Я не участвую в войне...

            Звонок от Стива застал Баки за экскурсией на самый нижний из подземных этажей по пропуску, любезно одолженному Кузьминой. Здесь сбоили лучшие технологии, проигрывая старым добрым русским подвалам, поэтому через волновой заслон успешно, хотя и с задержкой, проходила только текстовая переписка. «Вы как?» — гласило входящее сообщение английской латиницей, а Барнсу очень некстати было менять языковую настройку мозга. «Вернулись в сорок пятый», — Баки бы ничуть не соврал и очень даже точно описал происходящее, если бы написал именно так, глядя попеременно то на проекцию текста над собственной рукой, то на стеклянную герметичную клетку с пустующей реанимационной кроватью по центру. Нет, обычно он не страдал мазохизмом, но это был его единственный способ увидеть собственными глазами то, чему, с чужих слов, повезло не сохраниться ни в каких архивах. И нет, Стиву он так не ответит, потому что спровоцированный Капитан Америка со щитом или без щита — последнее, что им всем сейчас нужно. Не потянут Смирновы троих сразу, даже в пересчёте на свой звездный дуэт и суммируя с подтанцовкой из отборных малых вроде Котова с Винником. Пусть те и не суперы, и далеко не универсальные бойцы, часть которых даже воинского звания не имела. Разведка — все же не вооруженные силы. «Ты здешним богатырям нравился больше, — надиктовал в итоге Барнс голосовому ассистенту. — У нас всё нормально. Извини, мне по-английски сейчас нельзя, иначе переключусь. Позже сам напишу. До связи». «Можем по-русски», — пришел ответ кириллицей долгую минуту спустя. И следом приписка, не меняя раскладку: «Понял-принял. До связи». Как бы Стив себе не объяснил подобное немногословие, навязываться не стал, и Баки был ему за это благодарен. Он ценил поддержку друга, как один из величайших подарков судьбы, но некоторые тропы по-прежнему считал необходимым пройти в одиночку. «Ты где? — новым уведомлением снова всплыли кириллические буквы. — Есть хочу. И на воздух». Внутренне порадовавшись хорошей новости о возвращении к Диане адекватного проявления чувства голода, Баки только теперь вспомнил, что вынес из столовой контейнер шницелей, которые должны были стать ее обедом, пока карты не спутал приблудный агентишка. А теперь, бесконечные часы спустя, она хотела на воздух, и Баки физически не мог с ней не согласиться. Он насквозь провонял запахом кофе и очередным перфомансом человеческого малодушия. Да, не все были такие как Стив, выкрутившие на максимум показатели человеческих добродетелей. Даже особым образом подготовленные, не все имели способность монолитами выстоять под ударами. Да. И это нормально, Баки не имел права считать иначе или судить тех, кто «не оправдал ожиданий». Но вымыться от этого ему хотелось не меньше. Когда они оказались в машине подальше от чужих глаз, камер и стен, у которых были целые локаторы вместо метафорических ушей, Диана прижалась к нему, свернувшись калачиком в неудобной позе между двумя сидениями, и так сидела очень долго, пока не начало темнеть, и не загорелись прожектора. Она ничего не говорила, не рассказывала и ни о чем не просила, а Баки не спрашивал ни о чем из того, что происходило там, за погашенными экранами мониторов наблюдения и наглухо закрытой дверью в палату. Тишина была их диалогом вопящих на протяжении целого дня демонов. Тишина, в которой было, к кому прижаться и получить ответные объятия. Ведь это так просто и так необходимо, чтобы не потерять самих себя в реальности их мира. Просто дать знать: «Я рядом. Ты все сможешь». — Уснуть голодной я тебе не позволю, — осторожно, чтобы не разбудить в противном случае, Баки шепнул в ее волосы. — И сегодня мы доедем… да хоть даже до конспиративной квартиры, где первые часа два мне будет плевать с высокой колокольни, сколько в ней жучков и сколько рож за нами праздно наблюдает. — Привезёшь сюда завтра Котову? — спросила Диана, с неохотой развязывая морской узел из сцепившихся конечностей, так походя, будто они обсуждали именно это весь предшествующий час. Не то, чтобы между ними это не было закономерно. — И Котову, — Баки покорно кивнул. — И черта лысого. Президента за компанию не надо? А то ты ведь знаешь, — он ей улыбнулся, надеясь растопить лёд отстраненной задумчивости, — я при исполнении что угодно могу. Хартманн аж выпрямилась в пассажирском кресле. Он что, про коды шутил? Про Солдата? Ей не показалось, она точно прошлое с настоящим с голоду не попутала? Или того хуже… — Солдат? — она окликнула с подозрением. Барнс совершенно не по-солдатски возздел глаза и криво усмехнулся, выруливая со стоянки в направлении шлагбаума. Диана возмущённо пихнула его в ближний бок, и он засмеялся, совершенно не заботясь о том, какое впечатление такое поведение произведет на дежурного и сколько странных вопросов спустя им дадут зелёный свет на выезд. Из-за торца здания, меж тем, показался черный тонированный внедорожник и приветственно мигнул фарами. Ну, вестимо, им, потому что никого другого из заинтересованных на парковке не наблюдалось. Дежурный в своей комфортабельной будке отнял от уха трубку и голосом продублировал то, о чём Барнс и сам уже догадался. — Следуйте за той машиной, пожалуйста. Но не успел даже мысленно помянуть черта, как в руке у Дианы зазвонил телефон. — Добрый вечер, Дарья. Яков, — приятное подтверждение, что собеседник принимал за факт — слушали оба. — Время как раз располагает к ужину, позвольте пригласить вас в одно место, которое, надеюсь, вы найдете достойным досуга. — Александр Михайлович, — теперь уже более заинтересовано, нежели враждебно Диана посмотрела вслед едущему впереди авто. Ведомственные номера, полная тонировка и, наверняка, броня, достойная автомобиля президентского кортежа. — Рады вас слышать. Признаться, день выдался не самым лёгким. — Наслышан. И частично надеюсь это компенсировать. Вам удобнее ехать за мной или получить конечную точку, чтобы построить собственный маршрут? — Ведите, — встрял Барнс на правах водителя. — Я подстроюсь. Едва они выехали на трассу, следуя сопровождением внедорожнику на дистанции в один корпус, стрелка спидометра уверено перевалила за сто. До места на такой скорости и практически свободной дороге добрались чуть больше чем за двадцать минут и уже в сумерках лицезрели внушительных размеров усадебный комплекс, отгороженный участком леса от остального коттеджного поселка закрытого типа. Документы на проезде через пост охраны у них не потребовали. Даже стекло опустить не просили. Где-то в отдалении, по ту сторону исполинских сосен, служащих звуковым барьером для среднестатистического слуха, приглушенно играла музыка. Вечер пятницы — время досуга даже у сильных мира сего. — А вы любите скорость, — заметила Хартманн, медленно идя навстречу выбравшемуся из своего бронированного укрытия хозяину внедорожника. Гражданская одежда — элегантное темно-синее пальто на статной фигуре, кожаные перчатки, профессионально бесстрастное лицо, выдающее, однако, адресованную ей лёгкую приветственную улыбку, собирающуюся благородными морщинами в углах рта и глаз. Медленно подступающая старость Смирнову-старшему шла настолько, насколько это в принципе возможно, да и старым он мог прослыть разве что в глазах малолеток. — Привык не тратить время, особенно, не свое, — мужчина снял перчатку и протянул руку в приветственном жесте сначала Хартманн, затем также легко и непринужденно — Барнсу, обоим крепко пожал. — Поэтому я взял на себя смелость пригласить вас к себе в гости, — мужчина обвел рукой владения и, обозначая свою роль гостеприимного хозяина, направился к крыльцу входной двери. — Надеюсь, вы найдете антураж приятным. — Боюсь, мы не искушены, — Диана ответила вежливой полуулыбкой, наблюдая периферией зрения, как замыкающий их короткую процессию Баки осматривается на местности, подмечая вовсе не вычищенный от снега периметр, декоративную иллюминацию и каменный особняк, оснащенный по последнему слову, а степень удаленности, географическое расположение по координатной сетке, крайнюю высоту, направление окон, вероятные позиции для снайперской стрельбы и уязвимые места в случае штурма или необходимости побега. Пока Смирнов открывал двери, она вскользь коснулась руки Баки. — Расслабься, — губами в самое ухо, а буквально сразу после на чистом рефлексе он толкнул ее за себя, когда из двери навстречу вторженцам вылетела здоровенная немецкая овчарка, оскальзывающаяся на ламинате, визжащая, поскуливающая и со щенячьей радостью виляющая распушенным как пипидастр хвостом. — Айза! Место! — тут же скомандовал Смирнов, но радость встречи неприминул поощрить — потрепал питомицу за ухом, слегка оттаскивая за ошейник, прежде чем отправить ее вглубь дома, попутно представляя гостям. — Айза. Кинологи отбраковали за чрезмерно добрый и покладистый характер, не подходящий для военной дрессуры. Вот так я и завел себе большую кошку. Проходите, — он указал дальше вглубь по коридору, где вслед за движением включался свет, постепенно открывая вид на просторную прихожую. — Персонал не держу, мы все ж не в царской России, поэтому вы осмотритесь тут пока сами. Ванная, туалет есть прямо и направо или на втором этаже в южном крыле. А я пока проверю, что у меня в гостевом зале. От подобных визитов принято было отказываться на старте. Впрочем «подобным» как сравнением чего-то с чем-то происходящее назвать было сложно, потому что в понимании Баки никто в здравом уме и при солидной должности в госаппарате не стал бы привозить двух агентов-ликвидаторов экстракласса к себе домой, если того не требовала чрезвычайность обстоятельств. — Лучшего способа совместить необходимый нам всем отдых и деловой разговор, сохранив при этом требуемый уровень секретности я, увы, не придумал. В явочных квартирках тесно, в отелях и ресторанах многолюдно, на улицах все ещё не месяц май. Но если у вас есть другие предложения, непременно выслушаю. — Аргументы звучат веско, — резюмировала Хартманн, этим выражая согласие за двоих. — Все в порядке. Барнс слушать вводную дважды был не приучен, поэтому пошел осматриваться, начав с обозначенного направления прямо по коридору. Помня о том, что они не в царской России, оставил берцы в обувнице стекать талым снегом на пластиковый поддон. — У меня от его простодушной открытости и доверия затылка моему взгляду зубы сводит, — не понижая голоса, признался Баки, застыв на пороге ванной. — Не в царской, говорит? Да тут янтарная комната с особняком Старка плетутся в конце списка. Положив руку ему на плечо, свободное от рюкзака и просочившись через порог между ним и дверным косяком, Диана на всякий случай напомнила: — Вероятнее всего, он нас слышит. Баки скорчил мину, выражающую что-то вроде: «А я ничего не скрываю», в большое зеркало над раковиной, но продолжил уже гораздо тише: — Раз уж мы в гостях, ополоснись пока, я постою на часах. — Но мы в гостях? — Хартманн переспросила, нахмурившись. — А могли быть в любом другом месте на свой выбор, с душем, ванной и кроватью. И это я ещё не вспомнил про еду. Давай, — Барнс скинул рюкзак на свободную от ковра плитку. — Я после тебя, иначе запах кофе скоро станет частью моей ДНК, а ты такое новшество вряд ли одобришь, — и, не дожидаясь развития диалога, он быстро чмокнул ее в губы и оставил наедине. За дверью его уже поджидала жизнерадостная Айза, закономерно похожая на своего хозяина отсутствием инстинкта самосохранения. Вряд ли животина понимала, что гость мог убить ее с одного удара — ножа или кулака. А вот Смирнов-то должен был! Бросив взгляд на дверь, за которой мерно шумела вода, Баки отошёл к большому панорамному окну (что за повальная мода жить в стеклянных коробках?), забранному автоматическими жалюзи. Интересно, какой максимальный калибр выдерживают в режиме блокировки и каков уровень защиты на случай осады? Хотя, зачем осада? Вот он. Стоит тут, уже внутри, и если даже не считать его самого за полноценную боевую единицу, оружия при нем достаточно. Пусть и меньше, чем могло бы быть, знай он наперед развитие событий. Собака бесцеремонно боднула его в левое бедро, выпрашивая внимание, и Барнс машинально потрепал ее за ухом. Соскользнув ниже, пальцы наткнулись на металлические звенья ошейника, лязгая по ним как молоточки по ксилофону. На перпендикулярной оконному проёму стене, интегрированные в интерьер, висели в предусмотренных для них прямоугольниках фотографии. По меньшей мере одно лицо оказалось Барнсу знакомо, строгим голосом вопрошая из заметенной снегами памяти: «Что ты задумал, салага?» Встав под душ, чтобы смыть с себя события настоящего, Баки сам того не желая, будто лил на себя пережитое десятки лет тому прошлое, где в убогой душевой с разбитым белым кафелем он стоял под ледяными струями и раздирал себе остатки живого плеча в кровь и мясо, думая, что ничего хуже с ним случиться не может. — Яша, — раздалось из настоящего и запотевшей пластиковой перегородки. — Мы, конечно, не напрашивались, но гостеприимством злоупотреблять все же не стоит. Смирнов решит, что мы его дом обыскиваем и выносим трупы из каморки Синей Бороды. — Как-то это непрофессионально — прятать трупы в доме, не находишь? — шутливо бросил Баки и тут же принялся растирать себе лицо, отфыркиваясь от попавшей в нос воды. Растущая на ускоренном метаболизме как на селитре щетина, этим же утром сбритая, уже колола пальцы. — Как думаешь, Смирнов переживет за столом небритого солдата и отсутствие кантика? Или влепит выговор и отправит переделывать по Уставу? — Ой, простите, пожалуйста, товарищ генерал! Юбку на плац не надела! — подыграла Хартманн и хлопнула по перегородке, кажется, совсем легонько, но та все равно опасно завибрировала. — Давай, водяной, выплывай. Какая уж там юбка! Что было сменное с собой, в то и переоделись. На кухне хозяина не оказалось, зато на краю большого обеденного стола обозначились две огромные миски (если не сказать — таза) с замаринованным мясом, на полу — ящик пенного, бутылка виски, красное, белое, две пузатые банки — с компотом, а в проёме приоткрытой двери на террасу виднелся мангал, полыхающий ярким заревом в ночи. Обозрев все это, Баки для себя решил, что хромающий на все конечности формализм на сегодня негласно предложенно оставить за порогом. В виду этого дав себе чуть-чуть свободы, присвистнул: — Кажется, я начинаю вспоминать, что такое русское гостеприимство. — И советское воспитание, — подхватила с улыбкой Диана и обернулась в направлении двери. — Александр Михайлович, разрешите приступать к нанизыванию мяса? — Отставить! Не женское это дело, Дарья, уж простите. Там овощи в мойке, сообразите с ними что-нибудь приличное на свой вкус. Яков, а вот вас попрошу. Шампуры тут, у меня. Баки машинально нашел взглядом гору огурцов, томатов, перцев и прочего, торчащую из битком набитой раковины, к которой Диана уже пританцовывала, подмахивая бедрами в такт ею же напеваемой мелодии. — Поосторожнее с колюще-режущим, мужчины, — в полумраке, разбавляемом только светом диодов под фартуком кухни, она игриво показала Барнсу кончик языка. — Ждем кого-то ещё? — уточнил Баки просто чтобы успеть морально откалибровать настройки поведения с фоново боевых на «дружеские посиделки у костра с высшим офицерским составом». — Миша, позже, если доедет, — одетый в парку Смирнов легко и непринужденно протянул вышедшему на террасу Барнсу чехол с шампурами. — Сказал начинать без него. Елена, — мужчина поджал губы, случайно или намеренно мимикой давая понять, что его не радует данное обстоятельство, — попросила возможности не присутствовать. — А больше я никого не приглашал, — он деловито растер ладони друг о друга над догорающим пламенем. Барнс от нечего делать взвесил чехол в руке. Пожалуй, достаточно тяжеловат для того, чтобы так легко и неглядя передавать его одной рукой. Для любого, кто не прокачен. — И что это? — Баки решил спросить напрямик. — Как там его… — он пощелкал пальцами, припоминая новомодное словцо. — Тимбилдинг? Международный? Межнациональный? — Ужин, — дал свое определение Смирнов. — Старый добрый солдатский ужин — такой, чтобы много, сытно и с разговорами по душам. Обычно под это дело, — он щёлкнул себя пальцами на стыке шеи с подбородком. — Но никого из присутствующих вроде градус не берет, так что это так — потешить рецепторы и для атмосферы, — словно опомнившись, мужчина похлопал себя по карманам и вытащил из одного пачку. Не какой-то пафосный портсигар, не сигары, не электронную парилку. Обычную, чуть мятую пачку сигарет с фильтром. Предложил Баки. — А секретность насколько вписывается вот в это? — Баки с намёком обвел взглядом окружение. Да, участок обнесен высоким сплошным забором, наверняка, с сюрпризами против незваных гостей; да, деревья и в целом лесистая местность здорово мешали обзору; да, простых смертных, не живущих здесь и не проверенных на благонадежность гостей, на территорию поселка не пускали серьезные ребята. Но это всё лишь пыль в глаза, кому как не присутствующим это понимать. — Ну право, мы же не будем все время морозиться снаружи, — Смирнов раскидал кочергой угли, демонстрируя их готовность. — А мой дом, как говорится, моя крепость. Баки неопределенно хмыкнул на такое объяснение и ушёл нанизывать мясо. Где-то на полпути его перехватила Диана с огромным блюдом овощной нарезки и сноровисто зажатыми между пальцами за горлышки бутылками пива. Одну она вручила Баки, две другие понесла дальше, легко координируя шаг с мечущейся под ногами собакой. — Айза! Ко мне! — гаркнул Смирнов, и собаку сдуло в направлении террасы. — Раньше случай не представился, — оставив блюдо на столе, Хартманн неспешно вышла к Смирнову, в манящий теплом ореол вокруг мангала. — А теперь, пожалуй, самое время поздравить вас с повышением, товарищ генерал-майор? — она протянула мужчине бутылку, а когда тот взял, легко тронула горлышком своей. У Смирнова, в обыденном своем состоянии мастера покер-фэйса, сделалось сложное лицо. В нем было многое, даже дежурная, приличия ради, благодарность, заготовленная впрок для делового окружения таких же птиц высокого полета. Но не было в смотрящих на нее глазах ни гордости, ни даже самоудовлетворения, вместо них — лишь молчаливое олицетворение значения громкой фамилии — смирение. — Между нами говоря, Дарья, с таким не поздравляют, как не желают медику лёгкого дежурства. Особенно, учитывая прямой повод влепить нам с Михаилом по очередной звезде. Но… Благодарю. Из ваших уст это хотя бы приемлемо слышать. Через час они сидели в уютной столовой с видом на заснеженную террасу, в центре накрытого стола высилась внушительных размеров композиция из истекающего соком, жиром и ароматом шашлыка, а снаружи дожаривалась — или, вернее, уже благополучно догорала его последняя партия. — И так. Положим гипотетически, что все наши чаяния сбудутся, — Смирнов поднял над столом свой стакан, заполненный на треть янтарной жидкостью, встречаясь поочередно с двумя парами голубых глаз. — И возымеют успех, — он остановился на Хартманн. — Что вы хотите взамен? С этого вопроса стоило начинать нашу встречу у трапа джета, но вы не огласили цену сами, а я не счёл нужным торопить события. — Утром деньги, вечером стулья, — задумчиво изрекла Диана, глядя на плавающую в своем стакане вишню. — Или наоборот. Только ведь мы не о стульях, — она поставила стакан, обратив все внимание к собеседнику. — Я все ещё не знаю, сделаю ли я то, зачем прилетела. Не знаю, будет ли процедура успешной. Наконец, я в очередной раз понятия не имею о последствиях, — Хартманн чуть подалась вперёд. — Успех послужит мне наградой, Александр. А неудача станет наказанием. Смирнов выдержал паузу, обдумывая варианты, прежде чем спросить о самом нежелательном, но, тем не менее, имеющем место быть: — Вы хотите его забрать? — Кого? — Хартманн вздернула брови, немало удивлённая подобным выводом. — Зачем? Полно вам, генерал, он не вещь! — Ничто в этом мире не делается за просто так. Уж кому как не нам знать об этом. Поставлю вопрос максимально конкретно: что мы будем вам должны, Дарья, за суперсолдата? Они делили шкуру не убитого медведя, и Хартманн это категорически не нравилось. Она ещё не сделала выбор. Ведь они не на войне, где от скорости принятия решения зависели судьбы стран, а от одного единственного человека — жизни сотен и тысяч людей. — Если… я подчёркиваю «если», всё получится, оставьте неприкосновенным его право быть прежде всего человеком, а не солдатом. Дайте ему выбор, которого вам не дали. Которого никому из нас не дали. — Но он уже солдат, — весомо напомнил молчаливый до этого Баки. — И единственная причина, почему мы обсуждаем его сейчас — отсутствие у него выбора жить эту жизнь. Ведь если бы он не был одной ногой там, — палец и взгляд Барнса упёрлись в потолок, — его кандидатура бы даже не рассматривалась, как и любая другая. Это не эксперимент ради эксперимента, как в случае со Стивом. Человек умирает, а это единственный шанс его спасти. — Его право не стать объектом изучения и собственностью вооруженных сил — это одно из условий вашего здесь присутствия, а не цена услуги. И я в любом случае не смогу ручаться перед вами за жизненный путь другого человека. Как и мой отец не мог поручиться за выбор, в своё время сделанный вами, Джеймс, — в информационной безопасности своего дома Смирнов, пожалуй, был уверен достаточно, чтобы не играть в лица хотя бы тогда, когда остро нужна была истина. Баки направил взгляд на непочатую прозрачную бутылку, разглядывая сквозь ее преломление стену. Водку он так и не полюбил. Она не пьянила, не обладала каким-либо выдающимся вкусом, в отличие от того же виски или коньяка. — У меня была причина его сделать, — он перевел взгляд на ту самую «причину» воплоти. — И я не жалею. О многом жалею: о последствиях, о жизнях, что стали ценой. Но не о выборе, сделанном по собственной воле. Если бы он мог себе позволить сделать это здесь и сейчас, на глазах свидетеля, то прижал бы Диану к себе и не отпускал, чтобы не было между ними ни пространства, ни времени, ни всего того, через что им пришлось пройти, чтобы вернуться назад, в отправную точку, только уже не марионетками и даже не кукловодами — наблюдателями со стороны, взирающими на происходящее сквозь призму пережитого. — Семьдесят лет назад я спасла солдата, но так и не смогла вернуть его домой, — заговорила Хартманн, медленно вращая в руке стакан. — С Котовым все получилось наоборот — домой я его вернула, и здесь ему даже оказались рады. Но вот его жизнь до сих пор под вопросом. — Так значит это ваш не закрытый счет? — во взгляде Смирнова читался личный интерес. — Ваш Gestalt, Fräulein Erskine? — Как и ваш, разве нет? При вашем отце власть грезила сверхчеловеком себе в телохраны. С Яковом не вышло, и следующим кандидатом стали вы, пока власть не сменилась и не нашла более обширное применение вашей исключительности. Однако, сына вы по своим стопам отпускать не спешите, стало быть, место живой брони для первого лица по-прежнему вакантно. И когда в очередной раз с вас спросят, вы отдадите желаемое, сделав Котова разменной монетой? — Не мы куем обстоятельства, доктор. Обстоятельства куют нас. Что ж… По крайней мере, такой ответ звучал честнее заведомой лжи и бессмысленного отрицания. — А если он не захочет? — А если он умрет послезавтра? Если у вас не получится в очередной раз полюбовно договориться со смертью? Если мне придется подписывать документы для него на выплаты по инвалидности до конца жизни, сколько бы ему ни осталось? — А если он не выдержит процесса? Или проснется таким же, как те пятеро из Эскадрона Карпова? Они будто играли в шахматы. Два соперника, не уступающие друг другу в мастерстве, продвигающие в поле друг друга каждый свою фигуру. — Значит, я отдам приказ о его ликвидации или сделаю это сам, если придется. — Тогда он проживет немногим дольше, чем до вмешательства, а умрет, окончательно преданный страной, за которую и так отдал больше, чем у него было. — А если вы сделаете все, что от вас зависит, чтобы сохранить его жизнь, не подвергая модификации, он проживет дольше? — Не исключено. — И будет до конца дней снить кошмары, избавиться от которых лишится всякого шанса, вместе с жетонами и возможностью исправить содеяное, — внёс свою лепту Баки, нарушая негласное правило двух игроков за одной доской. — Разве мы здесь затем, чтобы выносить вердикт? Разве всё уже решено? К слову, парню на очередное свидание со Всевышним через пару дней, а он сына на руках не держал. Барнс вытащил из-под стола бутылку, налил себе, взглядом спросив позволения, обновил Смирнову. Вспомнил в очередной раз про сгоревший к херам шашлык и вышел на террасу. Смирнов проводил мощную фигуру задумчивым взглядом. — Так что вы хотите для себя, Дарья? Может это и гештальт, может, вы ещё не приняли решения, но я не первый год живу, храня тайну вашей личности. — В случае успеха мне будут нужны проспективные результаты в терабайтах информации — числах, графиках, таблицах. Мониторинг показателей его здоровья в динамике. А если когда-нибудь у него появятся дети… — Снова вы просите то, что я не смогу гарантировать. Не проще ли обсудить это с ним лично? Его здоровье, дай Вы ему его, — он произнес эту чехарду слов как тост и поднял стакан. Диана без энтузиазма встретила его своим. — С теми показателями, которые у него могут быть в случае успеха, вы не отпустите его сдавать биологические жидкости на стороне, так что информация у вас будет самая полная. Захотите ли вы ею поделиться — вот в чем вопрос. И я предпочту, чтобы после операции, в чем бы она в конечном итоге не заключалась, любое мое с ним общение прекратилось. Вы хозяин своей тайны, генерал, я — своей. И свою я предпочту сохранить, насколько это возможно. — Он не Ванька-дурак, о многом догадывается, хотя и молчит, партизан. — И всё же вы не выложили ему свои карты на стол? — Я очень не люблю давать ложных надежд. Особенно, когда результат не от меня зависит. Вернулся Барнс, на пороге стряхивая с себя снег, как огромный пёс, и Смирнов сказал уже для них обоих, хотя и не питал иллюзий, что Зимний чего-то там не услышал через едва прикрытую дверь с десяти метров. С другой стороны, зачем-то же он выходил, оставляя их наедине? Уж явно не для перекура. — А ещё я очень не люблю, когда семьям моих орлов, живых или, того хуже, мертвых, приходится сводить концы с концами. Яков, мы сможем с вами завтра наведаться к Котовой? Так вышло, что вас эта де́вица из русского селения уже знает в лицо, а меня может и скалкой отходить после всех ваших откровений. Баки позволил себе не слишком следить за мимикой, так что вопрос на его лице отразился бегущей строкой. Его собеседник доказал свою состоятельность в умении читать лица, поэтому дублировать вслух не пришлось. — Я личность, до некоторой степени публичная, обо мне есть общедоступная информация. Если она встретит на пороге непосредственного начальника пострадавшего мужа, вряд ли примет тепло. Ещё более сомнительно, что примет что-то от меня. А не предложить положенную ей законом помощь мне честь мундира не позволит. — Сэм не поселил ее в своей квартире как раз поэтому. Вы бы узнали, и начались бы суды пересуды. — Именно! — Смирнов поднял вверх указательный палец. — Я бы узнал, по меньшей мере, что среди моих бойцов есть один такой любитель не откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня. И, возможно, начал поиск пропавшего сотрудника раньше, чем его превратили бы в неизлечимого инвалида. — Как вы сами сказали, обстоятельства куют нас, — Баки собрал со стола пустые шампуры, включая принесенные им, с обугленным мясом, и, позвякивая, двинулся к раковине. — Ваших людей здесь снабжали дезинформацией от имени тех ваших людей, что находились там. Гора отчётов «Ситуация штатная!» на вашем столе росла и множилась… — Пока на сирийскую арену не вышел Марид, — Смирнов молча наблюдал, как этот самый Марид, он же легендарный Зимний, Солдат в его доме принимается исполнять кухонную повинность по отмыванию закопченных шампуров. — Мы вроде на гражданке и наряд по кухне никто не назначал, — подытожил он свои наблюдения. — Так прислуги ж нет, — на чужое озвученное в спину недоумение Барнс пожал плечами, — а электрическая годится только для чистых тарелок, да кружек. У вас советское воспитание, товарищ генерал, а у меня — бруклинское. Раз с вас еда, с меня пусть будет помывка. — А это уже, следуя вашей логике, — дело женское, — Хартманн предприняла попытку выбраться из-за стола, но напоролась на взгляд Смирнова. — Руки, способные латать моих бойцов, на моей кухне посуду не моют! Точка, — предугадав намерение гости спорить, он продолжил: — Я ещё за госпиталь в Алеппо с вами не рассчитался. — Так вы рассчитываетесь? — Диана скрестила руки на груди в красноречивом обозначении своего отношения к подобному раскладу. — Я замечаю чужие дела «во благо». — «Блага» там не было, поверьте. Я лишь делала то, что умею. — Как там у Булгакова было, — Смирнов изобразил задумчивость. — «Мы говорим с вами на разных языках. Но вещи, о которых мы говорим, от этого не меняются», — он перевел взгляд на литую даже в маскировке из мешковатой худи спину. — Яков, вы не дали мне ответа по Котовой. — Тогда вы — к жене, — ответила за Баки Диана, — а я — к мужу. Где-то посрединке предлагаю скооперироваться и подержать свечку за наших молодых. — Котов, конечно, на мину не наступал и на амбразуру грудью не ложился, домой вернулся относительно целым, — Смирнов задумчиво поскреб подбородок. — Но подготавливать гражданское лицо, женщину, к тому же, там всё же есть, к чему. Тем более, что парень сам категорически против её участия. — Только беспросветный эгоист на его месте был бы за, — развила мысль Хартманн, не позволив ей потеряться в пылу обсуждений. — А все тесты и заключения по ним психологов эгоизма за пределами нормы Котову не приписывают. — Тогда в чем причина? Если вы утверждаете, а у меня нет причин не доверять вашим суждениям, что там не залёт и не временная интрижка. Боится жалости? — В том числе её, — ответил за Диану Баки. — Говоря обо всех возможных тестах, заключениях, продолжающихся наблюдениях… Ваш сын верно заметил, Котов старается быть удобным. Как любой, прошедший спецшколу, он умеет работать с тестами так, чтобы выдавать плюс-минус те ответы, которые вписываются в «норму». Ошибки в интерпретации этой самой нормы присутствуют, есть расхождения в трактовках, восприятии, но правда в том, что ни один тест, ни одни «максимально приближенные к реальным условия» никогда не заменят реально проживаемую реакцию в условиях его обычной жизнедеятельности. И я сейчас не о мониторинге его поведения через камеры. Хотите знать степень гибкости его психики, что там вообще от неё осталось — сделайте с ним что-то, явно противоречащее ожиданию, резонансное, выбивающее из колеи. И наблюдайте не через камеры, а своими глазами, как он воспримет и сможет ли подстроиться. — А если не сможет? Если жена не сможет? Ведь мы говорим о женщине, которая год его не видела, и запомнила, наверняка, совсем другим, и грудном ребенке. — А вот здесь тонкая грань между принуждением и мотивацией, — Барнс развернулся к собеседникам, натирая шампур полотенцем. — Парень в гроб собрался, мотивация, пусть и через принуждение, ему не помешает независимо от того, останется он инвалидом или станет модификантом. В повисшей, впервые за несколько часов неловкой тишине Смирнов решился на вопрос, к обсуждаемой теме отношения не имеющий. Другого шанса у него могло не быть. — Яков, вы никогда не думали помогать людям с… эм… похожим жизненным опытом? Я не могу быть в этом уверен, но в вас будто есть всё то, чего не хватает пришлым извне — психотерапевтам и остальным сопричастным. Ваши знания — не сухая проекция коллективного опыта, изложенного в учебниках и научных статьях. — Может и так, вам со стороны должно быть виднее. Но есть проблема посерьёзнее «сухой проекции», — Баки посмотрел на свои руки, продолжающие механически, без ущерба результативности, выполнять действие. — Мой опыт никогда не будет похож на чей угодно другой. Ведь большинство моих последствий, ментальных, в том числе, мои физиология и химия способны устранить самостоятельно. Здесь и сейчас это могло бы звучать, как легкомысленное приподнесение потенциальному врагу на блюде своих тактико-технических характеристик, как боевой единицы, если бы Баки не знал, не получил возможность самостоятельно убедиться, что перед ним такой же. Да, его не ломали, не собирали заново, не программировали, но мыслил он схоже, схоже смотрел на мир, имел схожие характеристики. По крайней мере, он очень убедительно не сделал больших и удивлённых глаз после формулировки «способны устранить самостоятельно». Хотя о боли и принципиальном различии в ее восприятии откровенничать, наверное, всё же не стоило, как раз потому что «не ломали, не собирали заново, не программировали». Модифицированные тела умные, обучаемые, способные адаптироваться, кажется, ко всему на свете, но зачем адаптироваться, если нет в этом необходимости, зачем эволюционировать без предпосылок. Зачем годами вырабатывать невосприимчивость к боли, если ее никто тебе не причиняет. Какое-то время ещё говорили о чем-то приземленном и малозначимом: о безвкусных помидорах, длинных лысых огурцах, об отличном маринаде для мяса (ещё бы, отцовский рецепт!), и об условно полезной современной бытовой технике, которая забивалась и отказывалась работать, если засунуть в нее шампуры с налипшими остатками мяса или использовать не те капсулы со средством. Диана допила чай, отжала и выкинула заварку, кружку поставила в ту самую бесполезную посудомойку, и оставила мужчин за планами на день грядущий, уйдя наверх, в любезно приготовленную для них гостевую. Компанейская Айза, не получив возражений на это от хозяина, увязалась следом. — Если не психологическая помощь, то, быть может, вы… — Ты, — легко поправил Баки и струсил пепел в жестяную банку, от окурков уже похожую на чернобыльского ежа-мутанта. — Быть может, ты думал помогать как-то иначе? Используя то, что у тебя есть, а у других нет? Вытащить из передряги, например? Помочь завязать, соскочить… И я сейчас не про иглу, а про, скажем, нежелательную или принудительную работу. Ведь даже некоторым моим ребятам приходится уходить на гражданку через запаенный гроб и прощальную панихиду. Ты не подумай, я нимба себе не рисую. Хотя и знаю, что далеко не все столь лояльны к желанию много знающего и умеющего сотрудника «уйти на покой» и готовы пожинать последствия вроде Чапман или Сноудена. Барнс, в свою очередь, подумал про мальца Самира, которому не повезло ни с «руководством», способным и непременно согласным устроить ту самую панихиду в свободную жизнь, ни со смекалкой и общемировым резонансом. — Я был уверен, что вы… — Ты. — Все верно, я во множественном числе. Вы с сыном попытайтесь вернуть меня на старые рельсы. Чего я точно не предполагал, так это, что вы станете пророчить мне карьеру спасителя обречённых. Один из твоих, к слову, сегодня… уже вчера наложил кирпичей, едва меня увидев. — К слову, могу я узнать, почему? — Не трогал я его. — Да хоть бы и трогал. Я о другом. — Не понимаю, о чем речь. Если подозреваешь своих людей, их и спрашивай. Возвращаясь к кирпичам… В глазах тех, кто меня узнаёт, а после Вены таких немало, я каратель, а не спаситель. — Или та самая помощь свыше, которая снайпер на крыше. Ты подумай, — Смирнов щедро присыпал тлеющие угли снегом. — Ведь для этого вовсе не обязательно сторону выбирать. — Красиво стелете, товарищ генерал, — Барнс усмехнулся. — Что, если не обломится вам оловянный солдатик? — Значит, не обломится. Доброй ночи, Яков. В очередной раз повернувшись спиной, Смирнов зашагал в дом, похрустывая снегом, а Барнс на какое-то время ещё остался снаружи, любуясь усыпанным звёздами небом, какого в помине не было в современной городской черте, утыканной высотками. Потом он обошел периметр, не смог иначе, подметил сенсоры, электронный блок на воротах, управляемый дистанционно, наружные камеры слежения у парадного входа. На заднем дворе их либо не было, либо были тщательно замаскированы. Когда он добрался до гостевой — большой проходной комнаты, с выходами одновременно в бильярдную и на лестницу — Диана делала вид, что спала. Может и правда спала, пока он не пришел, хотя Баки не позволял себя услышать. — Вербовал? — темнота ожила предельно конкретным вопросом без предисловий, и Барнс развернулся от занавешенного плотными шторами окна, за которыми проверял наличие жалюзи. — Не особо старался, — в тон шепотом ответил Барнс. — Как любой руководитель, он заинтересован в обретении контроля, а я контролем сыт. Как и любовью к Родине. Его счастье, что он это прекрасно понимает и не пробует завлечь меня патриотизмом — ни локальным, ни общечеловеческим. — Просил повлиять на моё решение? — Нет, — вопрос Баки позабавил. — Он ведь не дурак, хорошо умеет не плевать в колодец, из которого пьет. И, к сожалению, знает о нас больше, чем мне хотелось бы, хотя «мы» были, когда он ещё под стол пешком ходил. Обычно все фразы вроде этой заканчивались «ещё не родился». Так что уже тут, надо признать, Смирнов отличался от большинства. — Не дурак. Но руководитель. Со своими обязательствами, отчитывающийся перед вышестоящим начальством. — Давай подумаем об этом утром, — Баки заполз к ней на разложенный в двуспальную кровать диван и накрыл собой, поцеловал, не требуя взаимности. — Меня ваканди с потрохами съедят, если узнают, как соблюдаются их рекомендации. — Мне будет интересно на это посмотреть. — Звучишь, как Т’Чалла. — Он принесет снеков и организует лучшие места. Баки перетек ей за спину, пристраиваясь большой ложкой, обнял поперек груди бионикой и какое-то время они лежали так в тишине, пока он слушал ритм ее сердца и дыхания. Когда пульс выровнялся до «покоя», а вдохи из глубоких стали поверхностными, Барнс медленно разжал объятия и одним слитным движением, не создавая лишнего давления на матрас, поднялся в вертикаль. Но стоило ему перехватить подушку и отойти к выходу, как в спину прилетело: — Ты спать совсем не собираешься? — Собираюсь, — убедительно соврал Барнс, сам веря в собственную ложь. — Но не в кровати. Диш, спи, — Баки сменил тон на ласково-увещвающий. — Тебя второй я ждёт, а это, если я правильно помню, так себе увеселительное мероприятие. Просто в своё время мне было не до взгляда со стороны. — Ревнуешь? — Хартманн резко села, а Барнс опешил от прилетевшей реплики, так и застыв с подушкой в пятерне. Что ещё за вопросы? — Я не подарок, конечно, и с ебанутостью моей сопряжены определенные проблемы, но ревновать тебя к… а кто он, собственно, вообще? Твой пациент? Проект? Эксперимент? — А ты бы как его назвал? — По фамилии, имени и званию, как в документах значится, — Баки сел коленом на край дивана и наклонился ближе, протянул к ней руку, ощупью нашел ладонь, обескураженный некстати поднятой темой, не желающий её развивать, но и оставить не способный. — С чего ты вообще такое предположила? — Сам же сказал «второй я ждёт»? Утешая Котова сегодня… уже вчера, в момент его нужды, обнимая его, вместе с ним пережидая срыв, она совсем не думала о Баки. А теперь вдруг стало так очевидно. Сходство между ними двумя, разделенными только временем. — А разве не так? — заочно наплевав на все, Баки обнял ее, прижал к себе, утопил лицо в волосах на макушке. — Meine geniale Ärztin. Это кем надо быть, чтобы ревновать… не гениальность даже, а стремление помочь другому, кому-то кроме себя? Я, хочется верить, не Зола и не Шмидт. Пресвятая Мария! А если в этом все дело?! Ведь мразота вроде Черепа точно не стал бы поощрять инициативу на стороне, в чем или ком бы та ни заключалась. Разумеется, искать подтверждение своей догадке вслух Баки не стал. Как и выяснять, насколько глубоки корни её опасений и способны ли они серьезно повлиять на её решение. — Это не ревность. Это всего лишь взгляд со стороны, — он прошептал убеждённо и, пользуясь ее покорностью, принялся укачивать в своих объятиях. — Я и представить себе не мог тогда, насколько это тяжело было для тебя. Решаться, решать вопреки авторитету других, делать выбор, боясь не оправдать ожиданий. А теперь наблюдаю во всех неприглядных деталях. И когда-то ты одна была рядом для меня, а сейчас я рядом для тебя. — Я люблю тебя… Знал бы ты, как я тебя люблю. Обычно Баки зеркалил слова, возвращая их в полном содержании, потому что ещё с шалящей гормонами юности ему казалось, что «Я тоже» или «И я» — какие-то куцые отмазки. Они для подростковой влюбленности, для одной жаркой ночи, не для любви. «Я знаю» — так вообще казалось признаком нарциссизма. — Я знаю, — ответил Баки, просунув ладонь между их телами ниже, к животу, где пряталось неоспоримое, самое лучшее доказательство. — Знаю. И потому прошу тебя, Диша моя, отдохни. Я рядом и никуда не денусь, а Котова в его вполне себе уютных четырех стенах прямо сейчас никто не избивает и голодом не морит. Если бы он не упёрся рогом, с ним могла бы быть жена. Улавливаешь разницу? — Имей в виду, если снова попытаешься переползти к двери, я проснусь. — Не попытаюсь, — Баки усмехнулся, ловя себя на мысли, что если это капризы беременной, то они обещали создать им некоторые проблемы. — Спокойной ночи, — он поцеловал ее в висок и закинул одну руку за голову, вторую расположив ближе к затянутому в джинсу бедру. — Глок под подушкой, — уже проваливаясь в сон, Диана направила его ладонь своей, и, нащупав рукоять, Баки не сдержал улыбки. Кто-то знал, какой помол кофе и какую музыку предпочитает партнёр, кто-то — какое оружие он предпочитает прятать и где. Он не спал двое суток, счёт пошёл на третьи, но, объективно рассуждая, он и не упахался за это время. Чисто аналитическая работа и передвижение на машине формированию усталости не способствовали. Сон не шёл, а нерастраченные мысли ели мозг голодными гончими. Ревность… Он, определенно, не видел это так. А она? Что для неё значило это понятие после всего, через что её протащила жизнь. Для Баки история его «болезни» и история жизни, в том числе, личной, всегда были разными аспектами. Хотя он давно понял и давно смирился, что для неё он был и успешным экспериментом, и любимым мужчиной одновременно, без четкого понимания, что случилось раньше и случилось ли бы вообще одно без другого. Это ненормальная концепция отношений, но и они нормальными не были, так что смысл анализировать? Если на то пошло, он мог ревновать её к любому, на ком она использовала свою природную особенность нравиться окружающим, даже не всегда осознанно, но всегда успешно подстраиваясь под предпочтительный типаж. К Смирнову-старшему, младшему, да даже к Стиву… Но ревновать к тому, кто, как и он когда-то, нуждался в помощи, чтобы выжить? Всем своим крученым-перекрученым, неоднократно выжженным напряжением мозгом Баки до подобного бы не додумался и не опустился. А поди ж ты, она додумалась. Баки ласково перебирал пальцами по коже её плеча, гладил невесомыми касаниями. Заметив, отвёл в сторону прядку, упавшую на лоб, а мысли всё не отпускали… Какую феерическую ебанину надо исполнить Котову, чтобы она отказалась от эксперимента? Избить младенца? А если ебанину исполнит Баки и заявит: «Я ревную, прекращай!» Ему предсказуемо снился вырожденный собственным подсознанием монстр-мутант из слившихся в единое месиво событий прошлого и настоящего, личного и чужого опыта. Он смотрел в зеркало, но видел в отражении чужое лицо — желтушное, беззубое, с деформированным носогубным треугольником, в отчаянии бил зеркало левой рукой, но вместо привычной ярости нерастраченной мощи чувствовал лишь с головой затапливающую боль, впивающиеся в кожу осколки и теплую кровь, стекающую с пальцев. Баки проснулся рывком, хватив воздуха на вдохе и задержав дыхание на выдохе, чтобы не дать волю крику. Окна наравне со снайперской пулей не пропускали свет, так что Барнс сверился с часами. Полпятого. Покосился на Диану. Она неподвижно лежала на боку, перекинув ногу через жгут из одеяла и вроде бы спала. Раскинув мозгами и утихомирив первичное желание срочно выбраться на воздух, Баки решил, что имеющаяся у дома защита его всё равно не выпустит, не оповестив об этом всех и каждого. Насухо растерев лицо, он ощупью отыскал в изножье кровати рюкзак и спустился на первый этаж. Зачёт хозяину, ни полы, ни ступени, ни двери в его доме не скрипели. Отражение подтвердило, что щетина за ночь выделилась увереннее, намечая контуры будущей бороды. Решив засунуть эмоции поглубже и воспользоваться прямотой рук, чтобы не наследить на чужой территории своей кровью, Баки достал из рюкзака походный бритвенный набор. Что-что, а совмещать скорость с ювелирной аккуратностью он умел, поэтому стрелки часов изменили положение едва ли на десять минут от исходного, когда он вышел из ванной. На пороге его встретила отнюдь не бесшумная Айза, чтобы мерным стуком когтей по полу сопроводить на кухню. Там, одетый в спортивное, Смирнов что-то взбивал в на удивление беззвучном блендере, используя единственным источником света вытяжку. На плоской варочной панели стоял приличных размеров сотейник и, судя по источаемому аромату, заменял собой слишком маленькую, с учётом количества человек, турку. — Я бы с удовольствием предложил пробежку, но, боюсь, на территории поселка даже в такое время это выйдет слишком зрелищно. — К слову о времени, — заметил Барнс, просто чтобы не молчать. — Вы рано… Так-то по местному времени до общепринятого начала рабочего дня в уютном кабинете ещё можно было успеть выспаться за троих. — Я солдат. Да и потом, я нечасто зову к себе гостей, — Смирнов принялся разливать по высоким стаканам какую-то кремового цвета бурду, опознанную Баки как что-то протеиновое, приятно пахнущее бананом и ореховой смесью. — Взаимно, — ответил Барнс откровенностью на откровенность и подошёл к плите снять сотейник, пока из него не полилось через край. — Я нечасто бываю гостем. С доверием у меня проблемы, а переделывать хозяйскую охранную систему под себя на одну ночь — это как в чужой монастырь со своим самоваром. — Стало быть, ты глаз не сомкнул? — Удобная опция, — на корню пресекая чужое участие, не стал вдаваться в детали Барнс. — Я отвезу Диану на объект и вернусь в город. Полагаю, нам проще будет встретиться на месте. — Диана вполне способна отвести себя сама, — отозвалась Хартманн от двери, и Барнс тут же развернулся навстречу, понимая, что умение побриться за пару минут не шло ни в какое сравнение с ее талантом. — Доброе утро, — она прошествовала в кухню, демонстрируя во всей красе умение привлекать внимание, даже будучи в брюках и мешковатом свитере, подхваченном на талии ремнем. У них с Баки был один на двоих, универсального размера, уничерный. — Зачем время терять? Смирнов по достоинству оценил перевоплощение гостьи, мысленно воздав должное ее нетленному мастерству деморализовывать противника одним своим появлением и… промолчал. То, что эта женщина умела пользоваться косметикой лучше любого гримера, он знал ещё по рассказам отца. — К вопросу о времени, — Барнс мастерски разбил наваждение, а, учитывая, что это была его женщина, он ещё и мастерски владел собой, чтобы не подойти и не сделать то, что сделал бы на его месте любой мужчина. — Мы разве куда-то спешим? Или привести Котова в божеский вид ты собираешься за пять минут? — Какое там… — Хартманн отпила поданный ей кофе. — Нам с ним ещё разговор предстоит на тему самооценки и профориентации. Кстати, — она перевела на Смирнова взгляд, не позволяя усомниться, насколько велика подводная часть того айсберга, который они с Баки успели напланировать. — Физиотерапевтов вы к нему не пускаете, чтобы сбежать не помогли? Вопрос был риторический, упирающийся в факт того, что для него, даже при полной комплектации всех конечностей, базовое самообслуживание и личная гигиена уже были нефига себе нагрузкой. Выезжали из поселка молча. Диана листала фотографии в телефоне. Баки мимоходом думал о том, куда мажоры прячут всю снегоуборочную технику, которая к семи утра в этой глуши равномерно сняла полметра покрова, начиная с подъездных аллей к каждому дому, заканчивая центральной улицей и выездом на трассу. — Мне очень сложно держать руки при себе, когда ты… — Барнс мазнул наконец-то откровенно заинтересованным взглядом по белеющему на пассажирском месте профилю. Алые губы графично выделялись каплей крови на снегу. — Такая. Идеальные уголки игриво поползли вверх, и Хартманн отложила телефон. — Я не стала спорить о том, как доберусь до места только потому, что без свидетелей хотела сделать так… — и она тронула кончиками холодных пальцев гладко выбритую щеку, а стоило ему к ней обернуться, надавила подушечкой большого на призывно оголившуюся ямочку на подбородке, мечтая в это место укусить, оставив алые следы помады. — Мы за рулем, — приподняв бровь, напомнил Барнс, не особо, впрочем, препятствуя происходящему. — Ты за рулём, — Хартманн наклонилась, лизнула гладкую кожу с лёгким привкусом одеколона, коротко поцеловала. — И ты отлично справляешься! Баки сглотнул кофейно-банановый вкус поцелуя и прикрыл на мгновение глаза. Под веками пульсировало. — Надо наведаться в джет, — буднично продолжила Диана. — Допустим, что шмот для помещения нашему бедовому я найду, но верхнее не очень хочется снимать с какого-нибудь дежурного. Одолжишь свою куртку? — Разве что это поможет ему не двинуть коней раньше времени. — Не в мою смену, — Хартманн самодовольно ухмыльнулась. — Охотно верю, — Барнс ей улыбнулся.