Я не участвую в войне...

      Тонкие, побелевшие от усилия пальцы мертвой хваткой сжимали перила в упрямой попытке удержать вертикально непослушное тело. В спортзале царили ночной полумрак, тишина и драгоценное одиночество, отвоевать которое в последнее время было почти невозможно. В наушниках гремела первая по ссылке в интернете подборка русскоязычных треков, частично заглушающая бешеный сердечный ритм. По ту сторону стеклянной стены тропический ливень который день кряду безуспешно пытался утопить город, явно выбивающийся из общей картины девственной природы. У нее по-прежнему не было возможности сбежать незамеченной из этого несуществующего города, или хотя бы дать достойный отпор всем тем, кто раз за разом вероломно вторгался в ее пространство, ужатое до немыслимо малых пределов. У нее даже возможности адекватно воспринимать и оценивать происходящее не было. Полностью восстановились лишь слух, который даже сквозь чужой речитатив в наушниках позволял ей услышать приближение посторонних до их появления, и голос, который вернул ей сомнительную в своей полезности, но все-таки возможность забористо посылать нежелательных визитеров, вместе с их заботой, советами и наставлениями. — Теперь ясно, почему физиотерапевты просили у меня разрешения запирать вас на ночь, — голос очередного визитера звучал настолько близко, что она могла уловить интонации. Не злость, не раздражение, даже не удивление. Простая констатация факта. — Я понимаю, зачем вы это делаете, мисс Хартманн. Понимаю и то, что никакие замки вас не удержат, поэтому разрешения не дал. У нее не осталось сил ни физических, ни моральных, чтобы вступать в очередные дебаты, но и просто игнорировать человека за спиной она не могла. После всего, что было и, она подозревала, еще будет сделано, у нее не было никакого права игнорировать, вероятно, единственного в мире правителя государства, который не плел интриг и не устраивал закулисных спектаклей в пользу того, чтобы вынудить ее работать на чужие интересы. Сейчас, когда у него в руках были все карты до единой, а у нее — лишь ненавистное до тошноты имя, парализованное тело и спящий в криостазе однорукий мужчина, без которого она, так или иначе, никуда бы отсюда не делась, даже имея гораздо более перспективные средства к побегу, чем инвалидное кресло. Начинающей неметь рукой, излишне резким от подспудного страха лишиться опоры и от этого неуклюжим движением она вырвала из ушей наушники, обеспечивающие ей весьма условную, но все-таки желаемую изоляцию. Королю Ваканды повезло застать ее овощем, за который жили аппараты. Он слышал ее невразумительное младенческое мычание вместо внятных слов, свойственных взрослому человеку, и, вполне вероятно, видел, как она давилась собственной слюной, пока сердобольные медики пытались кормить ее иначе, чем через трубку. Поэтому сейчас, без сил свалившись ему в ноги, она не испытала ни одной лишней эмоции, кроме ярости. Медленно сжав трясущиеся непослушные пальцы в кулаки, она с рычанием впечатала их в плоскость пола. Т’Чалла не припомнил и дня в своей сравнительно недолгой жизни, когда бы ему не поклонялись или как-либо иначе не выказывали почтение. Как принцу и как действующему королю. Никогда он не испытывал к этому ритуалу особой приязни, но таковы были вековые традиции, которым он противиться не мог. Хотя в нынешних обстоятельствах, когда вовсе не традиции и не менталитет склонили к его ногам эту белокожую женщину, противиться казалось особенно тяжело. Потому что перед таким упрямством, перед такой остервенелой борьбой за жизнь и жаждой выжить, которую он наблюдал изо дня в день на протяжении вот уже нескольких месяцев, ему самому отчаянно хотелось склониться в великом почтении. Видят боги, оно того стоило. Т’Чалла инстинктивно рванулся помочь подняться, уже присел на колено и протянул руку, но вовремя остановил себя. Ежедневных докладов и личных наблюдений ему было предостаточно, чтобы сделать вывод: подобные его действия эта женщина расценит, в лучшем случае, как унижение, в худшем — как угрозу. Она, как минимум, его ударит, не остановившись ни перед королевским титулом, ни даже перед тем, что он в разы ее сильнее. Не сможет ударить, укусит, не укусит — оскорбит, просто потому, что кто-то когда-то научил ее ни на кого не полагаться и никого к себе не подпускать. Одна из множества причин, почему психотерапевты, психологи и все те, кто пытался контактировать, доказали свою бесполезность еще в самом начале их общего хождения по мукам. Она не взаимодействовала, она выстраивала защиту. Даже когда ее личность оказалась начисто стерта, и никаких линий обороны, казалось бы, априори не могло существовать, в ее подсознание пробиться никому не удалось. После множества безрезультатных попыток Т’Чалла принял не самое легкое решение: он перестал стучаться в закрытую дверь, смирившись с тем, что одни только достижения науки в данном конкретном случае малоэффективны. Но и сдаваться было не в его правилах. Ни тогда, ни сейчас, когда вызов брошен, и он дал слово, прежде всего, самому себе. Он не помог подняться. Тем более, не настаивал на немедленном прекращении самоистязания и возвращении в жилые апартаменты, а лучше — в медицинский центр, под опеку специалистов. Конечно, он имел на это право. Мог и приказать, и даже обеспечить личное сопровождение, но какой в этом был смысл? Пантера, даже будучи смертельно раненой, огрызается и до последнего останется опасной. Эту простую истину Т’Чалла усвоил с малолетства и всегда считал ниже собственного достоинства дразнить раненного зверя или демонстрировать ему свое превосходство. Для мира вне границ Ваканды, вне ее менталитета и традиций, хранившихся нетронутыми в веках, такое сравнение едва ли было допустимо, но дикие законы джунглей, столь почитаемые на его Родине, исправно соблюдались и в человеческом обществе, в независимости от национальной и расовой принадлежности. Поэтому свое превосходство Т’Чалла стремился держать при себе, поэтому пришел сам, поэтому свободно опустился на пол намеренно чуть в стороне от предполагаемой собеседницы и стал терпеливо ждать. У него скопилось прилично тем для разговора. Большинство которых никогда не пришло бы в головы самым квалифицированным психиатрам просто потому, что те не были посвящены в тайны, которые хранил разум этой женщины. Как и он не был, но он тоже хранил немало тайн. Вероятно, это могло бы обеспечить ему преимущество перед теми, кто все это время безрезультатно пытался копнуть глубже, лишь провоцируя ее выстраивать все более и более изощренную защиту. — Ваши специалисты твердят о времени, прекрасно зная, что как раз его у меня нет, — диалог начался. И тот факт, что начал его не он, позволил Т’Чалле рассчитывать на продолжение. — Я помню, что уже спрашивала об этом, но мое тогдашнее состояние могло существенно повлиять на ваш ответ, поэтому сейчас я спрашиваю снова, — перекатив тяжелую голову по плоскости стены, благодаря которой смогла принять сидячее положение, она выжидающе посмотрела на Короля, весьма не по-королевски расположившегося прямо на полу возле беговой дорожки. — Почему вы пошли на это? Вопреки законам, вопреки традициям, противоположно мнению большинства советников, к которым, смею предположить, вы склонны прислушиваться. — Для человека, который еще вчера не мог внятно произнести собственное имя и которому, в силу происхождения, совершенно чужды наши традиции, вы слишком хорошо осведомлены, мисс Хартманн. — Что есть, то есть. Прошу, не уклоняйтесь от ответа, — несмотря на полумрак, скрывающий все метаморфозы мимики, она не сводила с собеседника пытливо-изучающего взгляда, пытаясь так проникнуть глубже: под кожу, в мысли — считать, понять, предвидеть возможный обман, — Ваше Величество. После «Ваше Величество», прозвучавшего акцентом в самом конце фразы, Т’Чалла понял, что степень откровенности их диалога зависела прямо сейчас лишь от его умения преодолевать ту самую бездну из различий менталитета, культуры и времени, которая обычно возникала у его народа с представителями других цивилизаций. Отец всегда учил осторожности, терпению, фрагментации предоставляемой информации, однако в отношении сидящей перед ним женщины Т’Чалла все больше склонялся в пользу прямолинейности, такой же открытой и безэмоциональной, каким был обращенный к нему взгляд голубых глаз. Еще в самом начале он понял, что ее не устроят те сказки, которые сполна удовлетворяли праздное любопытство большинства. С ней нельзя и даже опасно было играть в подмену понятий на более привычные и доступные умам тех, кому чужда аутентичность. Т’Чалла решил не осторожничать и ничего не фрагментировать. — Как, по-вашему, мисс Хартманн, мне следовало поступить? — в его боковом зрении, отразив проблеск лунного света, сверкнули желтые глаза. Не прерывая зрительного контакта и не давая возможности проигнорировать вопрос, мужчина сделал едва заметный манящий жест рукой. От мрака коридора медленно отделились сперва очертания ощеренной морды, затем и всего хищного тела целиком, включая гибкий виляющий хвост. — Неужели вывести из криостаза Джеймса Барнса и предоставить ему ваш труп со словами: «Прежде, чем браться за вас, мы тут поэкспериментировали на доброволице, и у нас ничего не получилось. Все еще желаете рискнуть»? В терпеливом ожидании ответа на столь провокационную речь, Т’Чалла уверенно вытянул руку во мрак и потрепал массивную кошачью шею, озвучив скороговоркой несколько слов на родном языке. Ткнувшись в ладонь хозяина, пантера грациозно развернулась, бесшумно потопталась на месте, чтобы затем также бесшумно опустить на пол рядом с Хартманн свою зажатую в пасти ношу — кислотно-зеленую бутылку-поильник. Вопрос был сформулирован максимально доступно ее нынешнему уровню восприятия, с применением всех существующих слов-триггеров, заведомо лишивших ее возможности сыграть в беспамятство. Сжав дрожащую руку на бутылке, к удивлению, совершенно целой и даже почти не слюнявой, Диана не сдержала никому в темноте незаметной полуулыбки благодарности. В отличие от большинства, Т’Чалла явно не собирался давать уступки нестабильной психике. — Поймите меня правильно… — она не спеша открыла клапан и также не спеша подняла дрожащую емкость до уровня губ. — Я благодарна вам за все. Вам и вашим людям, — сделав небольшой глоток, чтобы приглушить жажду, которую обостряла необходимость поддерживать диалог, она сфокусировала взгляд на другой своей руке, свободно раскрытая ладонь которой по-прежнему мелко дрожала от перенапряжения. — Но лишь из-за Джеймса благодарна, потому что иначе вам не стоило даже препараты на меня переводить, не говоря уже об остальных… — она запнулась, подбирая слово, — услугах. Расценивайте это, как хотите, но я никогда не поверю, что вы сделали это лишь из желания помочь. Попытайтесь убедить, что хотели загладить вину перед Джеймсом за ложное обвинение? — она снова сделал небольшой глоток. — Тоже нет. Из-за Капитана? Он в блаженном неведении, поэтому и здесь мимо, — медленно опустив бутылку рядом с собой на пол, после секундного колебания она вновь решилась открыто взглянуть на собеседника. — Несмотря на то, что Ваканда далека от интриг планетарного масштаба, вы и ваши приближенные осведомлены о происходящем в мире лучше большинства мировых лидеров. Вы сведущи в политике без советников и бумажек с шаблонной речью. Вы более чем адекватно способны оценить угрозу раскрытия тайн Ваканды мировому сообществу. И в то же время вы раскрыли, пожалуй, самую непреложную тайну, в которую посвящено далеко не все коренное население, совершенно постороннему человеку, чей срок пришел и… прошел еще до вашего рождения? Не лгите мне о доброте душевной, скажите правду! Зачем спасали? — Я знал, что у вас проблемы с адекватной оценкой ценности собственной жизни. Подозреваю, ничуть не меньшие, если не большие, чем у мистера Барнса, но… — Что вам понадобилось от меня? — Прошло семьдесят лет, мисс Хартманн. Пусть вас и убеждали в этом ни одно десятилетие, способами, далекими от представлений о гуманности, но не все вращается вокруг вашего происхождения, ваших знаний и умений. Где-то там, вероятно, но не в Ваканде! Тот факт, что мое решение резко разошлось с мнением людей, которым давно пора пересмотреть их взгляды, и с вашим собственным решением, не делает его менее правильным. И это лишь мое решение, как правителя, возможно, оно субъективное, возможно ошибочное, но не я вернул вас к жизни. Я лишь отдал распоряжение жрицам использовать Камень. Такое же распоряжение они получили, когда я привез домой тело отца. Но Камень не вернул ему душу. Кому бы я ни приказывал, сколь долго и каким Богам бы ни молился, как бы отчаянно не желал его оживить — все было безрезультатно, — Т’Чалла смотрел на нее, впитывая ответную реакцию всеми своими без меры развитыми чувствами. Сегодня он был предельно откровенен, не претендуя, однако, на откровенность в ответ. — Знаю, о чем вы подумали, поэтому сразу оговорюсь: сыворотка здесь ни при чем. Вместе с душой Камень вернул бы тело, исцелив от любых ран. Не вернул. Аналогичным образом ваша измененная физиология, позволившая операции состояться, не вернула вас. Даже при том уровне знаний и технологий, которыми мы располагаем. Ваша нервная система была уничтожена, ваш мозг погиб, а вместе с ним и ваша личность. Поправьте меня, если мои представления расходятся с вашими, но разве не мозг является научно-обоснованным аналогом… вместилищем души? Только лишь научно, религию и мистику я намеренно сейчас опускаю, — выдержав паузу, Т’Чалла продолжил, не смягчаясь, потому что, похоже, лишь так его слова достигали цели, пробивая ментальную броню.– Прошу меня простить за лишнее напоминание, но, несмотря на весь потенциал регенерации, которым сыворотка наделила ваш организм, несколько недель вы оставались мертвы, а жизненными функциями вашего тела управляла аппаратура. Я мог бы распорядиться отключить жизнеобеспечение. Мог поместить вас в криоген, где ваше нетленное тело, при условии бесперебойной подачи энергии, смогло бы просуществовать неограниченно долго. Через десять, семьдесят или сто семьдесят лет кто-нибудь обязательно попытался бы вас оживить, но, уверяю, безуспешно, потому что человеческая жизнь — это не только деление клеток и нервные импульсы. Наступившее молчание затянулось надолго. В ее голове совершенно не осталось мыслей, кроме одной, замкнувшейся в порочный круг и истерично долбящейся изнутри о череп подобно капризному ребенку. Она хотела умереть! Чтобы не драла ее больше заживо на части стерва-судьба, чтобы больше не приходилось думать о происходящем, анализировать поступки и поведение, просчитывать бесконечные вероятности в поисках наиболее безопасной. Чуть больше, чем умереть, ей хотелось закрыть глаза, чтобы, снова открыв их, увидеть Баки на том же месте, где сидел сейчас чернокожий правитель Ваканды. Потому что только Баки имел право быть настолько близко. Только он мог так с ней говорить. Но Т’Чалла ясно дал понять, что умереть ей не дадут, а Баки не разбудят по одной лишь ее прихоти. Навеянной болью, страхом, одиночеством и в большинстве своем — химией препаратов, до сих пор разъедающих ее вены, но кому до этого было дело? В любом случае, она бы никогда не позволила, чтобы кому-то было. — Вы любили отца, — отрешенно уставившись в стекянную поверхность стены, она безуспешно попыталась убрать из голоса дрожь, но в итоге плюнула и на это. — Но вы развеяли его пепел по ветру. Вы ненавидели меня, как сообщницу его предполагаемого убийцы. Но вот я здесь, живее всех живых, потому что так решил какой-то камешек, который ваши предки на крови поклялись оберегать. И вы с этим смирились? Т’Чалла покачал головой. Ничего не отрицая и не подтверждая, просто выражая участие. — До смерти отца мне ни разу не пришлось увидеть мощь святыни моего народа в действии, поэтому для меня она всегда казалась, выражаясь вашими словами, «каким-то камушком». Она не вернула Ваканде Короля, а мне — отца, и это почти стоило голов жрецам у алтаря. Потому что я не собирался более слепо верить их тысячелетним проповедям. Я хотел либо узреть чудо собственными глазами, либо собственными руками уничтожить бесполезный кусок цветного стекла. — Поэтому вы решили уподобиться Франкенштейну и стали испытывать Камень на каждом трупе? — Не стану отрицать, это было в моих планах. Но однажды, действуя на поводу инстинктов, я чуть не убил невиновного. Поэтому, в этот раз, прежде чем продолжить предавать память моего отца, я все же нашел в себе силы выслушать жрецов с их проповедями. И матерь-Королеву. Я сделал выводы. Мой отец прожил жизнь, полную событий, которые навечно сохраняться в истории моего народа, а очень скоро, я надеюсь, станут частью истории мировой. Он достойно правил Вакандой, он воспитал меня, веря, что однажды я сменю его на престоле и стану надежным хранителем тайн моего народа. Пусть умер он не естественной смертью, но свои дела в этом мире он завершил, а потому богини Бааст и Сехмет приняли его душу в свое царство покоя. — Я не верю в сказки о богах, их райские обители и россказни о покое и мире. Простите. — Ваше право. Только вам известно, какие незавершенные дела, не открывшиеся перспективы и несбывшиеся тайные желания считал Камень с вашей души, но только на вас он сработал. И я рад уже хотя бы тому, что мне не придется держать перед Джеймсом Барнсом ответ за вашу смерть. При очередном упоминании Баки она обернулась к Королю. Неохотно, а потому медленно и неуверенно, в который раз позавидовав его самообладанию. Часть ее давно осознала, насколько далеко она шагнула за грань дозволенного в общении с человеком, которому оказалась обязана жизнью, пусть и поневоле. В то же время другая ее часть, уставшая пресмыкаться и выслуживаться, все еще не могла простить отнятую возможность сдохнуть прямо на операционном столе, поэтому правильные слова никак не подбирались. Она просто озвучивала мысли кратчайшими формулировками, без красноречия. — Какова вероятность, что Джеймс не узнает о происходящем со мной в эти несколько месяцев? Т’Чалла смотрел с пониманием, той степени, на которую был способен, хотя в голове его множились вопросы, большинству из которых суждено было остаться без ответа. Ему всегда казалось, хищные чувства и инстинкты Пантеры научили его безошибочно читать людей. Буквально чуять все их тайны. С Дианой Хартманн, которая никогда и никому не позволяла звать себя настоящим именем, чутье ему изменяло. Прочесть ее было непросто, понять прочитанное — едва ли возможно. Как воин, он хотел бы спросить, кто обучал ее искусству войны, достойному членов Дора Милаж. Как Король государства, которому только предстояло заявить о себе миру, он мог бы подробнее расспросить ее о России — стране, еще более далекой от Ваканды по менталитету, чем все европейские страны и Соединенные Штаты вместе взятые. Как простой человек, которому не чуждо любопытство, он хотел бы узнать, кто научил ее столь искусстно лгать, вынудив столь натурально уподобиться чудовищу из европейского фольклора. Узнать ради того, чтобы быть готовым защитить свою страну и свой народ, когда опасность нагрянет. Придут ли враги за ней, за Зимним Солдатом или за вибраниумом, коим полнятся недра Ваканды, Король предпочел бы не удивляться тому, на что эти враги способны. А в свете последних событий он уже не мог быть уверен, что русские с их воплощенной Гидрой, запрограммированным супербойцом и подозрительно отсутствующим интересом к богатым землям африканского континента — не те самые враги, которых воистину стоило опасаться. — Если вы сами ему не расскажете, я предпочту сделать одолжение своим мудрым советникам и не посвящать еще одного белолицего в наши мистические секреты. Где-то во мраке, у дальней стены снова зашевелилась пантера, напоминая о себе тихим урчанием. Диана хотела бы в числе прочего избавиться и от этой своей особенности, но, к сожалению, аналитические способности, с которыми она родилась и которые, подчас мешали жить не меньше, чем отсутствие власти над собственным телом, не были подвластны ни мастерству хирургов, ни наделенным божественной силой камням. Т’Чалла не был многословен относительно всего, что происходило за пределами медицинского центра — в Ваканде и в мире. Он не скрывал, но она не интересовалась, и это сполна устраивало всех, начиная с медперсонала, заканчивая не однократно упомянутыми в разговоре советниками. Но момент настал, последнее обследование констатировало полное восстановление функций головного мозга — и гигантский пазл недосказанностей, полувзглядов и полуслов на незнакомом языке стал с пугающей скоростью складываться в изображение с давно избитым сценарием. Он упоминал, что советникам пора изменить взгляды. Допускал в их личном разговоре под покровом ночи, что его решение могло быть субъективным. Значит, его изначально разделили не все. Значит, не все рады, что юный Король, едва взойдя на престол, привел бледнолицых к порогу их дома, не без причин сокрытого от посторонних глаз. И, конечно, среди тех, кто не жалует грядущие перемены, рано или поздно найдутся жаждущие оторвать кусок от свежеиспеченного пирога власти. Так на ее памяти уже случилось в Германии времен Гитлера. В Советском Союзе при Сталине, и позже, в 90-х… Власть менялась, режимы рушились до основания, кровь лилась реками и ошметки тел летали с пути тех, кто шел к власти. С большего, Ваканда такая же страна, а Т’Чалла — всего лишь один из тех, кто только принял эстафету правления. И битва за корону предопределена. После стольких империй, что пали на ее глазах, после всех убитых властелинов… ей должно быть уже все равно, какая рухнет следующей, кто умрет, а кто спляшет на костях, растащив на трофеи все то, что некогда считалось великим. Между тем, ее незапланированная аудиенция с Королем растянулась на часы, незаметно скоротав очередную бессонную ночь. За это время у нее перестали дрожать руки, а сердце уже не выпрыгивало из груди, привлекая нежелательное внимание ночных хищников, имеющих местный статус домашних питомцев, которые с заходом солнца бродили, где хотели. — Вы… — женщине, которую не без оснований клеймили Черной Вдовой, редко приходилось такое говорить в адрес мужчины, поэтому Хартманн долго обдумывала варианты, долго выверяла эмоциональную окраску каждого слова, представляя, как они прозвучат из ее уст, учитывая обстановку, обстоятельства и все, прозвучавшее между ними ранее. — Вы хороший человек… Впервые Т’Чалла не сдержал эмоций, позволив себе скупую, в полумраке едва заметную, но слишком громкую для окружающей тишины усмешку. — …которому сложно быть королем? — он закончил явно знакомую мысль. — …перед которым мне бы не хотелось оставаться в долгу, — Хартманн договорила свой вариант. — Даже зная, что этот долг неоплатный. Aes debitorem leve, grave inimicum facit. — Небольшой долг делает должником, а большой — врагом, — Т’Чалла машинально перевел латинское изречение и после нескольких безуспешных попыток найти аналог в родном языке, сокрушенно покачал головой. — Вы не враг мне, мисс Хартманн. Впрочем, вы в каждом видите врага, не так ли? — Так уж меня воспитали, — она пожала плечами, не отпуская мысль.– Поэтому, если все же существует что-то, что я могу для вас сделать… — фраза упрямо не звучала, поэтому она оборвала ее очередным неловким молчанием. После некоторого раздумья и недолгой внутренней борьбы хорошего человека правителем, которому стоило бы проявлять мудрость, Т’Чалла обратился к ней взглядом, в который раз безуспешно пытаясь прочесть. — Вообще-то, можете. Пока вы будете упрямо не спать ночами, восстанавливая физическую форму перед криозаморозкой, я буду вам премного благодарен за возможность составить компанию. Уверен, мне есть, чему у вас поучиться. Он пришел следующей ночью, и тенью за ним бесшумно следовала пантера. И следующей ночью и так еще несколько ночей подряд, пока над тропическими лесами продолжал бушевать циклон. Поздно вечером перед назначенной процедурой они впервые встретились не в оборудованном по последнему слову науки и техники спортзале, а под открытым небом, прямо посреди пряной духоты и сырости — в бойцовой яме далеко за пределами дворцовой роскоши. — Если все русские столь же упорны в достижении цели, — Т’Чалла не без удивления осмотрел свою твердо стоящую на ногах спутницу, которая еще неделю назад была парализована, а сегодня проделала неблизкий путь от города до тренировочных полигонов, затерянных в первобытных тропиках, бегом, почти нога в ногу с ним, едва ли при этом сбив ритм дыхания. — Я удивлен, почему они все еще не правят миром. — Мне кажется, вы иногда забываете, что мои родители австрийского происхождения и сама я родилась в Германии. — Вы даете мне повод забыться. Слишком хорошо вы понимаете ход их мыслей. — Никогда… Никогда не обманывайте себя этой мыслью. Русским можно либо родиться, либо понять их ровно настолько, насколько они вам это позволят. Т’Чалла кивнул, выражая, что принял к сведению и запомнит. Той ночью, последней перед ее возвращением в определивший ее судьбу 1945-й, перед мучительно-долгожданным воссоединением с Солдатом, Король Ваканды в схватке лицом к лицу получил урок, о котором просил. — Никогда… — она выплюнула на выдохе, тяжело глотая с древком копья у горла. — Никогда не объявляете русским войну! Какой бы ни была на то причина. Можно воевать вместе с русскими, — выгнувшись навстречу удушающему давлению и на мгновение позволив вовсе лишить себя дыхания, она резко рванулась вверх, а уже спустя мгновение сидела сверху на противнике, надежно зажав между ног его шею, — но никогда — против них! История полна плачевных тому примеров!