся, фигура, сокрытая в тени, разразилась зловещим хохотом. В небесно-голубых глазах девчушки крупными бусинами наметились слезы: — И капелька стечет с листа… — бантик губ дрогнул. — На солнце станет сад сухим. За что того, кто рядом встал, считалкой выбрали плохим? Хохот, который демонизировали примешивающиеся, искажающие звучание механические нотки, раздался из мощных динамиков, скрытых в хромированных стенах огромной лаборатории. Ломаная кривая частот менялась от звука к звуку в пределах диапазона речи, отображаясь фоном на одном из десятка активных проекционных экранов. На том же экране отдельной вкладкой было открыто рандомно извлеченное из бесконечных просторов Интернет-паутины стихотворение-считалка. — Ответа нет, — механический голос системы продолжил в пустоту, подражая человеческой интонации, — приборы врут. Ползет по ветке майский жук… В одном из углов огромного помещения без видимых намеков на существования входа-выхода, подсвеченный холодным светом встроенных светильников, в несущую конструкцию был вмонтирован резервуар. Прозрачная колба, сильно превышающая размерами габариты человеческого тела, на весь объем заполненная жидкостью. Внутри, в путах бесчисленных трубок и проводов находился обнаженный до белья человек. Его кожа светилась мертвенной белизной, на которой, разбросанные в хаотичном порядке, расцветали контрастные, налитые темной кровью раны. Под силой тяжести свешанную вперед голову сдавливал шлем, скрывая лицо. Диодные индикаторы на подключенных проводах вспыхивали и гасли красноватым свечением. Время от времени тело прошивали импульсы мышечных спазмов, безвольные пальцы хаотично колыхали раствор, сжимаясь в неплотные кулаки. — Вы боялись не найти на него узды, док, а все оказалось так просто. Отслеживай себе титр антител и вовремя увеличивая дозу, меняя штаммы, — и сибиреязвенные бациллы свалят даже такого зверя, как Капитан, — кривая частот снова пришла в движение, и помещение огласил голос с механическим акцентом. — Как вы, верно, уже заметили, мой Господин, защитные титры растут в геометрической прогрессии. Его иммунная система рано или поздно адаптируется. — Иммунная, может, и адаптируется, чего не скажешь о нервной, но тем лучше для нас, доктор. Начните постепенно снижать дозу токсина, материал мне понадобится чистым. И подготовьте тело к загрузке сознания. Я обязан организовать достойную встречу нашим нежелательным, но таким долгожданным гостям. — Хайль, мой Господин!

***

По узеньким улочкам европейской столицы, то скрываясь в тени насаждения пятиэтажек Старого города, то вновь ныряя в рассеянный желтоватый свет фонарей, быстрым шагом шли двое: рослый плечистый мужчина в черном пальто, подметающем снег на брусчатке, и едва уступающая ему в росте женщина, чью комплекцию и внешность сильно искажала безразмерная толстовка с мужского плеча. Двое спешно миновали переулок, в конце которого их ожидала машина. — Взяв на себя обязанность подчищать за ГИДРой хвосты в Европе, я даже в кошмаре не представлял, каких масштабов гнездо здесь обнаружу. — Вы сделали то, о чем я просила, директор? Ваши люди смогли? — Ваше недоверие в сложившихся обстоятельствах звучит, по меньшей мере, обидно, доктор, — мужчина протянул спутнице один небольшой сверток, она молча обменяла его на другой аналогичный. — Европейское, вернее сказать, русское «гнездо» оставило технологии ЩИТа далеко позади, директор. Вместе с лучшими умами планеты, разведкой и всем, чем вы когда-либо располагали. Иначе неделю назад мир не проснулся бы на грани очередной войны на истребление, виной которой на этот раз даже не гости из космоса. — Ты говоришь так, словно пытаешься убедить меня, будто в том, что затевается, понимаешь больше моего? — Директор Фьюри, — механическим голосом с предупреждающей интонацией обратился к хозяину авто искусственный интеллект. Не снимая темных очков в темном салоне, мужчина бросил быстрый взгляд на лобовое стекло, сквозь которое прекрасно обозревалась возникшая словно из ниоткуда фигура под два метра ростом. — Предполагалось, ты придешь одна. Сержант Барнс, — отсалютовал Фьюри, лениво тронув висок. Тень переместились ближе к двери, и свет фонаря отразил блик от серебристой нашивки на широкой груди. — Предполагалось, что мы оба выбыли из игры, директор, — женщина толкнула дверь изнутри и одновременно ее распахнули снаружи, впуская в салон холод морозной ночи. — Баки, — выходя из машины, она предупреждающе коснулась напряженной руки. — Баки, прошу, не сейчас. Идем. Нам нужно улетать. Мужчина выдохнул угрожающе шумно, как дракон, выпустив из ноздрей клубы пара. В тени наброшенного на голову капюшона опасно заиграли желваки на скулах и едва слышно заскрежетали зубы, выдавая истинную степень бешенства. Бессильного, бессмысленного, никому не нужного. — «Слишком далеко до работы по специальности»? — Барнс зло выплюнул цитату Фьюри во мрак переулка. — О чем еще знает и молчит этот сукин сын? — Даже если так, он сказал все, что хотел. То, о чем он умолчал, ничем нам не поможет. — Что он тебе отдал? — дотянувшись левой рукой до края крыши, Барнс оттолкнулся ногами от последней перекладины слишком короткой пожарной лестницы. Оказавшись наверху, обернулся, подал руку и подтянул ее на крышу вслед за собой. В боковом зрении обоих тускло светились сигнальные огни квинджета. — Биологически безопасный дубликат кольца. — Хилл, которая никак не может определиться, чей соцпакет ее устраивает больше, и поэтому подрабатывает на две ставки, слила мне кое-какие файлы, — Старк в броне мерил двухметровыми шагами периметр крыши. — В целом, не густо от слова пусто, но фамилии в списке совета директоров некой фармацевтической корпорации «Кронос», со штаб-квартирой в Москве, впечатляют. Что примечательно, твоя все еще на первом месте, Снежная королева. — Нам до цели час лету при условии свободного воздушного коридора, — Бартон развернулся к вернувшимся на борт вместе с креслом, стойко игнорируя не затыкающегося в интеркоме Старка. — Ты уж прости, Барнс, но, раз уж ты кэп, то командуй. Потому что больше некому. Баки мог поддаться порыву и посабачиться. Ему так нужно было выместить все накопленное, так необходимо было ослабить напор внутреннего Солдата, который все чаще порывался перехватить управление. Но Баки не стал. Подошел к панели управления и задал автопилоту координаты. Без лишних пояснений, молча. На нем был чужой костюм. Чужая команда ждала от него приказов, раздавать которые он никогда не был горазд. Ответственность за чужие жизни теперь лежала на его плечах, и он оказался к этой ответственности совершенно не готов. Поэтому он отказался от предложения Уилсона позвать на помощь того странного парня, который уменьшался до размеров муравья и увеличивался до гиганта. Поэтому за все время он так и не позвонил Т’Чалле. У юного короля были свои серьезные проблемы, вращающиеся вокруг борьбы за трон, о которых он никогда не рассказывал белокожим гостям, но о которых, тем не менее, Баки прекрасно знал и без рассказов. Как знал и то, что Россия — последняя на карте мира страна, с которой стоило сталкиваться Ваканде. По любым на то причинам, неважно, насколько велико было в Баки эгоистичное желание втянуть в этот конфликт неизвестных масштабов любого, кто мог бы увеличить их шансы на успех.

***

— Открыть тебе секрет, Стив, как мне удавалось сохранять за собой статус лучшего агента ГИДРы на протяжении столь длительного времени? Думаешь, все дело в коде и абсолютном подчинении? Бедный, наивный малыш Стиви. А тебе никогда не приходило в голову, что я верил в то, что делал? Пока в очередной раз на горизонте не замаячил ты. Два года я бегал от тебя, как черт от ладана, потому что знал: стоит мне показаться тебе на глаза — и ты развезешь сентиментальные нюни о том, кем я был. Признайся, Роджерс! Самому себе признайся, здесь и сейчас. Такой я, патлатый, с кибернетической рукой, тебе не сдался. Тебе нужны лишь воспоминания о том смазливом юнце сороковых, который вытаскивал тебя из мусорных баков. Тебя в дрожь бросает от одного моего вида, а стоит мне шепнуть словечко по-русски, ты схватишься за щит. Ты ненавидишь Зимнего, думая, что если его когда-нибудь удастся вытравить, вернется твой жизнерадостный дружбан. И уж точно ты никогда думать не думал о Солдате, как о полноценной личности… ладно, части полноценной личности, которая тоже имеет право на жизнь! Стиву нечем было крыть очередной козырный туз. Ему уже давно было нечем отбивать атаки этой неправильной, но, тем не менее, неизбежной действительности. — Стив, могу я спросить? — голос Баки снова зазвучал робко, надтреснуто, из него враз исчезли все намеки на прежние издевки. — Как друга, а не как Капитана. Ты ведь тоже убивал людей. Ты отстаивал интересы, ты мстил, ты защищал. Так почему ты — воплощение героизма, а я — лицо террора?! Где та разница между нами, в которую ты веришь столь упрямо, что готов умереть? А не было ее никогда, этой разницы. Была лишь иллюзия: разницы, свободы, показного героизма. Тело в резервуаре последний раз конвульсивно дернулось и затихло. — Нейрональная активность обоих полушарий равномерно снижается, — сухо объявил человек в белом халате, проверяющий показания проекционных экранов. — Нужный объем цереброспинальной жидкости изъят, генетический материал собран. Биоагент на конечной стадии синтеза. Антидот… получен. Все готово к запуску последней фазы проекта «Homo Superior». — Ну, так не станем томить, доктор. Человечество и без того заждалось перемен, — ответил механический голос, кривые частот дрогнули в последний раз и исчезли. Проекционные экраны погасли, за исключением центрального, который отображал теперь сплошную красную линию — полый, постепенно заполняющиеся индикатор загрузки. Красноватые световые всполохи бежали по бесконечным проводам, словно змеи, сливаясь воедино по ту сторону резервуара и концентрируясь на плотно обхватывающем человеческую голову шлеме. — Плохие мальчики умрут? — отразилось эхом от хромированных стен. — О да. Но я теперь вожу.