Я не участвую в войне...

            — О, вы вернули на место дверь! — заметил Барнс не без яда в голосе, прежде чем не глядя в полотно экранов, свернуть видеонаблюдение. Узника палаты с утра обхаживал медбрат, и ничего интересного им бы всё равно не перепало. — Мне кажется, её отсутствие мы уже аргументировали, — Смирнов оказался предсказуем в своей невозможности смолчать, переглянувшись мимоходом с Кузьминой. — Но продолжаете оправдываться, — воткнул очередную шпильку Баки. Не нужно было быть экспертом в чтении людей по невербалике, чтобы понимать, насколько полноправная хозяйка кабинета ощущала себя некомфортно, официально находясь при исполнении своих должностных, рутинных для неё обязанностей. — Вы намерены придерживаться идеи ничего ему не говорить? — своим основным оппонентом по диалогу Кузьмина, само собой, предпочла коллегу, и Барнс нисколько не был против подобного расклада, получив заветную возможность открыто наблюдать, не разменивая внимание на участие. — Даже когда примете решение? — женщина подбивала одну и ту же стопку листов, равняя их по краю, уже третий раз. — Я понимаю причины, но так же помню про презумпцию добровольного согласия. — Он будет ознакомлен с процедурой и подпишет все необходимые документы. Юридически всё будет правомочно. Кузьмина выдавила из себя скупую вежливую улыбку и поправила идеально сидящие очки. Де-юре и де-факто в данном случае отличались слишком сильно, и об этом было хорошо известно всем присутствующим. — Документы на операцию по пересадке печени и связанные с нею шансы, риски и прогнозы, — продолжила мысль Диана, этим лишь подкармливая чужие сомнения. — Потому что только эту правду он будет знать, когда ляжет на стол. Чтобы у него не было ожиданий. Потому что если нет ожиданий, не случится и разочарований, — Хартманн стояла в стороне, подпирая стеллаж и скрестив руки на груди, вновь упакованной в медицинскую форму. — Я полагала, это очевидно. И едва ли изменится, вне зависимости от моего решения. Печень пересаживать ему всё равно придется. Наступило молчание, для чуткого слуха большинства присутствующих нарушаемое лишь монотонным тиканьем часов — настенных и наручных. — Он уже знает, что некоторыми экспериментальными возможностями мы располагаем, — Кузьмина принялась отстукивать ритм концом ручки по столешнице, и когда это стаккато зашло на пятый по счёту повтор, Барнс милосердно решил дать врачу передышку от своего присутствия и уйти делать то, чего ему открыто никто не запрещал — разведывать территорию. — Но он ни прямо ни опосредованно не изъявил желания стать испытуемым. — И за всё время никто из высоколобых не спросил его, почему? — Диана взглядом проследила путь Баки до двери, замечая, как он тормозит на несколько мгновений, желая услышать ответ. — Большинству не позволяет уровень доступа к информации, — напомнил очевидное Смирнов. — То, что иные специалисты привлечены к работе с Котовым не значит, что хоть кто-то из них в курсе, как его возможного будущего, так и наших «экспериментальных возможностей». Баки не выдержал, подняв глаза к давно вдоль и поперек изученному потолку. Спрашивать такое не нужно, всё очевидно. Просто из-за своих моральных принципов, наличие которых подчас мешало ничуть не меньше, чем их полное отсутствие, та же Кузьмина, будучи в курсе вообще всего и имеющая право задавать любые вопросы, не хотела слышать правду из уст того, к кому эта правда непосредственно относилась. — А меньшинство просто не желает слышать ответ, озвученный человеком без половины зубов в челюсти. Потому что даже давно одобренные всеми существующими комитетами и комиссиями по этике стоматологические услуги стоят денег. Больших денег. Что говорить про никем не одобренные эксперименты и про то, что большие деньги готовы вкладывать только в то, что перспективно и окупаемо. А этот парень родину подставил на кругленькую сумму из бюджета, ежегодно выделяемого на обеспечение госбезопасности. И его самая большая беда в том, что он это знает и понимает. Как вы, наверняка, успели убедиться, мозги его пленители ценили до последнего и отбить не успели, — на этой ноте Барнс просочился в дверь, тихонько её за собой прикрыв. Дышать после такой отповеди перестали все, кроме не узнавшей ничего нового Хартманн, и Смирнов в моменте подумал, что раз гениальный доктор сегодня на дежурстве, стоит дать Кузьминой отгул. У этой мировой женщины были воистину стальные нервы, но снайперской меткости в красноречии рисковали не выдержать даже они. А ведь Барнс, по сути, даже не агрессировал, просто с полным правом того, кто был по ту сторону, заходил козырями и крыл ими же. С другой стороны, оставлять саму Гидру править пиром в чуму… К таким поворотам сюжета ни одна спецшкола не готовила. — Напомни, почему нельзя запустить его, — обратившись к Хартманн, Смирнов указал вслед ретировавшемуся Барнсу, — к Котову и позволить им двоим поговорить по душам? И время сэкономим, и готовые ответы получим, которые будут стоить, — лейтенант развел руки, охватывая воображаемое необъятное, — абсолютно всего, чего мы тут добивались месяц. Диана метнула в лейтенанта ручку, как дротик в мишень, и если бы не улучшенные рефлексы, он бы уже корчился со стержнем в глазнице. — Потому что он убьёт его из милосердия. Тебе так не терпится писать объяснительную на труп и смотреть в глаза вдове на похоронах? — Эй! Речь о моём пациенте, — весомо оборвала обоих Кузьмина, выбираясь из-за своих бумажных баррикад. — Без моего ведома и одобрения в его палату никто, — она очень недобро, с намёком на то, о чём Хартманн оставалось лишь догадываться, посмотрела на Смирнова, и тот сразу стушевался, притих и вперил взгляд себе под ноги, как провинившийся школьник перед классным руководителем. — Пересадка предварительно назначена на понедельник. Начиная с сегодняшнего никаких этих ваших «бесед», никаких посторонних в палате и за её пределами. Отстаньте уже, ради всего святого, от мальчишки! Все вы! — сказано было подчёркнуто обобщенно, но расходилось со взглядом, который поймала на себе Хартманн. Разумеется, её предупреждение касалось не в последнюю очередь, но только лишь как предупреждение, потому что несгибаемый авторитет лечащего врача исчерпывал себя в ноль там же, где заканчивались доступные ей возможности, облагаемые клятвой и моралью, и начиналась вотчина Хартманн, в лучших традициях Госпожи Гидры лишённая самого облика морали. В то время как на чаше весов всего лишь призрачная вероятность успеха. — Миша, не оставишь нас с доктором на пару минут? — Диана обратилась к лейтенанту. — О, нет-нет, господа! — объявила во всеуслышание Кузьмина и вскинула раскрытые ладони до уровня лица, привлекая внимание. — Оставлю вас я, — она спешно направилась к выходу, глуша поднимающийся изнутри буран из задетой профессиональной гордости, злости бессилия и самого банального сочувствия. При всём наработанным годами умении абстрагироваться от эмоций во благо успеха, эмпатии она лишена не была. — Причем, с великим удовольствием! — лишь у самой двери женщина замерла, вспомнив о стоящей костью в горле субординации. С другой стороны, выше её по званию был Смирнов-старший, ему она и была обязана, а потому теперь просто ушла, прикрыв за собой дверь так же тихо, как это сделал Барнс. Иного уважение к себе не позволяло. Впрочем, уважение изначально было послано к черту теми толпами, что превратили палату интенсивной терапии в проходной двор. Осталось только взявшееся вдруг из-ниоткуда желание соответствовать. В конце концов, у кого как не у Джеймса Барнса имелись все основания хлопать дверьми, выходя из себя. Но он, напротив, демонстрировал чудеса терпимости вровень со своей сверхчеловеческой физиологией, которая манила Кузьмину в профессиональном плане ровно так же, как и пугала. — Ну же, доктор, я не кусаюсь, — буднично заметил Баки со своего места за столиком в столовой. — Вам это должно быть известно получше многих здесь, — эту часть он произнёс уже гораздо тише, косясь на редкие, но всё же занятые места за соседними столиками. Персонала было немного, особенным любопытством или чрезмерной подозрительностью к новому лицу никто не страдал — всё-таки не военные, а в первую очередь медики или головастики смежных областей. Только и Барнс не был дураком подкидывать дров в костёр. Во всяком случае, там где планировал спокойно поесть. — Прошу, составьте мне компанию, — он приглашающе указал на свободное место напротив. — У нас обоих есть, о чём спросить друг друга, не так ли? Женщина выдохнула, чувствуя себя неуютно только от факта, что суперсолдатское чутьё, чутьё кого-то вроде Зимнего Солдата вровень с хищным ощущало страх на расстоянии. Но, в конце концов, она сама искала этой встречи, глупо теперь бежать. Окончательно решившись, Кузьмина поставила свой поднос со скромной порцией напротив сложенных в аккуратную горку шницелей. От самого верхнего её неожиданный компаньон неспеша отрезал по кусочку и так же неспеша их поглощал. Врачу чертовски не вовремя вспомнилось, как её подопечный из первой палаты до сих пор на еду набрасывался, точно изголодавшийся зверь, стыдливо вспоминая о необходимости умерить аппетит где-то в середине. И это если ему приходилось есть в чьем-либо присутствии. О камерах в вопросах удовлетворения базовых потребностей он, кажется, вовсе не вспоминал. — Обозначу со старта, — будто мысли читая, Барнс отложил приборы и занял руки стаканом с напитком. — Я планирую узнать то, что меня интересует, не подбирая слов и формулировок. В свою очередь, уверяю, мне всё равно, в какую обёртку вы завернете любое своё любопытство. Если я смогу и посчитаю нужным — отвечу, если нет — дам знать, что мы едем дальше. И я попрошу вас о том же, по возможности, — Баки прицельно оглядел зал. — И о том, чтобы не делать из нашей беседы представление для публики. Если вы не против, доктор, мы спокойно побеседуем, — он выдал лёгкую, как ему хотелось верить, располагающую улыбку. — Елена, — Кузьмина кивнула. — Зовите меня по имени, если сочтёте приемлемым. — Яков, — Барнс вернул благосклонно и пояснил, понизив голос до шепота. — Боюсь, иначе представиться при свидетелях мне не позволит легенда. — Если вас беспокоит публика и её любопытство, — женщина без энтузиазма взялась за вилку. — Почему мы здесь? Баки приборы больше не трогал, продолжая птичьими дозами отпивать морс. — Потому что остаться со мной наедине вы бы точно не пожелали. Да и Дарья весьма удачно занята и вряд ли отвлечется в ближайшее время, когда речь о том, для кого надо презреть этику и человеческие качества. Не это ли важно? — Для нас обоих, полагаю, — Кузьмина сглотнула, отчаявшись отделаться от напряжения. — Тогда не будем рассиживаться, — Барнс поощряюще качнул стаканом. — Спрашивайте. В мое время женщинам положено было уступать. Если этот человек производил настолько неизгладимое впечатление, сидя в самой обычной повседневной одежде за обеденным столом, Кузьминой становилось по настоящему жутко от одного представления его в экипировке, за столом допросным. Наверное, тогда-то и заканчивалось по отношению к нему определение «человек». «Не о том думаешь, Лена! Не о том!» — в конце концов, злость на себя оказалась сильнее страха, и врач воспользовалась щедро предоставленным ей правом начать первой, припоминая, как инструктировала саму себя. Не мямлить, говорить вдумчиво, четко и без лишней воды, максимально академическими формулировками. Боже праведный, она как будто снова студентка на первом в своей жизни зачёте. — Откуда образцы для эксперимента? — наконец, озвучила Кузьмина, не успев задуматься о том, не слишком ли это прямолинейно. — Абортивный материал. Барнс легко отбил прямоту прямотой, как и задумывалось, с большего предвидя реакцию. Весь академический энтузиазм, если он был за прочно приклеенной маской вышкаленного профессионализма, вмиг слетел с лица напротив, оставив удивление и лёгкий шок. Рассчет его гениального доктора был безупречен, как всегда. «Конечно, даже если не спросит прямо, Кузьмина до последнего будет надеяться, что я сохранила беременность! Она же исследователь, учёный! И прежде чем решаться на эксперимент, ее нужно этой надежды лишить». — Значит, плод оказался… нежизнеспособным? Имела ли право доктор медицины с её стажем испытывать неловкость на темах в пределах её прямой компетенции? И кажется, она только что злоупотребила чужим расположением, задав следующий свой вопрос вне очереди. — От обещания дать некоторые ответы я не отказываюсь, но теперь мне кажется, что вы выбрали не ту цель, чтобы задавать вопросы, доктор. — У вас может быть иное мнение на этот счёт, Яков, — Кузьмину коробило подставное имя ничуть не меньше, чем сам предмет обсуждения, хотя ни от первого, ни от второго у нее не было возможности отказаться, — но я предпочитаю придерживаться принципа, что существуют вопросы, которые одна женщина не может задать другой, легкомысленно рассчитывая получить ответ. Будь мы хоть трижды профессионалы. Заочно Барнс накинул доку очков в карму, что исключительно редко делал в отношении учено-врачебной гильдии. То, что именно она была в числе тех немногих, кто спасал Диану, пока сам он ошивался черти где, было лишь фактом, который никак в Баки не отзывался, потому что ничему из этого свидетелем он не стал, а больное воображение предпочитал почём зря не кормить. Это было фактом, оставшимся для него за кадром, как и многое из того, что происходило здесь после разгрома русского оплота Черепа. Баки решил убить двух зайцев разом: и на заданный вопрос ответить, и приоткрыть завесу на встречное любопытство, удовлетворить которое он лишь терпеливо ждал своей очереди. — Из нас двоих медик, посвященный как в профессиональные, так и в женские подробности — вы. Я, пользуясь предложенным вами распределением ролей, — он покачал головой, сдабривая слова нужной долей разочарования, — лишь мужчина. Кузьминой, увы, не обладающей способностями сверхчеловека к аналитике, потребовалось некоторое время, чтобы развернуть шараду слов нужным к пониманию углом. Никогда в жизни ей не становилось совестно за чисто профессиональное отсутствие такта в вопросах, где он был неуместен по своей сути. Да она Смирнову-младшему при старшем читала лекцию о половом воспитании, и не дрогнуло в ней ни женское, ни профессиональное. Лишь мужчина. Которого в вопросах прерывания беременности обыкновенно спрашивали последним и затыкали первым, если он — инициатор. Если Джеймс Барнс стрелял с той же меткостью, с которой мог обсудить любую, даже очевидно неприятную для себя тему, теперь она не только с чужих слов знала, но ещё и на собственном опыте понимала, почему столетие спустя, когда модификации перестали быть уникальными, именно его продолжали шепотом называть «самым». Самым выносливым, лучшим, эффективным… — Мне жаль, — Кузьмина не вынесла направленного взгляда — тоже «самого» из всех, которые ей доводилось встречать и выдерживать, — казалось, видящего насквозь. Пора было признать, что эти их игры в любезность никак не ответят и даже не направят диалог на обсуждение дефектов плода и механизмов его выживания там, где в постчернобыльские времена погибли сотни от прямых и ещё неведомое никому число от отдаленных последствий облучения. Но выспрашивать не было нужды, получив четкую формулировку без обратного пути и двойных смыслов — абортивный материал, к которому, само собой, её не подпустят. Положа руку на сердце, у неё даже не было уверенности, что всё происходящее — не изощрённая игра по неизвестным правилам, и Хартманн не исчезнет в тот же миг, как будет пересечена известная лишь ей финишная черта, прихватив с собой все свои творения, живые и мёртвые. Но подобные подозрения, сомнения и опасения были вне компетенции Кузьминой. А вот Самаэль Котов был, и это на неё он всякий раз смотрел с надеждой, о которой почему-то не мог попросить вслух. — Будут ещё вопросы, Елена? — терпеливо поинтересовался Барнс, нарушая затянувшуюся тишину. — Или позволите мне извлечь свою долю выгоды из нашей беседы? У нее осталась тысяча вопросов, если не миллион, и ни одного, даже притянутого за уши права их задавать. А ведь, кроме Котова, только сидящий перед ней знал не понаслышке, каково это — быть по ту сторону, беспомощным, униженным, без права решать свою судьбу. — Она исчезнет, наигравшись в бога. А мне смотреть ему в глаза. — Осторожнее, док, — Баки предусмотрительно опустил взгляд на свои руки. Голос его оставался спокоен, а вот лицо могло подвести. — Ведь я был тем, кому в глаза смотрела она, — Барнс выдержал паузу, отсчитывая время по вдохам-выдохам. — Поэтому я задам вам всего один встречный вопрос. И буду благодарен за максимально полный ответ в лицах и красках, с наглядной демонстрацией, если возможно. А ещё я непременно пойму, когда вы соврете. Зря. Ох, зря она искала этой встречи, обманувшись чужой выдержкой и словами Капитана о своём товарище. Зато теперь, если вся эта затея закончится скверно, она не станет искать американцам оправданий и винить себя за возвышенные ожидания, которым не суждено было оправдаться. — Когда? — Кузьмина заинтересованно приподняла бровь. — То есть, на иное вы даже не рассчитываете? Баки не ответил, затягивая паузу, подготавливая самого себя и заранее запрещая себе реагировать на любой вероятный ответ так, чтобы до их разговора кому-то из приходящих и уходящих появилось дело. — Скажите мне, доктор, она страдала? Хоть одну секунду, пока была здесь и не конкурировала с вами за гениальность? Да, версию Стива он уже слышал. И самой Дианы. Но ему нужна была ещё как минимум одна, чтобы увериться в выводах.

***

— По шкале от одного до десяти: оцени своё нынешнее состояние, если десятка… — на этом нехарактерно для себя Хартманн зависла, пытаясь оперативно подобрать аналогию, применимую к восприятию обычного человека, выстроив её условно по убывающей от большему к меньшему. Классической десяткой Баки всегда было «падение в пропасть», но с Котовым предстояло менять коней на переправе. — Ну, скажем, четыре сломанных ребра, три содранных ногтя и… — …И минус по зубу за каждый не устроивший ответ? — охотно подсказал лейтенант. — Пожалуй, это лучшая оценочная шкала из всех, которые мне предлагали. Десятку принял, — он козырнул ей и задумался или очень убедительно сделал вид, что задумался, прежде чем ответил: — Сегодня… на пятерочку где-то, — и замер, сам от себя, должно быть, не ожидая столь лёгкой откровенности. — Расслабься, солдат. Мне не для протокола. Пятерка, значит. Для метадоновой долгосрочной анальгезии высоковато получается, а без неё, если терапевтический эффект проходит быстрее, чем он признаётся, низковато. И кто врёт? Его ощущения или записи карты? — Когда была последняя инъекция? Она не стала уточнять, чего именно, несмотря на общий внушительный список назначений. Таблетки, сироп и прочие формы метадона, которые не подразумевали возможность введения бессознательному пациенту, перестали рассматриваться по причине снижения комплаенса до нулевого. — Куратор дал зелёный свет правдиво отвечать на любые… твои вопросы. Даже двусмысленные и даже если мне покажется, что они связаны с госбезопасностью. Однако личные я могу игнорировать, по усмотрению. — Куратор — это Смирнов что ли? — Хартманн подняла взгляд в камеру над кроватью. — А вы с ним брудершафт будто пили? — Котов раздражённо дёрнул углом рта. Сегодня его мимика и движения были резче и выразительнее, ответы — короче, эмоциональнее, будто злее. Хотя на визите Диана не настаивала, он сам спросил про неё после утреннего моциона. — Мне вот не довелось, поэтому «куратор», чтобы меньше разночтений попадало в документы. А так он сам Мишей себя звать просил. — Игнорировать личное тоже Миша разрешил или это уже самодеятельность? Судорога прокатилась по желтушному лицу, но глаза смотрели упрямо, уверенные в своём намерении. — Мне не сказали, кто ты. Только то, что ты не «проверка» и я могу говорить с тобой свободно. Я помню тебя ещё по Сирии, вспышками, а теперь куратор моего расследования для тебя просто «Миша» и, — он резко прервался, чтобы вдохнуть после длинной тирады, — я думаю, что могу спросить, на кой ляд я тебе сдался, если ты не спец по допросам, не психиатр и твоя работа не в том, чтобы вытаскивать таких олухов, как я. — А ты сегодня красноречив, я смотрю, — Хартманн смерила его очередным оценивающим взглядом, подмечая и усиливающуюся испарину на лбу, и вспотевшие, периодически сжимающиеся ладони, и даже резкий тон, искажающий речь, за которой сам мужчина перестал следить. — Ломает, да? И твоя пятёрочка стремительно движется к твёрдой шестёрочке? А к ночи будет вся девятка, и ты сбежишь пережидать накат за закрытую дверь, понадеявшись, что тебя оттуда не достанут? Он посмотрел на неё волком, загнанным в капкан. Пойманным, но стремящимся из последних сил сохранить остатки достоинства. — Единственный верный способ слезть с иглы — это пережить ломку! Какой смысл менять печень нарику и надеяться, что она приживется? Я не врач, но… — Именно! — Хартманн продолжала спокойно наблюдать, не вмешиваясь физически и влияя на происходящее только голосом. — Поэтому ты не обязан понимать, насколько критически важно, чтобы ты оставался вменяем, стабилен и психологически адекватен, не загоняя самого себя в состояние крайнего стресса, которое проще простого купируется одной правильно подобранной дозой. — Думаешь, я всё это не слышал? Я уже дал им то, что они хотели! Был паинькой, пил таблетки, отвечал на вопросы, прошел кучу тестов, чтобы им было, с чем работать! Это всё как-то меняет ситуацию?! Или то, что с каждым днём я становлюсь большим наркоманом, делает меня меньшим предателем?! Мужчина вздрогнул от резко раздавшегося стука, и секундой позже жёлтый взгляд с сетью красных лопнувших капилляров метнулся на дверь, а сиплый от долгой речи голос прорычал: — Войдите! Ещё вчера никто не утруждался барабанить, с чего сегодня начинать? Сработал электронный замок, и такой претензией он встретил неожиданного в том числе и для Хартманн визитера — человека в погонах младшего лейтенанта на повседневной форме, со свежей стрижкой под машинку, на два пальца от воротника, и ярким, в противовес московской погоде, южным загаром. Тот смерил картину маслом, остановился на Диане как на совершенно лишнем, по его мнению, свидетеле, и по его неприлично загорелому лицу субтитрами пробежало недовольство. — Ещё недавно к тебе не пускали, утверждая, что ты тут слюни пускаешь, а вон поди ж, — неизвестный улыбнулся обманчиво радушно, но улыбка не поднялась выше губ, — уже медсестричек кадришь. Не уступите мне внимание своего подопечного, мадемуазель? А то слушок прошел: генеральша с погонами на халате разбушевалась, визиты запретила на неделю вперёд. Успел вот, можно сказать, в последний вагон. Как знать, может и не увидимся больше… — У подопечного и спросите, вы же не ко мне пришли, в самом деле, — и Хартманн последовала собственному совету — посмотрела на Котова, со своей стороны оценивая выхлоп от общения с ним на любую тему, учитывая состояние. Беря во внимание беспардонность визитера, зашедшего, как к себе домой, стервозность Кузьминой в борьбе за пациента и его личное пространство ей даже нравилась. Видимо, ответной наглости от неё ожидали в последнюю очередь — незваный гость ненадолго завис с ответом, и это дало общему накалу схлынуть. Судя по виноватому выражению, Котов тоже пришёл в себя, насколько это возможно, впав в свой безопасный модус покорности и принятия. Жаль. Хартманн уже понадеялась, он прогнозируемо быканет, и незапланированной встречи не состоится. — Мы могли бы, — Диана абсолютно доброжелательно указала на дверь, — с вами выйти на пару слов? Боюсь, вы выбрали неподходящее время для визита. Чужое имя она выяснять не стремилась, и тем лучше, что называться неизвестный точно так же не спешил — не придётся в ответ представляться самой. — Всё нормально, — упрямо отозвался Котов, и в его подстегнутой общим состоянием мимике даже мелькнул намёк на скрытую удовлетворенность происходящим. — Это… сослуживец. Как бы ни повысился с этим неожиданным откровением градус интереса, Диане осталось только мысленно пожать плечами: «Что ж, я попыталась», — и, изображая овечью покорность, выйти прочь. Её слово против случайных встречных, удачно видящих в ней лишь безликую «медсестричку», веса не имело. Тем более… Сослуживец! Судя по реакции Котова, отсрочившей даже ломку, первый на его пороге за все время. Надо же, как неожиданно и любопытно. Думая о том, что надо бы умыкнуть у реальной медсестры заветную ампулу, Хартманн вернулась в цирковой шатер, откуда двадцать четыре на семь открывались прекрасные виды на происходящее в палате. — Ну и кто этот клоун? — она спросила без уточнений, зная, что мониторы активны и присутствующие в курсе нежданного гостя. Если не были задолго до, потому что запрос на спецпропуск в изолированную зону же кто-то ему подтвердил. — Прежде, чем ты в очередной раз косо на меня посмотришь, лейтенант, знай: я не горазда уважать тех, кто с наскока не проявил базовых наклонностей к уважению, принимая медсестер за что-то среднее между обслугой и эскортом. — Это Винник, — пояснил Смирнов, состроив кислое лицо на прозвучавшее прямое обвинение. — Сергей. Они с Котовым работали параллельно над одним заданием. Естественно, изначально друг о друге не знали. Рассекретили уже постфактум, когда экстренно отзывали, после того, как вы с капитаном сообщили о нашей «случайной потере» в песках пустыни. Забрали его буквально от расстрельной стены. — Рассекретили? — Хартманн даже переспросила, немало удивлённая чужим идиотизмом. Ну или идиотским стечением обстоятельств. Правило о том, что внедрённые агенты друг о друге знать не должны ни до, ни после, вне зависимости от успеха или провала операции, если иного не требует изначальная легенда, придумали неспроста. — Из-за критического состояния Котова так вышло, что из Дамаска их обоих возвращали одним самолётом. Но сразу по прибытии в Москву Винника отправили на другое задание. Теперь пришла очередь Баки удивленно двинуть бровью, хотя всё время с прихода Дианы он сидел в дальнем углу и сливался с фоном. Только отблеск монитора периодически отражался в неподвижных зрачках и губы двигались, беззвучно комментируя: «Сытому голодного не понять». — Мой тебе совет, — резюмировала поток информации Хартманн, — выдерни его из палаты сейчас же, иначе будешь разнимать. Баки предупредительно пошевелил указательным пальцем, отметая руководство к действию, а на устремившийся с обеих сторон вопросительный взгляд лишь прибавил звук в динамиках. — Ах ты не знал! Девкам будешь заливать! Ты нас всех подставил! Всех, кто сейчас там! Мне эти псы пустынные чуть мозги не вышибли за всё то, чего ты «не знал». — Твою м… — Смирнов рванулся к кнопке обратной связи, успев миллион и один раз пожалеть, что подтвердил пропуск, в моменте недальновидно подумав только о том: «А вдруг для Котова это в последний раз…» — Да не суетись, — спокойно, но твёрдо остановил Баки, и пока Сэм с мониторов шепелявил оправданиями, пояснил: — Так и ты поймёшь, кому из людей в штате мозгоправ нужен больше, заодно с лишней проверкой на верность родине и её идеалам, и мы для себя подчерпнем пару трудных для выяснения в любых других обстоятельствах, но полезных в своей спонтанности фактов. — Я бы сдох, но не сломался! — Баки… — Диана окликнула, уже не на шутку обеспокоенная лихорадочным блеском его глаз и намечающейся улыбкой, постепенно растянувшей его губы до белоснежного оскала. Кадык его подрагивал от усилием сдерживаемого смеха, пока у Котова на прямой трансляции от напряжения дрожали руки, которыми тот до побелевших пальцев вцепился в перила кровати. К бесконечному удивлению, встать он не порывался, хотя силы у него на это были, щедро подстегнутые адреналином, ещё какие. Он держался отнюдь не чтобы подняться, а чтобы остаться лежать, не поддаваясь на провокации. Знал, что за ним наблюдали? Надеялся, что вот-вот прекратят? Или предел собственной выдержки пытался нащупать через вуаль подступающей абстиненции? — Ну так не распаляйся тут передо мной, а иди и докажи, Серёга! В отличие от меня ты ещё это сможешь! — Красавчик! — похвалил Баки под льющийся из динамиков звук закрывшейся двери, которую лишь наличие доводчика помешало эмоционально захлопнуть. — И это под препаратами! Зуб даю, я б так не смог, — неохотно оторвавшись от экрана, как от решающего матча любимой команды, прерванного рекламой на самом-самом, Барнс на остатках адреналинового куража подмигнул Смирнову, затем по-кошачьи плавно потянулся к термосу на краю стола и абсолютно не в тему спросил: — Там ещё что-то осталось? Обалдевший от такого эмоционального аттракциона лейтенант успел только кивнуть, вряд ли вдумчиво, и вылетел в коридор со скоростью, которую в мирной жизни себе редко позволял. — Лейтенант Винник! — грянуло в тишине пустого этажа, покатившись эхом от голых стен. — Попрошу вас задержаться и объясниться! Явно не ожидавшая настолько мгновенной кармы фигура замерла у единственного лифта, не донеся руки до кнопки вызова. — Кругом! — Смирнов продолжил горланить, как на плацу при отработке строевой. И лишь повернув бойца на сто восемьдесят к себе лицом, припечатал: — За мной — шагом марш! В первое недолгое знакомство Хартманн никогда от Смирнова-младшего таких интонаций не слышала, очень сильно напоминающих властные отцовские, под которыми выгодно терялась даже его моложавая внешность. Теперь она с удовольствием прихватила бы попкорна понаблюдать за разбором полетов, как это делал ставший абсолютно невозмутимым Баки, смочивший улыбающиеся губы содержимым термоса. Свой кофе он, видимо, давно допил. И теперь свободной бионикой будто невзначай тронул кнопки ближайшей клавиатуры, заставляя все экраны мгновенно выцвести до непроницаемо черных, а динамики — захлебнуться одновременным погружением в режим «без звука». Приватность Котова Барнс бдел почище всех причастных вместе взятых, хотя по мгновенному прилёту бумеранга Виннику надо быть слепым на оба глаза идиотом, чтобы не догадаться, как минимум, о промоушке. Но догадываться — не равно иметь доказательства, а уж в этой игре они с Дианой по праву были мастерами. Смирнов тем временем вернулся в «цирковой шатер» и, дождавшись, пока следом войдёт виновник представления, прикрыл дверь. Очень тихо и подчёркнуто спокойно. А дальше всё резко пошло не по тому сценарию даже для Дианы, всегда готовой к подвоху. Баки, долю секунды назад наблюдающий из угла, соткался точно напротив вошедшего последним и, умышленно дав тому достаточное время на осознание, но не на реакцию, перевернул над его головой открытый термос, с бесстрастным лицом наблюдая, как жидкое содержимое льется с коротких волос на лицо, на шею, погоны и, в конце концов, плюхается приличной порцией кофейной гущи на макушку, медленно сползая по затылку за шиворот. Настенные часы тикали очень… очень громко, отбойным молотом отмеряя минуту воцарившегося гробового молчания. Винник, храни его господь, лишних движений не совершал, только смотрел прямо перед собой, достойно стараясь не моргнуть и не дрогнуть лицом. Совершенно буднично, будто вовсе не являясь инициатором сцены, Баки произнёс: — А вот теперь представь, что это твоё собственное дерьмо, — голос не менялся, звучал сдержано, даже поучительно: — И на тебя продолжат его выворачивать раз за разом до тех пор, пока ты срать не перестанешь. От голода и обезвоживания. Чтобы лишить тебя самой возможности осознавать, ты ещё целый или уже сломанный. Идеально выбритый кадык дрогнул, заплывший кофе взгляд, исследовавший всё, что мог на уровне лица «карателя», очень нехотя, откровенно боязливо перетек… не к Смирнову, не к Хартманн, а ниже, к руке, спокойно сжимающей опустевший термос. Баки ждать себя не заставил, повертел бионическим запястьем напоказ, перехватил предмет из руки в руку, и чужая выдержка спасовала, заставив посрамленного солдата шатнуться в сторону, попытавшись уйти от удара, которого не предполагалось. Баки стоял неподвижно и продолжал давить взглядом. Смирнов, все это время с переменным успехом пытающийся удержать лицо и честь, прервать пантомиму мог только разразившись безудержным лошадиным ржачем. Зимнего солдата выворачивающим стаканы на безмозговые головы вместо того, чтобы их проламывать, он не представлял в самых нелепых своих фантазиях. И уж точно не на такое дисциплинарное взыскание для Винника рассчитывал. — Вопросы есть? — как ни в чём ни бывало поинтересовался Барнс, когда тишина из вынужденной стала неудобной, а Смирнов за стиснутыми зубами позади «жертвы» разве что не хрюкал. — Никак нет, — осознав, что спрашивали его, замогильным голосом ответил горе-агент, подавляя очередной рефлекс вытереть лицо. — Хорошо. Потому что у меня найдется парочка, — Баки отошёл к столу, поставил термос, неспеша вернулся на исходную, снова посмотрел в глаза с застывшими крупинками кофе на ресницах и тихо, на своем грубом, неприлично идеальном русском, не укладывающемся в головах знающих его происхождение, уточнил: — Ты понял, за что? Солдат снова громко сглотнул, снова отшагнул назад и всё-таки не выдержал, попытался вытереть глаза, хотя кофе не обжигал, Баки не зря загодя попробовал. — Я п-понял, от к-кого, — заикаясь и пригибаясь, как ребенок перед отцовским ремнем, взрослый мужчина инстинктивно искал спиной выход, вслепую натыкаясь то на стоящего позади Смирнова, то на стену. — Это хорошо. Только я не закончил, — Баки выдержал паузу, прежде чем продолжил, всё так же не меняя интонации: — Ты помнишь пулю, что вместо твоей головы прошила мозги пустынному псу за пару минут до прибытия за тобой группы эвакуации? Если секунду назад Винник ещё был с натяжкой похож на просто глубоко опозоренного, сейчас он сделался до усрачки напуганным. — Это был я, — а дальше шёпот, предусмотрительно предназначенный лишь тому, в ухо кому произносился. — И я на многих языках умею читать по губам, в том числе, через прицел, — удовлетворившись эффектом, Баки посмотрел на Смирнова с надеждой, что тот уже в дееспособном состоянии и может как-то повлиять на ситуацию. — Лейтенант Винник, немедленно сдайте карту и свободны до получения иных распоряжений! — гаркнуло коротким приказом, вместе с требовательно протянувшейся за обозначенной картой рукой. — Мой тебе добрый совет, Сергей, пиши раппорт «По состоянию здоровья». Обменявшись с Баки взглядами лишь затем, чтобы убедиться, что всё в порядке, Диана вышла из кабинета, не дожидаясь развязки. До припустившей следом за ней в направлении лифта фигуры — ну, удачи, что ли, без пропуска-то — ей больше не было никакого дела, она целенаправленно шла в процедурную, а оттуда — назад в палату. Кузьмина всё равно будет в праведной ярости. Так какая разница — на кого и за что. Котов закрылся в туалете гораздо раньше ночи и напророченной девятки по индивидуальной шкале. Судя по звукам, его выворачивало всем тем, чему не повезло усвоиться. Когда всё стихло, но он так и не вышел, Хартманн дала о себе знать: — Не порти мне статистику, а, солдатик? На тёмной стороне и так уже солидный перевес после квеста по пустыне. Побудь последний раз паинькой, не мешай тебя оттуда достать. — Замка всё равно нет… — последовал невнятный ответ спустя минуту тишины, и дверь легко толкнули изнутри, поддав ей слабый импульс к открытию. Котов так и сидел на полу, привалившись боком к стене и обнимая унитаз. Местами заросший, местами криво стриженый, всклокоченный, несколько дней небритый и уже как будто перманентно жёлтый. С нынешней биохимической картиной и после внеочередной дозы у него оставались считанные дни. А этаж и его палата, в частности, вместо необходимой стерильной среды представляла собой проходной двор. — Я больше не могу, — невнятное признание в крышку унитаза, вероятно, вовсе не предназначалось для её ушей и понимания. Как и многое другое. Оценивая возможную реакцию, Диана осторожно приблизилась, опустилась на пол рядом и взяла мужчину за руку — ту, которая с катетером, держащимся на честном слове в истерзанной вене. Как будто она у него была единственной, ну в самом деле… — Можешь, — она ввела иглу в порт, но под произведенным сказанным фурором он этого, кажется, даже не заметил, а потому сопротивления не проявил ни в действиях, ни на словах. — У тебя жена, сын и характер борца. Схватив её за плечо пальцами и впившись полубезумным взглядом в лицо, Котов проорал, срывая голос, в опровержение сказанных слов: — Я сломался! Я не смог! Я их предал и не вернулся! Моих самых родных! Я сына не увидел! — и он разрыдался в голос, с криками и воем, позабыв о мужестве, чести, обо всей остальной шелухе, знаменующей понятие должного для настоящего мужчины.