Я не участвую в войне...

            — Идёмте, — совладав с собой, Хартманн отлипла от двери и как ни в чём не бывало направилась дальше по коридору. — Я не закончила. Барнс устремился за ней, чуть слева и на полшага позади, привычно подстраиваясь под манеру движения. Он чувствовал Смирнова за спиной, как любой обременённый боевыми рефлексами чувствует потенциальную опасность и её источник, но не видел, каким взглядом тот на него смотрел. Вот он — на расстоянии касания — обычный парень, способный легко потеряться в толпе, сбросив с себя личину солдата, как оборотень шкуру. Вот он — легендарный гибрид Робокопа и Терминатора во плоти, одной левой наебнувший носом в пески боевую вертушку с максимальным живым весом на борту. Если б своими глазами не видел, ни за что не поверил бы. Если бы своими ушами не слышал, как он по памяти чеканит секретные рапорты в синхронном переводе с арабского на русский, как искусственный, мать его, интеллект, Смирнов не позавидовал бы тому горе-клоуну, который рискнул написать такую карикатуру на реальность в отчёте его отцу. Если бы не оказался этим клоуном сам. И смешно ему не было ни тогда, ни сейчас, когда эта совершенная боевая машина находилась в зоне его ответственности. Две машины так-то. Только одна в модусе, дающем ей способность сутками без перерыва собирать пазлы из человеческих тел. И разбирать по необходимости с тем же профессионализмом. Об этом в отчётах по Сирии тоже упоминалось неоднократно. Сейчас если бы Смирнова приперли к стенке и спросили в лоб: сможет ли она на досуге собрать ещё одного — того самого, для кого печень ищут по всей стране и запрещенку метадоновую коробками поставляют — он бы не моргнув, ответил. Да. Да, черт возьми! Эта женщина себя собрала заново из продырявленных изотопами кожи, костей и ложки заражённой крови. Ответить так он мог, за слова свои проучившись, и за то, что даст всё, что ей может понадобиться, будь то чертова дверь, которую неделю снившаяся ему в кошмарах или… о чём ещё она отцу вещала? О праве принимать решения по Котову самостоятельно? О встрече с его женой? Если он когда-нибудь поймет, как это всё между собой связано, может и почувствует себя взаправду тем сверхчеловеком, которым является биологически. — Донора уже нашли? — вернувшись в кабинет Кузьминой, Хартманн взялась изучать документы — макулатурный их формат. — А, вот, вижу. Согласие на изъятие… Посмертное? Но донор ещё жив… Всё это не было похоже на вопросы, на которые требовался ответ. Скорее, на мысли вслух. Оцифровка «дела Котова» заканчивалась на сирийской операции и новейшей информации не касалась, исключая, по крайней необходимости, электронные запросы в другие ведомства. Геморрой с этим откатом к бумаге, ручке и старым добрым возможностям человеческой памяти был тот ещё, но как показала практика — до неприличия результативный. А кто знает, что у этого «кота» впереди? Может, лишь цинковый домик из шести досок, а может и что пострашнее. Не зря же он, того не подозревая, перебежал дорогу самой фройляин Эрскин. — У меня он не спросил ни слова, хотя щедро вами продемонстрированная запись моей беседы с Суфаром разве что слепого не натолкнула бы на определенные выводы, — Хартманн откинулась в кресле и уставилась на подпирающего стену у входной двери Барнса, хотя обращалась совершенно точно не к нему, и Смирнов понял, что вот теперь настал его черёд внести посильную лепту. — И если он не спросил у вас, какое всё-таки отношение русские реально имеют к проекту «Суперсолдат» я поверю, что он действительно слепой и доверчивый как новорожденный котёнок. Окажись он таким, не служил бы в разведке. Следовательно, он вас спрашивал. Где-то после «Где я?» и «Все ли в порядке с…» — Мариной, — мгновенно подсказал Барнс, снимая имя с языка. — Его жену зовут Марина. Сына Станислав. — Судя по его отповеди про фрагментацию информации, ваш ответ его вполне удовлетворил, — Хартманн перевела заинтересованный взгляд на Смирнова. — Что вы ему сказали? — Включил сводку новостей за конец декабря. Там, где всё про разрушенный Кронос, падение русской ГИДРы и скальпированный череп не ко времени воскресшего Иоганна Шмидта в руках у… — не считая нужным договаривать, Смирнов просто указал кивком на Барнса. — Собаке собачья смерть. Это было… зрелищно. Хартманн едко улыбнулась, едва подавив порыв поапплодировать чужой находчивости. — Сделать козла отпущения из трижды мертвеца… — Баки себя сдерживать не стал и впечатленно присвистнул. — И он купился? — На выводок гидровцев, часть которых по медицинским показаниям до сих пор периодически предстает пред очи Елены — вполне. Русские они? К сожалению. Суперсолдаты ли? Сомнительно в долгосрочной перспективе, но эксперименты по улучшению имели место, как и общественный резонанс их масштабов и результатов. Неудивительно, что наших скомпрометированых агентов по всему миру об этом станут спрашивать, ведь никому и в голову не придёт, что нечто подобное можно провернуть без ведома правительства. Не после падения американского Трискелиона. — И он не просил Кузьмину поучаствовать в экспериментах? Не задавал неудобных вопросов? — Хартман медленно водила взглядом от одного собеседника к другому. — Не проклинал в бреду и во снах Родину, разведку и директора лично? Камеры пишут круглосуточно. Допросы, под какую бы сладкую витаминку вы их не маскировали, не дают его сознанию абстрагироваться от пережитых событий. На этой благодатной почве кто-то из психиатров наверняка подавал идею наблюдать за его снами и записывать озвученное в них. — Я просмотрел записи, — как уставший от безделья хищник, Барнс отлип от стены и принялся ходить по кабинету. Медленно. С грацией атлета и статью гепарда, готового к броску. — Ранние — первую неделю, пару ночей в середине и все за последние десять дней. Обычно на препаратах снов нет, но если в метаболизм встраиваются опиаты… — Баки повел головой, словно смахнул наваждение, грозящее увлечь его не туда. — Воспоминания плена, семья, проекция событий предшествующих дней… Никакой явной агрессии в отношении своих, а, тем более, персонально направленной я не уловил. О суперсолдатах речь тоже не заходила. Но материала многовато, я мог что-то пропустить. Посреди молчаливого офигения Смирнов поймал себя на шальной мысли, что неплохо бы подать отцу прошение уволить Крюкова с полного довольствия и назначить Барнса приглашенным специалистом. Месяц круглосуточных бдений за мониторами в поисках не знамо чего против получаса со стаканом кофе — и готовое, без воды заключение в паре четких предложений. И это от человека, кому русский язык даже на треть не родной. — Он смиренно внял объяснению, что шмидтовская версия сыворотки ненамного лучше травматического цирроза печени, и больше речь об экспериментах не заходила, — Смирнов солгал бы себе, если бы не находил такую покладистую реакцию странной, при всем её удобстве. Психиатры говорили — такова позиция принятия и смирения, но этот парень в целом был пожалуй подозрительно «удобен». Не считая того, что чуть не раскроил себе череп об унитаз, но то было в самом начале и по недосмотру. — Словами, — Барнс вернулся на наблюдательную позицию у двери. — Через рот было бы удобнее поддерживать обсуждение. Так что если тебе есть, чем с нами поделиться… — Он будто всячески старается оправдать ожидания. Словами или молчанием, действиями или бездействием… мимикрирует под каждую ситуацию… не знаю, — Смирнов вскинул руку в неоднозначном жесте, не представляя как выразить словами то, что никак не давало ему покоя. — Этакий удобный пай-мальчик, несмотря на все неудобные обстоятельства. Формулировка вышла так себе, особенно, последняя её часть. Но что поделать. Речь он заранее не сочинял, а на ходу выходило, что выходило. Хартманн и Барнс держали дистанцию друг от друга даже тогда, когда оказывались на расстоянии прикосновения. Но их взгляды, их манера общения «один начал, второй закончил» одну мысль двумя разными голосами. Если бы вдруг объявили, что в довесок ко всем феноменальным способностям и навыкам эти двое ещё и телепаты, Смирнов стал бы первым, кто это подтвердил. «Может скажем уже ему?» — этот слегка прищуренный взгляд через комнату на ухмыляющуюся в ответ Хартманн мог звучать примерно так, если бы был облагорожен словами. — Если ты ждёшь внятного ответа на вопрос «Нормально ли такое поведение?», то я отвечу: «Не знаю. Норм для подобного не существует». Если ждёшь заверения, что он не тихая бомба, выжидающая, пока догорит шнур, я тебя разочарую. — Давай так, — Баки скрестил руки на груди, не глядя ни на кого конкретно. — Тебе позитивную, негативную или реальную предварительную оценку? Кажется, «Вы» в лексиконе Барнса принципиально не существовало. Но тем и лучше. Слишком много времени терялось на все эти расшаркивания. — Мне бы по-зимнесолдатски, если можно, — Смирнов хмыкнул, мысленно готовясь огрести за никому не нужную панибратскую смелость. — Коротко и ёмко. — О как! — Баки чуть склонил голову на бок, осматривая стоящего от него в паре метров вызывающим взглядом. — Позволю себе небольшое техническое уточнение: «по-зимнесолдатски» — это с кодами или без? Лейтенант, не видя себя в отражении, физически ощутил, как каменеет лицо. — Мальчики, вы, кажется, не туда свернули. — Сломали вашего солдатика, — Баки продолжил, не позволяя соскочить с темы, делая аккуратные, медленные шаги на сближение. — А на модификацию зря надеетесь, она такое не чинит. Не задним числом и не на старте уж точно. Лейтенант не дернулся. Взгляда не отвёл и за пушку не схватился, хотя Страшный сон всех разведок мира, пусть и не казался выше, в тонком, второй кожей облепившем фактурное тело свитере, был заметно шире в плечах и выглядел Колоссом не хуже Роджерса. Тот стоя вести светские беседы очень не любил, Барнс же подобным сомнительным при его репутации тактом себя не ограничивал. — Не скажу, что вердикт радует, — Смирнов сместил взгляд с полупрозрачных голубых глаз за плечо, то самое, что стало металлическим во времена, когда самого Михаила ещё в долгосрочном проекте не числилось. Хартманн не сдвинулась с места, хотя наблюдала за происходящим пристально, готовая в любой момент вмешаться. — Но если придётся отвечать за всю эту авантюру, твое мнение я поставлю выше, — он указал на заваленный бумагами стол, — вот этого вот всего. — Это зря, — Барнс аккуратно подцепил бионическими пальцами уголок лежащего на столе позади Смирнова флаера и плавно сместился в сторону, перестав закрывать собой пути отхода. — Я предвзят сверх всякой меры, — он сделал вид, что действительно вчитывается в рекламку «Dominos». — Сюда доставка ездит или нам можно спуститься в столовую? Если подобной наглостью Барнс сублимировал агрессию на фоне неизбежных флэшбеков в собственное прошлое, Смирнов ему за это мог только аплодировать стоя. Хотя контраст с кэпом был разительным и все ещё слишком сильно бил по нервам. Нет. Определенно, нет. Оставлять этих двоих в комплексе он точно рисковать не станет, и раз уж ему щедро дали карт-бланш в отношении дорогих во всех смыслах гостей… — Вам номер в Интур… поправка на современность — в «Карлтоне» забронировать? — Смирнов перевел взгляд на Хартманн, закрывшую лицо очередной распечаткой. — Или могу предложить скромную двушку с совковым ремонтом по прежнему адресу. — Мы вроде как свободные люди в свободной стране, — заметил Баки, ведя взглядом по периметру диодной ленты в навесном потолке, подсчитывая в уме, сколько камер может спрятаться в таком метраже. — Вполне самостоятельные. — Яша, не усложняй, — Хартманн стрельнула в мгновенно подобравшегося от такого обращения Барнса игривым взглядом, отведя распечатку в сторону от лица. — Иначе на нас повесят трекеры, и пока мы где-то там будем предаваться воспоминаним, где-то здесь кто-то будет сильно нервничать, наблюдая две точки на дне Москвы-реки, — она протянула руку Смирнову и сделала манящий жест пальцами. — Давай сюда свои ключи, там как раз наверное кактус не политый. — Яша? — завис лейтенант. И только потому, что его опередили, бывшему сержанту, уже открывшему рот для вопроса, досталось единственное свободное существительное, подозрительно выбивающееся из контекста. — Кактус? Звякнули подброшенные в воздух ключи, тут же влетевшие в ловко перехватившую их ладонь. — Снег, — Хартманн прошагала мимо Барнса к двери, буднично сообщив из-за плеча. — Миша, тебе на «Г». Смирнов со своей диспозиции снова наблюдал, с какой противоестественной ловкостью при его габаритах Барнс поднырнул Хартманн под руку, чтобы оказаться впереди и выйти первым, придержав для неё дверь. Вот так совершенно без позерства и грамма напускной театральщины. Без лишних движений, взглядов и задержек. Просто жест. — Господи помоги, — лейтенант позволил этому прозвучать, только потому что… на «Г» же ведь. И чтобы не потерять без преувеличения самых опасных людей во всем здании, Смирнову, завозившемуся с верхней одеждой, пришлось припустить трусцой. Что ж, это он, видимо, такой дефектный, медленный, остальные, кто тоже с приставкой «супер», разве что не телепортировались. — Кстати, насчёт трекеров… — пожалуй, не лучший вброс в замкнутом пространстве лифта, но деваться было некуда. — Просто интереса ради, — Хартманн сноровисто выскребала себя из халата и верха от хирургички. — Ты же понимаешь, что это бесполезно. Заметь, это даже не вопрос. — Бесполезно, если их топить в реке. — Это бесполезно, даже если их там не топить, — заметил Барнс, начав движение на выход в тот же миг, как остановилась кабина. — Или здесь кто-то ещё не в курсе, как я взорвал целое здание в Вене, даже не зная о его существовании? Пользуясь тем, что на него не смотрят, Смирнов прикрыл глаза. С Роджерсом было сложно, особенно поначалу, потому что он не знал русский язык. С Барнсом решительно невозможно, потому что он его знает и, что хуже, активно использует. Не поэтому ли Солдата предпочитали выпускать на охоту в наморднике? — Это же был не ты. — Забей, — отмахнулся Баки, ведь впереди на фоне снежной завеи в стеклянных окнах коридора замаячил заветный выход прочь из западни. — Вешай на нас всё, что положено по протоколу, Миша, — Диана тронула лейтенанта за плечо, притормаживая. Здание было закрытого типа, исследовательского профиля, и лишних людей, по приказу ли, или по невостребованности в конкретное время, им не встречалось. В целом, им многое негласно позволялось, но наглеть все же не стоило. — И до завтрашнего утра мы как-нибудь сами разберемся со своим досугом. Смирнов поджал губу и отвёл взгляд, прижав костяшки пальцев к виску. С одной стороны, дежурным лучше было взгляд не мозолить. Чтоб потом меньше всплывало подводных камней. А то не парни из подворотни, свое дело знали и лица при случае запоминали с фотографической точностью. С другой — умышленно навешивать на происходящее печати тайны целью не стояло. — Вы-то разберётесь, сомнений нет, — вздохнул лейтенант, взглядом давая понять уже не скучающим парням на проходной, что ничего интересного не происходит и можно дальше гадать судоку. — Но я не уверен, что нужно вмешивать во все это дело с неясным исходом жену Котова. Для прозрачности: я был согласен даже провести ее сюда и устроить им обоим свиданку. Но Котов сказал категоричное: «Нет!» И это его право. — А ты все его права так же отстаиваешь? — Диана, — вмешался Баки, незаметно тронув её пальцы. Вслух он, конечно же, не скажет, что согласен со Смирновым. Не стоя с ним лицом к лицу, но и позволять конфронтации быть он тоже не собирался. Есть хотелось. И убраться отсюда подальше. Желательно, побыстрее. — Мы здесь не за этим, — он шепнул ей в ухо, и она тут же сделала шаг назад, восстанавливая дистанцию. — Я просто надеюсь, что вы знаете, что делаете, — лейтенант говорил с Хартманн, но смотрел на Барнса, надеясь прочесть за глухой стеной смурного взгляда намек на понимание. Не было его там и быть не могло — это не Роджерс, всегда готовый брать на себя в том числе и чужую ответственность. Это человек с очень большой и сполна обоснованной претензией ко всему происходящему. — Ты возмутительно непочтителен к нашим навыкам внедрения и работы под прикрытием, лейтенант, — заметила Хартманн голосом, за несколько часов совершенно лишившимся акцента. Чем больше они говорили на русском, тем быстрее проходила «перестройка» фонетики, интонаций, самой манеры речи. У Барнса даже тембр голоса изменился и теперь напоминал голос актера дубляжа по отношению к оригиналу. Очень похоже, но при этом неуловимо иначе, чуть грубее, глубже, как будто на английском и на русском за него говорили два разных человека, обеспечивая полное переключение языковых настроек. И это было очередное «невозможно» по отношению к живому человеку, происходящее у лейтенанта на глазах. — Там, на кольце с ключами есть от машины, — не заметить изначально они не могли, так что это было просто привлечение внимания к факту. — В городе катаетесь, на чем хотите, но сюда я убедительно попрошу никаких каршей и такси не вызывать. — В снегопад и минус пятнадцать сюда пешком проще и дешевле добираться, — заметил Барнс, обозревая в окнах раскинувшуюся за высоким забором густую лесополосу и колышущиеся на ветру высокие ели. Зима в этом году подзадержалась, учитывая календарное начало марта. — Кэп обычно так и делал, — сообщил полушепотом Смирнов и ушел договариваться с дежурными. Выбравшись, наконец, наружу под снег и завывания ветра на полупустой парковке, Барнс подумал, что все эти россказни про глобальное потепление — сплошное враньё. Ну либо же зима зверствует в России именно по случаю возвращения Зимнего Солдата. Как, сука, символично! И как же хотелось побыстрее отсюда свалить! Загрузились они в казённую машину в эфирном молчании, занятый каждый своими мыслями и переговариваясь изредка разве что языком тела. Мимолетный взгляд, касание вскользь холодной руки — бионика настывала даже в перчатке. «Надо основное проверить», — беззвучно. «Надо». И она полезла в бардачок, а Баки стал обшаривать зеркала и самые очевидные места, где можно было бы спрятать следилку, писалку, прослушку и все их многочисленные вариации. Целью не было непременно вычистить все, целью было оставить возможность определить местонахождение. Всё. Никакого видео, никакой фиксации разговоров. В конце обыска Барнс отсоединил одну бусину от вакандского девайса и примагнитил её на приборку, настроив на режим блокировки всех неугодных сигналов. А Диана держала на ладони найденный в бардачке телефон, явно там не случайно забытый. Физической сим-карты в нем не было, глобальную сеть не ловил, зато в заметки кто-то ушлый попытался уместить данные в попыхах составленного личного дела: досье, отчёты от приставленного наружного наблюдения, чьи-то — наверняка, Смирнова — поверхностные выводы. С пометками цветом: адрес проживания, часто посещаемые места, примерный распорядок дня. Хартманн повернула экран на водительскую сторону, и Баки отсканировал глазами короткий список адресов. — Ты уверена? Любому другому она ответила бы «да», не задумываясь. То самое «да», оспорить которое желающих обычно не находилось. Но Баки не был любым. Он был тем, единственным за все время, кто знал, что самый страшный спор между «за» и «против» она вела с самой собой. — Я не скажу Котовой ни слова, если мы поймём, что оно того не стоит. Но до тех пор, пока существует шанс оставить в его жизни нечто большее, чем «Без права на славу, во славу державы», я от этого не откажусь. Осталось ли ему пара дней или больше, он заслужил, чтобы в них был не только долг перед родиной. Ты ведь знаешь, — Диана прикусила губу, меньше всего желая, чтобы Баки обращался к собственному опыту, — цену того «нет», что он сказал Смирнову. — Мы не можем за него решать, — фраза звучала настолько шаблонно, что Барнс скривился в конце. Никто ничего не решает, все умывают руки и благополучно ждут, куда же вынесет по течению. — Но нам придётся, — она сказала, подразумевая: «Кто-то же должен». День был пасмурный, небо свинцовым и сыплющим снегом, вечерело рано, несмотря на то, что зимнее равноденствие уже давно прошло. Баки свернул на заправку на въезде в город с его вечными пробками — закупиться водой и всякой перекусочной фигнёй, чтобы удовлетворить потребность организма в калориях. Терпеть до ближайшего сносного общепита он не собирался, потому что… потому что. — Возражения не принимаются, — Барнс сунул ей в руку тетрапак с вишнёвым соком. Отметая всю рекламную муть, на выходе получалось восполнение жидкости и чистый сахар. Ничего плохого, ничего хорошего. Базовая база. Памятуя о пресловутом русском гостеприимстве, напрашиваться в гости решено было через магазин — один из списка адресов. Для полной мимикрии, чтобы не вызвать подозрений в беседе с человеком один на один, нужно было ещё пообвыкнуться, понаблюдать за толпой в естественной среде. Баки в принципе давненько не бывал в подобных цивилизованных местах, где люди отираются друг о друга, просто чтобы пройти между стеллажами, ничего при этом не задев и не разбив. — Дядя, пожалуйста, можете помочь мне достать вон ту… До Баки дошло, что обращались к нему — единственному «дяде» у стеллажа со сладким, только после того, как Диана пихнула его в бок пачкой того самого печенья, которое его просила достать низкорослая девчушка в шапке с заснеженным помпоном. — Вот, держи, — она протянула печенье девочке, а в их корзину опустила другое — небольшой бумажный прямоугольник с надписью «Медовое». Мать честная! Мир постарел на семь десятков лет, а это печенье будто только что отец Смирнова-старшего, земля ему пухом, достал из коробки с доставкой. — Спасибо! — звонко пискнула девчушка и побежала вдоль стеллажа к выходу. Баки машинально проводил ее взглядом и поймал в проходе смазанное движение, с которым ничем не примечательная девушка в толпе других таких же не примечательных покупателей обернулась, но тут же исчезла с обзора, покатив впереди себя детскую коляску. Барнсу этого хватило, чтобы узнать, но он предпочел ничего с этим знанием не делать. Они в любом случае не станут затевать знакомство в магазине. В корзину к «Медовому» полетели чай, банка кофе, сыр, колбаса, пухлый пакет мандаринов, торт и упаковка детской смеси от ноля до шести. На кассе расплатились наличными, вызвав у безнадежно привыкшего к пластику кассира трудности с поиском сдачи. На выходе никого с коляской не наблюдалось, но на пандусе были заметны совсем свежие полосы от колес. Машину они так и оставили на парковке возле магазина, медленно прогуливаясь до нужного адреса пешком. Начинало смеркаться теперь уже по-настоящему, снег продолжал сыпать, и двое, ничем не выделяющиеся из толпы посреди серой городской зимы, неторопливо шли рука об руку. В правой у Баки покачивался пухлый пакет, в левой у Дианы — картонная коробка с тортом. Для любого со стороны — обычная пара, ещё не успевшая пресытиться совместной жизнью, возвращалась домой после рабочего дня. За метров двадцать Баки ускорил шаг, чтобы в итоге оказаться у засыпанных снегом ступеней подъезда как раз к моменту, когда первая попытка девушки заехать по ним с коляской закончилась неудачей и падением из нижней корзины упаковки подгузников. — Погодите, — окликнул Барнс, совершенно случайно, разумеется, оказываясь рядом в роли неравнодушного прохожего. Или скорее, соседа, потому как Диана, подыгрывая ситуации, взбежала вверх по ступеням и как ни в чем не бывало ввела код от домофона (он значился в заметках Смирнова), собираясь придержать дверь. — Не торопитесь. Я помогу, — примерившись к тому, за какую часть коляски он мог бы ухватиться без риска сломать под собственным весом, он в итоге оставил пакет там же на снегу и занес коляску в подъезд и выше по лестнице до лифта обеими руками. Под россыпь сбивчивых благодарностей он благополучно загрузил «случайную незнакомку» с коляской и Диану в лифт, а сам вернулся за пакетом и пошел до нужного этажа пешком. У него было пять пролетов в запасе, чтобы придумать жизнеспособную причину напроситься в квартиру к женщине, которая видела их впервые в жизни пару минут в общей сложности. Может, незаметно повредить коляску и пообещать починить? Может… «Причина» нашла себя сама, объявив о себе хамоватым полупьяным говором как раз с нужного этажа. — Мар-и-н-ка! А вот и ты… — стоило дверям лифта открыться. Зашелестело что-то, похожее на пакет, звякнула бутылка, пьяный говор и ещё чей-то столь же пьяный смех вплелись в какофонию звуков. — Только не… — обречённый шепот достиг слуха Барнса, и время на раздумья он больше не экономил, зашагав через две ступени за раз. — Паша, уходи, я тебе уже все сказала! Сцена глазам Баки предстала следующая: Диана и девушка с издающей звуки детского плача коляской, выходящие из лифта и двое бомжеватых пьянчуг, нетвердой походкой двинувшиеся им навстречу. В лучших традициях бульварных книжонок жанра «нарочно не придумаешь» Паша оказался спившимся деспотичным не то бывшим, не то просто знакомым, отпитыми мозгами решившим, что ему обломится по очень старой памяти. Для равенства сил перед женщиной с ребенком даже прихватил с собой дружка. Обо всем этом Баки узнал уже гораздо позже, стоя с чашкой чая на чужой кухне и слушая сбивчивые, полные неуверенности, сомнений, стыда объяснения полушепотом от нежелания разбудить только-только притихшего ребенка. Определенно, не лучший момент им выпал для визита, но другого могло не представится вовсе, так что выбирать не приходилось. Двоим алкашам там же, на лестничной площадке, пока все не скатилось к рукоприкладству и неизбежной потасовке, Баки просто и прозаично вручил наличных денег, побольше, чтобы замотивировать, и попросил сгонять в ближайший алкомаркет. Поляна, дескать, есть, а бухла не прихватили, выручайте, мужики. — Они вернутся, — обречённо прошептала Марина, провожая уезжающий лифт. — Ему ночевать негде, а он возомнил, будто я должна его к себе пустить. Да только не моя это квартира, самой платить нечем… Потом под усиливающийся плач ребенка она сокрушалась, что высказывает это всё незнакомцам, и более-менее пришла в себя уже на кухне, за закрытой дверью, где по второму кругу кипел чайник, а Диана собирала нехитрый стол из принесенных ими продуктов. Съемная двухкомнатная квартира была изнутри просторная, ухоженная, с хорошим ремонтом, несмотря на то, что сама панелька снаружи далеко не блистала новизной современных ЖК. Видно было, что выбиралась изначально не из дешёвых, для комфортной жизни, а не для «переконтоваться». Такую при отсутствии денег не выбирают. Учитывая сумбурное знакомство и то, что по «официальной» версии Диана (очень приятно, Дарья!) и Баки (будем знакомы, Яков!) остались на чай, чтобы подождать и окончательно отвадить пьянчуг, подбирать осторожные слова и сочинять небылицы смысла не было. Времени у них на все это не было, потому что плавная подготовка — дело далеко не одного вечера. — Это Пашин ребенок? — Диана решила не проявлять женской деликатности и прыгнула с места в карьер. Баки бросил ей укоризненный взгляд поверх дымящейся кружки со случайной, конечно же, армейской символикой. Вопрос был, что называется, не в бровь, а в глаз. Реакция себя ждать не заставила. — Что? — темные брови очевидно не лишённой южных генов девушки взметнулись вверх и сразу сошлись на переносице — хмурится недоверчиво, губы кусает нервно. — Нет. Нет! — увереннее, с ноткой упрямой, даже какой-то злой убеждённости. — Паша… он с родины моей, из деревни, мы с ним выросли вместе. Потом я учиться уехала, а недавно он как-то узнал, где я живу. А Слава… — она зажмурилась, спрятав лицо в кружке с фотографией. С которой на Диану смотрело знакомое лицо, заставляя продолжить допрос без церемоний: — От Самаэля? И разверзся ад. Никаких иных определений у Баки, не гораздого бросаться громкими словами, не нашлось. Кружка из дернувшихся от неожиданности рук полетела на пол, разливая содержимое и разбиваясь черепками осколков. Одновременно с этим в дверь раздалась бесцеремонная трель, от которой окончательно разбуженный младенец снова заплакал — и всё это в момент, когда чаша духовного спокойствия его матери переполнилась единственным прозвучавшим именем. Баки — тот, который Джеймс Бьюкенен, был воспитан не бить детей, женщин, увечных и вусмерть пьяных. Но когда в надрывающийся плач младенца ввинтилось заплетающееся: «Проституткааааа!» — Барнс был готов изменить себе и столкнуться с последствиями. Но ребенок продолжал заливаться, через открытую дверь это должен был слышать весь этаж, и спектакль нужно было срочно прекращать во избежание свидетелей. Как законопослушный гражданин, поставив скрытую рукавом и перчаткой бионику поперек прохода, Барнс «набрал номер» и «вызвал ментов» назвав во всеуслышание причиной попытку незаконного проникновения. Сработало ли это или рука, не дрогнувшая под благополучно разбившейся о нее бутылкой, но незваных гостей удалось отвадить без мордобоя. Когда Баки вернулся в квартиру с разбитой «розочкой» и наспех собранными с порога осколками, заплаканная Марина баюкала сына в такт собственным беззвучным рыданиям, повторяя вместо колыбельной: «Жив! Папа жив, сыночек! Жив!» — как заведённая, не сводя при этом цепкого взгляда со стоящей в дверях комнаты Дианы, словно та была для нее единственным гарантом реальности. И неважно уже, кто она такая, откуда и почему. Повторяющееся утверждение постепенно превратилось в вопрос, адресованный в равной степени всем, кто мог его слышать, и Хартманн лишь молча кивнула, шепнув: — Жив. Но нам с вами предстоит очень долгий разговор, и крайне важно, Марина, чтобы вы смогли в нем участвовать, — Диана протянула теплую бутылочку со смесью. — Покормите сына и успокойтесь сами. Мы подождем вас на кухне. — Нет! — в отчаянии воскликнула девушка, и это получилось громче, чем она хотела — ребенок снова заплакал, и она закачалась сильнее. — Прошу вас, Да… Дарья, останьтесь, я… я не… Понимающе кивнув, Диана оглянулась на Баки, и тот молча исчез из поля зрения, комнатную дверь предусмотрительно не закрывая. В каком бы состоянии ни была хозяйка, они были чужими в ее квартире, и чувство дополнительной опасности в виде замкнутости и контроля создавать не стоило. Баки умудрялся помнить об этом за двоих. Разговор предстоял очень… очень длинный. И крайне непростой. — Могу я?.. — шепнула Диана, протянув руку к стоящей на прикроватной тумбочке рамке с фотографией — обнявшейся, счастливо улыбающейся на камеру молодой паре. Девушка — Марина — была в простом белом платье, мужчина — Сэм — мало похожий на того, которого довелось узнать Хартманн — в костюме, с бабочкой и белой бутоньеркой на груди. Стекло рамки на уровне мужского лица было все в отпечатках пальцев и губ. Что ж… Ответ на свой вопрос о «браке по залёту» она получила вполне исчерпывающий, не задавая лишних вопросов и несмотря ни на какого приблудного алкаша. Все остальное пока тоже не противоречило, а лишь дополняло версию, изложенную Котовым на допросах. Скромная роспись без родных и свидетелей за день до отъезда, обещание обязательно вернуться сразу, как закончится командировка. — Сэм… У него квартира не в Москве, но он не хотел, чтобы я беременная уезжала. Сам эту квартиру нашел, вещи перевез. Он и денег оставил с запасом. На оплату квартиры, на роды, когда уйду в декрет, на все для ма… малыша на первое время. Обещал, без подробностей, разумеется, повторял все время: «Секретно» и «Тебе не нужно знать», что уедет на полгода. А я ни секунды не сомневалась, но… Когда все сроки прошли, и даже сверх, мне даже некому оказалось звонить, чтобы что-то узнать. Он просто исчез и… Господи, он, правда, жив? Первая, самая искренняя реакция на пике эмоций не «Почему не давал знать о себе?», не «Почему бросил с ребёнком?», не «Почему сейчас приехал не сам?», а «Жив ли?» — говорила куда больше слов, обрывающихся едва сдерживаемыми слезами. — Жив, — единственное, что Хартманн могла себе позволить ответить на чужую затаенную мольбу. Для твердой надежды было ещё слишком рано. — Вы… — она говорила из-под рук, ладонями закрывая лицо. — Простите, вы его… коллеги? Эмоции постепенно отступали, медленно, но верно включалось столь необходимое обстоятельствам рациональное мышление человека, позволяющего себе существовать не только чувствами. Хороший знак, говорящий отнюдь не в пользу мимолётной влюбленности провинциальной дурочки в столичного видного солдатика, сложившего ложное впечатление жизни за таким, как за каменной стеной. — Нет, — Хартманн не позволила удобной иллюзии сформироваться, лопнув пузырь ошибочных предположений на стадии формирования. — Мы здесь по личной инициативе и только потому, что Сэм взял с собой в командировку ваш… подарок, полагаю? Что привело к плачевным последствиям прежде всего для него самого. — Ку… Кулон? — темные глаза расширились одновременно от понимания и ужаса. — Но… это ведь… это просто кулон, обычная безделушка. Он на ярмарке мастеров ее купил для меня, а когда прощались, я… ему… — Это Сирин, — Диана акцентировала спокойным полушепотом. — Славянский фольклор. Для знающих, подозревающих и ищущих это все равно что армейский именной жетон. Часть Хартманн надеялась, что страшное объяснение останется непонятым, не в своей самой жуткой сути, но по задушенному вою из-под прикушенной ладони, переместившейся на рот, стало ясно то, от чего возликовала другая ее часть — Марина все знала. Как преданная жена декабриста, она понимала, что именной жетон для разведчика на задании значил верную смерть. Она смотрела на Диану, на Баки, оставшегося стоять в проходе кухни, полным страшного осознания взглядом и качала головой в бессмысленном отрицании давно сбывшегося. — Все, что уже прозвучало и только прозвучит — секретно, и ваш муж лично запретил вам об этом рассказывать. Но как я уже упоминала — мы здесь по личной инициативе, — Хартманн сделала паузу и, не встретив явного протеста, продолжила с прежним хладнокровием. Надо. Так надо и времени на эмпатию у них не было. — Около восьми месяцев Сэм провел в плену у сирийских оппозиционеров. Три недели назад его вернули в Москву, и сейчас он находится в одном из медицинских центров. Пока живой, но прогноз неутешительный. В лучшей из лучших перспективе — инвалидность, как следствие — комиссия по здоровью и негодность к дальнейшей службе. — Зачем… — отняв руки от лица и впившись пальцами в собственные бедра под столешницей, Котова прошептала так тихо, что Хартманн, скорее, прочла слова по губам, чем их услышала. — Зачем вы мне все это говорите? — уже громче, пока её глаза лихорадочно бегали от одного лица к другому, отчаянно вымаливая ответы, а губы медленно раскрывались буквой «о» в догадке. — Вы проверяете меня, да? Думаете, скажу, что не нужен? Уйду? Что с ним не так? Что с ним сделали? — она почти выкрикивала вопросы один за другим, позабыв о всякой осторожности и необходимости сохранять тишину. — Руки нет? Ноги? Обеих? Чего вы молчите? Ответьте же мне что-нибудь? — она резко вскочила, выбираясь из-за стола по направлению к двери. — Отвезите меня к нему! Недвижимая фигура в проёме, должно быть, послужила для нее достаточным сдерживающим фактором, потому что от Баки она отшатнулась в тесном пространстве, развернувшись обратно к Диане. — Я должна его увидеть! — в глазах горела упрямая решимость, выжигающая остатки слёз. — Вы не понимаете! Мне все равно, что не так, если он жив! Отвезите меня или хотя бы назовите адрес… — она перехватила руку Хартманн на столешнице и что было силы сжала её ладонь. — На часах девять вечера пятницы, — вывернувшись из цепких пальцев, Диана обеими руками перехватила чужие предплечья и притянула к себе — лицом к лицу. — Военный медцентр — режимный объект, Марина. И у тебя младенец спит за стенкой. Будь реалисткой! Хартманн готова была к продолжению сопротивления, к тому, что им вот-вот придется развернуться и уйти ни с чем, потому что ни о каком адекватном разговоре в таком состоянии не могло быть и речи. — Даша… — Баки, по-видимому, её опасения разделял. — Простите! — выдохнула девушка, моментально обмякнув в чужом захвате и испугано отшагнув назад. — Простите, бога ради, — она прижала пальцы к носу, всхлипывая на попытке глубоко вдохнуть. — Я просто… всё так неожиданно. Я сейчас… — она шумно выдохнула ртом. — Я сейчас успокоюсь. Я… Только не уходите! — Марина вскинула руки и умоляющий взгляд. — Мне же некому будет звонить… — вдох носом. — Вы единственные за почти год, кто сказал мне о нем хоть что-то. Пожалуйста, прошу! Баки, успевший незаметно переместиться к раковине, налил в стакан воды из холодного крана и протянул хозяйке, вложив прямо в дрожащие пальцы. — Выпейте. Медленно. Небольшими глотками. — Какое-нибудь успокоительное у тебя есть? — спросила Диана, перебирая в голове вероятные места хранения лекарств, начиная с ближайшего — холодильника. — Грудью ты не кормишь, так что… — Нет, — Марина затрясла головой, роняя темные пряди на лицо. — Ничего такого не надо, я хочу с ясной головой, чтобы все запомнить. Я сейчас… Сама, только… — поток льющихся слов мешал дыханию и, как следствие, успокоению ничуть не способствовал, но такой настрой с упрямством, направленным в нужное русло, обнадёживал куда больше. — Ладно, — Хартманн ободряюще кивнула на плещущий водой в дрожащей руке стакан. — Хорошо. Тогда просто пей и дыши. Вот только даже самая тренированная и стабильная нервная система — это не тумблер с режимами, срабатывающими по щелчку. Чтобы не стоять буквально над душой и дать время, Диана обернулась вместе со стулом к Баки. Она посмотрела на него — снизу, он на нее — с высоты роста. Его недавно стриженые волосы неряшливо топорщились от капюшона и растаявшего, а затем высохшего в них снега, но в общей суматохе было настолько не до них, что это осталось незамеченным, как и кожаная перчатка, не покинувшая его левую кисть даже в помещении. По-хорошему, им бы тоже попить… то есть допить безнадежно остывший чай. И неплохо бы подышать. — Не стой столбом, — она дала ему прочесть по губам, запустив пальцы в свои короткие волосы. — Нервируешь. Баки тут же отзеркалил жест, приглаживая темные вихры, и дотянулся повторно щёлкнуть чайником. Дождавшись закипания, разлил кипяток по чашкам и оседлал табурет, придвинув к себе пакет с мандаринами. — Марина, мы понимаем, что вы ждёте ответов, — начала Диана спустя ещё какое-то время. Дольше тянуть было невозможно. — Но правда в том, что мы тоже пришли к вам за ответами. И от того, насколько честными и полными они получатся, зависит очень многое. Диана держала необходимый зрительный контакт, считывая чужую реакцию, что, впрочем, не мешало ей замечать, что Баки занял руки чисткой мандаринов. Той самой, что была похожа одновременно на антистресс и на современные признаки проблем с психикой: ведь он педантично счищал не только кожуру, но и медленно — паутинку за паутинкой — белую пленку, оставляя только девственно чистую мякоть. Ее он разделил на дольки до середины, вручив ей получившийся мандариновый «тюльпан». И тут же принялся за второй. — Но я не… я ничего не знаю, — сидящая перед ними девушка нервно теребила в руках уже порядком изорванную бумажную салфетку. — Мы почти не обсуждали его работу. Он говорил — это небезопасно. — Речь пойдет не о работе, — Диана накрыла ее руку с салфеткой, стремясь привлечь всё возможное внимание к своим следующим словам. — Марина, — имя, как якорь для чужой концентрации и пауза сразу после — как невербальная подсказка сознанию собеседницы — надо слушать! — Нам очень важно узнать, какой Сэм вне работы. Его характер вне службы, привычки, реакции… Для удобства я буду задавать вопросы, и некоторые из них могут показаться тебе слишком личными или, напротив, слишком неважными, но я прошу тебя отнестись к каждому, как к тому, от которого зависит жизнь Сэма, — озвучив ту часть, что требовала контакта взглядов, Хартманн опустила глаза в стол, где росла горка из мандариновых очисток. Второй «тюльпан» Барнс вручил Котовой. — К сожалению, я не смогу объяснить, зачем все это нужно, и дать тебе подготовиться, перенеся нашу беседу, я тоже не смогу. Твоя помощь необходима сейчас, — Диана медленно разломила свой мандарин, в уме отсчитывая секунды, необходимые обычному, не тренированному сознанию на принятие решения в условиях стресса. — Марина, ты готова? Девушка закрыла глаза и глубоко вдохнула носом, затем на резком выдохе открыла. В ее взгляде было многое из калейдоскопа чувств, но одно затмевало прочие — решимость. — Да. Да, готова. — И так… Котов Самаэль Николаевич. Не самые ожидаемые инициалы для человека русской национальности. Он рассказывал тебе что-нибудь о своем имени? — облокотившись на спинку стула, Диана неспеша отправила в рот мандариновую дольку. Это был простой вопрос из категории праздного любопытства. На притирку. — Должен был быть Самуил, в честь поэта. Самуил Маршак, знаете такого? — уголок ее рта дрогнул в слабом намеке на улыбку. — Детские книжки писал. Маме его, тёте Томе очень нравился. Но что-то где-то пошло не так, кто-то ошибся при оформлении, вовремя не заметили, не исправили — и вместо библейского имени получилось каббалистическое. Он просил Славу записать Самойловичем, от не случившегося Самуила, но я откладывала регистрацию свидетельства сколько могла, всё ждала, а Сэм не… не возвращался, и я… не стала без него ничего менять, просто не смогла. Так и записала — Самаэльевич, — девушка вдруг спохватившись, качнула головой. — Простите, вы, наверное, совсем не об этом спрашивали… — Важно всё, что вы сможете рассказать, — уверила Диана, а Баки вручил девушке ещё мандарин, на замену незаметно съеденному. Подмену она тоже словно и не заметила, продолжив вместо клочков салфетки отщипывать дольки. — Как вы с ним познакомились? Дело близилось к полуночи, когда к мандариновым шкуркам и разложенным по тарелкам треугольникам торта присоединился ноутбук, исполняющий роль семейного архива. Смирнов-младший за его содержимое дорого бы дал, впопыхах собирая информацию на «не указанного в документах члена семьи». Дело близилось к началу отсчёта уверенных вторых суток без сна, когда двое рука об руку вышли из подъезда под жёлтый свет уличных фонарей. Двор был полон засыпанных снегом машин, припаркованных впритирку друг к другу. — Как ты? — спросил Баки, расцепляя их ладони лишь затем, чтобы приобнять её за талию и прижать к себе ещё ближе, объятиями укрывая от холода. — Это должен был быть мой вопрос, — Диана подняла взгляд к его укрытому тенью лицу. Капюшон он в который раз раздражённо стряхнул — тот блокировал периферическое зрение — и редкие снежинки снова белели в черных, стоящих колким ежом волосах. — Но я первый спросил. Даже между собой они продолжали общаться на русском, предпочитая не сбивать отлаженных настроек, а шли так медленно, будто это вовсе не им на… уже не на сон даже, на перезагрузку к набирающему обороты новому дню оставалась пара часов наедине с абсолютной неизвестностью, где и как они собирались их провести. Без разницы. Хоть бы и прямо в настывшей чужой машине — им не впервой. — Не хочу об этом, — пробубнила Диана в ворот куртки Баки. Кажется, он пропах мандаринами насквозь и по этому запаху, как по опасно стойким духам, его мог выследить любой желающий. Благо, таких не было и в кои-то веки они могли позволить себе не бежать. — Мы обдумаем, систематизируем и обсудим всё у Смирновых на ковре. — А я и не спрашивал «об этом», — Баки развернул ее к себе лицом, против ветра, удерживая за талию обеими руками. — Мы не в застенках, за нами даже нет очевидного хвоста, — не впервые Барнс высказал открытое удивление этому факту. — И я до сих пор никого не убил и ничего не сломал, учитывая, что вся эта нездоровая канитель — одно сплошное дежавю. Я спросил — как ты? — Баки повторил шепотом ей в губы, интонационно выделив местоимение. Она хотела ответить вертевшейся на языке шуткой в стиле любящего всяческие отсылки Старка про сбой в матрице, но вместо этого заметила со смешком: — Ничего кроме раздетых до исподнего полутора кило мандаринов, — но усмешка быстро сошла, согретая теплым дыханием. — Я соскучилась, — и она позволила увлечь себя в поцелуй, прямо под погасшим фонарем посреди пустого двора. Бесконечная череда информации, причин и следствий остановила свой бешеный галоп и осталась за невидимой гранью, оттесненная прочь простейшей потребностью — не быть одной в этом запланированном, но от этого не менее страшном путешествии в прошлое. Где двое так же гуляли по одетой в снега советской Москве. Чтобы через несколько часов день сурка повторился вновь.