Я не участвую в войне...

            К началу девятого лифт выпустил Хартманн на нужном этаже. Дверь заветной палаты оказалась подперта ведром, в котором безликая санитарка отжимала швабру. По обонятельным рецепторам бил запах антисептиков и кварца, по ногам тянуло сквозняком из нескольких одновременно открытых на проветривание окон. На коммуникатор упало сообщение:

«Соседний корпус, четвертый этаж, отделение гемодиализа».

Так себе начало дня. Диана скинула сумку на тот стул, на котором обычно повадилась сидеть во время визитов, и ушла экипироваться. На входе в отделение её поджидала Кузьмина с выражением немого осуждения в глазах — единственном, что было видно над скрывающей лицо маской — и планшетом свежих показателей. Хартманн, знакомая с динамикой по предыдущим результатам, хорошо умела прогнозировать текущие и последующие изменения, поэтому лишь кинула взгляд, даже не листая. — Если бы я не понимала, какова во всём этом ваша роль, — Кузьмина заговорила шепотом, пока они шли по коридорам, отнюдь не таким пустым и безлюдным, как целый этаж, принадлежащий «пациенту №1». — Я бы вас к нему на пушечный выстрел не подпустила. — Потому-то я и считаю, что делить пациента — все равно что двум хозяйкам делить одну кухню. И раз уж речь зашла о готовке… — обе женщины остановились у закрытой двери в процедурную с табличкой «Гемодиализ». — На случай положительного решения с моей стороны критически важно, чтобы он был подготовлен: физически и морально. Не моя вина, Елена, что у нас нет времени выбирать способ, а тот единственный, что остался, вам не нравится. — Ваш… способ, — нейтральные слова давались ей с очевидным усилием, — не оставит ему шанса выжить без модификации, если, в конце концов, вы решите не в её пользу. — Вот это, — Диана уперла затянутый латексом перчатки палец в дверь, под этим подразумевая многим больше одной малоприятной процедуры, за ней в данный момент происходящей, — не жизнь. И теперь, — она посмотрела в глаза за очками, продлевая контакт взглядов. — Или вы заканчиваете с ним сами, а меня увидите только в операционной; или я сама готовлю его так, как считаю нужным, а вы не вмешиваетесь в процесс. Презрев нормы стерильности, Кузьмина сжала пальцами переносицу под маской и настойчиво процедила: — Мы не на войне, почему ты этого не понимаешь? Радуясь, что под маской этого не будет видно, Хартманн стиснула зубы, прежде чем холодно ответить: — У меня своя война. Кузьмина смотрела ей в глаза долгую минуту, прежде чем отпустила планшет со своей стороны. — Увидимся в операционной, — с этими словами женщина развернулась и ушла, выражая своё отношение к ситуации стуком каблуков. «Danke schön», — без голоса прошептала Хартманн ей вслед и не оставляя себе времени переключиться, вошла в кабинет. Котов обнаружился на кушетке с поднятым под сорок пять изголовьем, с закрытыми глазами, на вид совершенно безучастный к происходящему. Слева стоял громоздкий аппарат, от которого к его руке, клеяной-переклеяной пластырями, тянулись алые трубки, выкачивая кровь, фильтруя ее от всего токсичного, включая вчерашнюю дозу метадона, и последним этапом возвращая уже очищенную назад в тело. За столом в уголке сидела явно чем-то (или, скорее, кем-то) расстроенная медсестра с бумажным томиком в руках. — Можешь идти, — известила Хартманн девушку или, по ее меркам, скорее, девочку. — Дальше я сама. — Извините, не положено, — прошептала эта самая девочка, приложив к губам тонкий палец и тем самым призывая сохранять тишину, не переставая шарить глазами на уровне груди Хартманн в поисках отродясь не существующего там бэйджа. — Процедура длительная, а после я должна сопроводить… — неуверенный, полный какой-то скрытой не то жалости, не то страха взгляд мазнул по креслу-коляске в изножье кушетки. — Ну, раз должна… — Хартманн прикрыла дверь, в которую в моменте никто не собирался выходить, и обратилась к правдоподобно изображающему спящего красавца Котову. — Проснись и пой, солдат. Я снова пришла тебя развлекать на ближайшие… — она скосила взгляд на показания аппарата. — Ууууу! Целых три часа! И меня ты точно не загонишь как мышку в уголок. Мужчина распахнул глаза. Всё ещё жёлтые, как два лимона, но сна в них не было. Как и малейших признаков раздражения бесцеремонностью вторжения. Казалось, если бы мог, он бы длинно и с удовольствием потянулся, разминая мышцы. Но смог лишь дёрнуть уголками губ, выражая своё отношение. — Да я бы с удовольствием развлекся. Но тут вот «Извините, не положено» очень уж боится, как бы я не рассыпался, — переведя взгляд на потупившуюся медсестру, он прошептал невнятно «Понаберут детей», а вслух спросил: — Как зовут-то вас, мышка? Очень уж мелко подписаны, отсюда не прочту. — П-полина, — последовал ответ. — Очень приятно. Полина, вы простите меня, не хотел грубить. Книга и правда очень интересная, я читал. Вы лучше возьмите ее и сходите почитайте где-нибудь в приятном месте, а сюда вернётесь… через три часа? Торжественно клянусь вести себя примерно, — он переглянулся с Хартманн, и непонятно стало, кому из них двоих он давал обещание. — Но ведь… не… — Иди-иди, — Диана ободряюще ей улыбнулась и посторонилась, освобождая выход. — Доктор Кузьмина в курсе, можешь не переживать. Когда особенно впечатлительный свидетель был благополучно спроважен, перво-наперво Хартманн подняла жалюзи на единственном окне, оказавшемся уныло выходящим в окна соседнего корпуса, затем подвинула стул в центр небольшого помещения и села, закинув ногу на ногу. — Что? Настолько претит жалость, что вместо живого общения ты собирался три оставшихся часа суммарно с полутора, уже прошедшими, плевать в потолок? — Да ей бы мультики от Дисней смотреть, — мужчина скривил лицо, указывая свободной рукой на себя. — А не на вот это всё. Кстати обо всем, — он перекатил голову по мягкому подголовнику и какое-то время просто смотрел на свою в который раз неожиданную собеседницу. — И о вчерашнем. Я мало, что помню, но уверен, это было отвратительно, — на этих словах мужчина крепко зажмурился, как если бы это простое действие могло спасти его от бесконечного чувства отвращения и стыда. — Господи, надеюсь, я хотя бы не распускал рук. — Поверь, подобное забыть я бы тебе не позволила, так что расслабься и не накручивай себя. — Только этим и занимаюсь, — признался Котов и вдруг очень ясно осознал, что бежать от этого внезапного откровения ему некуда. Как некуда было бежать из плена. — А чем-то другим не пробовал? С мобильностью у тебя всё более-менее нормально, если не считать, что дальше сортира тебя не отпускают. Неужели свежим воздухом подышать за всё время ни разу не хотелось? — Во внутреннем дворике пять на пять? — избегая зрительного контакта, мужчина впился взглядом в свою подключенную к аппарату руку. — Спасибо, так меня и… там выгуливали. За хорошее поведение. С цепью на шее, как пса. Солнце в зените, цепь короткая, а миска с водой… — Эй! — окликнула Диана, наклонившись вперёд и звонко щёлкнув пальцами перед его носом. — А ну давай без флэшбеков! — Дальше дворика меня всё равно не выпустят, — проморгавшись от накативших валом воспоминаний, апатично продолжил Котов. — Во-первых, ходок на дистанцию дальше десяти метров из меня так себе, а во-вторых, не хочу ни с кем пересекаться. Жалость, злость, обида, вопросы… Я со своими-то ещё не разобрался, куда мне чужие. Мало ли кого можно встретить. Здесь, оказывается, очень разный контенгент обитается, — он послал через взгляд вполне читаемый намек. — Не поспоришь, — расплывчато ответила Хартманн, предпочтя не уточнять, речь о вчерашнем инциденте с Винником или о ней самой. — Всю жизнь собрался по маршруту «туалет-кровать» ходить? — Теперь ещё вот к этому агрегату, но сюда меня везли для ускорения процесса. А без него мне не то чтобы долго осталось вообще куда-либо ходить. — То есть пересадке ты шансов не даёшь совсем? Котов долго молчал, переводя дыхание и размышляя, стоит ли вообще начинать. Хартманн, исподволь за ним наблюдая, прикидывала возможности его заметно пострадавшей ловкости поймать брошенный поильник, но в итоге решила не издеваться раньше времени — передала в свободную от трубок руку, позволив промочить быстро пересыхающее от многословных разговоров горло. — Не знаю, в курсе ли… Хотя ты уж наверняка в курсе. Мой донор ещё жив. Это значит, где-то там ждут, пока человек умрёт, чтобы извлечь у него печень и передать сюда. А он не умирает, и такому нужно бы радоваться, но моё время не ждет, а точной даты операции все нет, хотя Кузьмина говорит, в понедельник. В голове не укладывается, что это уже завтра! И как символично — новую жизнь с понедельника, а? — Почему бы и нет? Вот представь… — Не хочу, — мгновенно отбил Котов. — Жить? — Хартманн насторожилась в ожидании ответа, вероятно, способного враз обесценить все возможные «за». — Представлять, как кто-то сидит у кровати такого же как я смертника и думает: «Когда ж ты, наконец, сдохнешь?» — чтобы они могли изъять его завещанную печень. — Я о другом, — Диана мысленно выдохнула. — Но не хочешь сам, представлю я. Тебя подлечат, насколько это возможно, и отпустят домой. На прежнюю профессиональную стезю путь тебе заказан, ясно как день. Чем займёшься на гражданке, думал когда-нибудь? Котов закрыл глаза. Болезненно очерченные скулы у него дрожали от напряжения. — Как здоровый или как калека? — наконец, выплюнул он уточнение. — Насколько я знаю, на этапе подготовки учат просчитывать любые ходы. Даже ведущие к краху. Не верю, что ты настолько самоуверен, что никогда не представлял себя без какой-либо важной части тела на паперти с коробкой? Он ответил, лишь когда смог справиться с собой и унять жгущую изнутри адову смесь чувств, которую представлялось возможным выплеснуть только яростью и агрессией. Но он сдерживался. Из последних сил. — Себя — да. Но не жену и сына! Диана могла отследить его сердцебиение по частящей пульсации вены на ближайшем к ней виске. — Поэтому ты запретил ей сообщать? Когда выгорает ярость, как природный анестетик, приходит боль, а за ней скорбь… — Она ещё молодая, — он говорил, принужденный к диалогу, и голос его дрожал, выдавая двойное дно между произносимыми словами и истинными желаниями, а Хартманн в это время зажала кнопку записи голосового на смартфоне. На крайний случай и долгую память. — Красивая… Зачем ей ломать свое будущее с калекой и всю жизнь работать на лекарства. Она легко найдёт… Не дождавшись продолжения резко оборвавшейся тирады, Диана любезно подсказала: — Другого отца твоему ребёнку? — Я не хочу говорить об этом, — выдал он после долгого молчания, за время которого старательно переваривал очередную жестокую провокацию. Подобное титаническое усилие в глазах Хартманн стоило того, чтобы сжалиться и сбавить обороты. В этой тесной клетушке никого, кроме них двоих не было, как не было и камер, за ними никто не наблюдал, а значит он мог высказать ей все, что думает, без оглядки и утайки, без подгонки своих реакций под нормы адекватности. Но он этого не делал, предпочитая вариться заживо в котле из собственных кипящих эмоций. — Мне уйти? Она ждала, что он крикнет: «Да!» — изо всех сил, что в нём были, со всей яростью, что старательно копил, нагнетая внутри себя, как давление для взрыва. — Зачем? — Котов повернул голову и впился в неё взглядом. — Зачем ты спрашиваешь? Выспрашиваешь так, будто знаешь, каково это, — он скривился в очевидном презрении. — Ты не мозгоправ. Ты не деликатничаешь, как все они, не осторожничаешь, ты умышленно провоцируешь. У твоих вопросов даже нет никакой системы. Хочешь, чтобы я сорвался? Зачем ты вообще здесь? Что тебе на самом деле нужно? — Честно? — спросила Хартманн, глядя на оппонента с прищуром. — Я просто пытаюсь понять, какой ты человек, Самаэль Котов. Внутри. За всей той защитной скорлупой, что ты соорудил из знаний, которыми тебя снабдили, натаскивая бесславно добывать славу своей родине. Прости, но я не верю в красивый образ мученика, который добровольно отдаст своих жену и первенца хрену с бугра только потому, что не представляет, что ему делать на гражданке и как жить жизнь, не вписывающуюся в прежний формат. Неубедительно. Со мной попробуй что-нибудь другое. Последняя капля в метафорическую чашу. Она поняла это по взгляду раньше, чем он успел открыть рот. — Девчонка с красивым личиком, умеющая строить тестостероновых самцов в рассвете сил, с полным приводом и комплектацией, — Котов сел на кушетке, лицом к ней. — Ты в сторону мученика с гражданки носа не повернешь, и будешь права, потому что это не твой уровень. Ты не сядешь на паперть или даже за кассу в магазине, не станешь гадать перед сном, как прокормить ребенка и чем заплатить за его детский сад, секцию и школу, за игрушку, которую он подглядит у друга и непременно попросит себе. Потому что такие как ты трахаетесь без защиты и риска размножения. Не содержете мужей-калек, работая на двух-трёх работах денно и ночно без выходных и праздников. И тебе никогда не придётся краснеть от темы сочинения: «Кем работают мои родители»! Ты не познаешь ничего из этого! Никогда! Потому что тебя пристрелят раньше, как и всех Черных Вдов. Так зачем меня дразнишь, склоняя обречь на это мою Маришу? Она добрая, правильная. Она ни за что не отвернётся, если узнает, но чего ей это будет стоить?! — Одного любимого мужчины, ставшего отцом её ребенка, который ушёл за хлебом и не нашёл у себя яйца вернуться и рассказать, что с ним случилось? Котов смотрел на неё, как зверь на загонщика, фантанируя бессильной яростью. Открыл рот, но в звенящих колокольным звоном мыслях так и не нашел, что сказать, попросту не ожидая, что после той дозы скопившегося яда, что он сцедил, ещё придётся что-то говорить, ещё будет — кому. Ладно, может, она просто выжидала момент дать сдачи побольнее? — Воды? — Хартманн взглядом указала на бутылку, демонстрируя готовность в любой момент ее подать. — Ты ртом дышишь, как пёс, прекращай, слизистую высушишь. Слов не было. Он молчал и смотрел. Ждал реакции. А не дождавшись, устало откинулся назад на кушетку и захлопнул рот. Дышать только носом мгновенно стало труднее, он казался перманентно заложенным из-за не проходящего отёка. — Я же сказала, что пришла тебя развлекать, — спокойно резюмировала Диана и, так и не дождавшись просьбы, сама вложила поильник в подрагивающие пальцы. — Как любит говорить один из хорошо знакомых мне тестостероновых самцов, я только начала. По глотку, медленно… — она проводила взглядом бутылку до его губ. — Много нельзя. — Я не должен был… — утолив жажду и выждав ещё немного для уверенности, выдавил из себя Котов. И как будто от слов своих он не отказывался, но на фоне полного отсутствия ожидаемой реакции со стороны собеседницы чувствовал себя всё менее правым. Ведь кто смог бы промолчать, окажись в озвученном хотя бы йота правды? — Зависит от того, какой части нашей занимательной беседы касается это твоё «не должен», — Диана весело подмигнула обескураженному выражению. — Как видишь, меня ты не задел. Но речь ведь шла не только обо мне. Замолчали. Только тихо гудел аппарат диализа и алая кровь беззвучно бежала по трубкам на фоне мертвенно-бледной руки. — Всё под запись? — нарушил тишину Котов, явно имея в виду не распечатки с анализами в планшете под ее бедром. — Это? — Хартманн свободно продемонстрировала ему тонкий прямоугольник смартфона, согласно режиму упакованный в целлофан, который и прежде нисколько не скрывала. — Личная переписка… — она хотела продолжить «с тестостероновым самцом», но вовремя сочла подобное лишней фиксацией на несущественном факте. — У тебя есть выход в сеть? — Котов осознавал всю глупость своего интереса. С другой стороны, будто ему было, что терять? — Внутренний VPN-сервер, привязанный к пропуску. Раздать не смогу, pornhub тоже вряд ли открою, а вот на биржу труда вполне можем с тобой заглянуть. IT сфера, к примеру, хоть давно и не резиновая, но тебя, с твоими знаниями, оторвут с руками. — Или руки оторвут, за знания. Но погоди, я про… — сомнения ещё драли его, мешая говорить свободно. — А, впрочем, глупо это. Поздняк метаться, когда… — сотрясающий его лающий смех мешал закончить мысль. — Почки… отвалились. Вот уж не думал, что когда-то это так точно опишет меня, — договорил, отсмеявшись, тяжело дыша и накрывая ладонью правый бок. — Так чего ты хотел? — спросила Хартманн, милосердно позволив ему восстановить дыхание. Но он все равно ответил не сразу, больше не проявляя к гаджету интереса. — Её не впустят сюда. Да и нечего ей тут делать, тем более, если Славку оставить будет не с кем, без бабушек да дедушек. А меня, — он слабо пошевелил подключенной к системе рукой, — не выпустят отсюда. Вдруг до завтра случится чудо, и привезут мою новую печень, а реципиента не окажется на месте. Неудобно выйдет. Хартманн ещё раз показала плоскую стекляшку, намекая воспользоваться. — Она не возьмёт незнакомый номер, а у меня даже голос изменился! — Рукой не дергай, — предостерегла Диана, замечая порыв на симметричное движение обеих ладоней к лицу. — Потерпи, недолго осталось, — она сверилась с показаниями монитора. — И мы перейдём к следующему пункту нашей развлекательной программы. — Не отвяжешься? — мужчина обречённо глянул из-под козырька ладони, которой прикрывал стыдливо повлажневшие глаза. — Пока ты повода не дал, но, как говорится, ещё не вечер, — Хартманн пожала плечами и вернулась к переписке, отстучав по интерактивному экрану лаконичное: «Лёд тронулся». Заподозрил ли Котов что-то или только начал мысленно выстраивать догадки, следующие полчаса они провели в молчании, изредка нарушая тишину вопросами: — Ты как? — Нормально. — А по шкале? — Тройка, — после недолгих раздумий. — Ближе к четверке. — Что конкретно беспокоит? — Так ты всё-таки мой новый док? — вместо ответа. — Только сегодня, — Диана отсоединила иглы, соорудила сносную повязку на видавшем виды предплечье, теперь украшенном ещё и хирургически созданной фистулой для диализа, и подкатила кресло со словами на опережение: — Прежде чем ты забористо меня пошлёшь: я знаю, что ты можешь сам, мне ничего доказывать не нужно. Спойлер: вернуться на своих двоих в палату — не последнее развлечение для тебя на сегодня. Будь продуманнее — побереги силы. Посидев какое-то время на кушетке со свешенными ногами для восстановления сносной связи с реальностью, Котов без лишних пререканий пересел в кресло. Хартманн заулыбалась. — Как же прекрасен век доступного всего, когда не нужно каждый раз дергать больших парней с автоматами, чтобы они на своих широких плечах доволокли пациента до кровати. Полина обнаружилась на диванчике недалеко от процедурной, с томиком, раскрытым примерно посредине. Ответственная, исполнительная. И упорная. Диана показала ей поднятый вверх большой палец в знак одобрения и помахала на прощание, покатив коляску дальше. — До скорого, мышка, — бросил ей Котов. — «Толкование сновидений» Фрейда? — произнесла Хартманн в отражение зеркальной стены лифта. Ей не требовалось подтверждение, она спросила, просто чтобы не молчать. — Так себе выбор для чтения вслух, — поддержал Котов и нажал кнопку этажа, не став делиться подозрением о том, с каким тайным умыслом и по чьей наводке интерес медсестры пал именно на эту книгу. По возвращении в палату Хартманн вокруг да около ходить не стала, дав отсрочку лишь на время, пока проверяла возможные новшества в виде как-либо иначе завуалированных попыток подсмотреть, подслушать и отследить. Закончив, выставила на середину помещения стул «для посетителей» и скомандовала, сопроводив слова пригласительным жестом: — Прошу на трон. Котов хмуро разглядывал разложенный перед ним на койке набор «строгой запрещенки» из машинки для стрижки, парикмахерских ножниц и станка «бабочка». — Со съёмным лезвием! — мужчина с подозрением и растущим по экспоненте интересом, который никак не выходило подавить, покосился на большую, раздутую от наполнения спортивную сумку, из которой этот набор «мечта самоубийцы» был извлечен изящной женской рукой. — Может у тебя там и пушка завалялась? — Может, — Хартманн пожала плечами. — Тебе какую надо? Будто опомнившись от наваждения, Котов весь напрягся, обращаясь взглядом к одной из камер. Из тех, о которых знал. Глазок равнодушно мигнул, подсказывая — активна. — Это никогда не закончится, так? — спросил он обречённо и весь сразу поник, сжался, точно пытаясь спрятаться, сделаться незаметным, вовсе не быть. Говорил уже не с Хартманн, а с теми, кто там, по ту сторону — невидимыми держателями ниточек от сломанной марионетки. — Все эти бесконечные проверки на лояльность, на то, не перевербовали ли меня, не знаю ли я больше, чем должен… — Ну, ты поболтай пока, хотя у мониторов всё равно никого нет. Глядишь, я успею начать и закончить. Но от одного звука включенной машинки Котов дернулся, как от шокера, вжал голову в плечи и вскинул руки, бесконтрольно пытаясь прикрыть ими шею и затылок. Хартманн среагировала мгновенно — выключила триггер и безрадостно заключила: — М-да… видимо зря штатные халаты едят свой хлеб, раз ты до сих пор так реагируешь. Но ничего, — она заключила миролюбиво, демонстрируя поднятые вверх раскрытые ладони. — Выдохни, боец. Обойдёмся ножницами. Если не решишь, что я собираюсь тебя ими проткнуть. — Отойди от меня! — голос прозвучал затравленно и глухо, но в интонации явно слышался лезущий из-под паники протест. Диана послушно сделала нарочито медленный шаг назад, к стене, освобождая проход к двери. Та была заблокирована, а ключ-карта лежала в её кармане, но это всё технические детали. Главное — показать возможность. Котов продолжал бегать глазами между нею, камерами, парикмахерским набором на койке и сумкой на полу. Из её разошедшегося молнией брюха торчали свёрнутые рулоном байковые спортивки. — Я… я никуда с тобой не пойду, — он резко отрицательно мотнул головой. — Я не дезертир и страну свою повторно не предам! Что угодно предлагай, я не соглашусь, — мужчина сцепил руки в замок, нервно заламывая пальцы. — И никакой информации у меня н-нет! — дрожащий голос срывался, в отчаянии переходя на крик. — Я же… пуст! Отработанный ресурс, что ещё вам от меня надо?! — Говорю тебе, в комнате наблюдения никого нет, тебя никто не слушает, не надрывайся. Но ты мо… — Нет, потому что они уже лежат там со свёрнутыми шеями, а ты не ушла только потому что тебе зачем-то понадобился я? — Котов, как готовящийся выпрыгнуть из загонной ямы раненый, но всё ещё живой хищник, смотрел на неё пристально, и широкие зрачки заполняли радужки, в сочетании с вечными полукружиями теней делая взгляд пугающе темным. — Кузьмина утром упомянула, что тебя не будет. А потом она резко вышла и больше не вернулась. Зато появилась ты, с пропуском и вот, — он резко отвёл руку, указывая на сумку, — всем этим, странными намёками и разговорами. У меня со скоростью реакции и ещё много с чем проблемы, но я не идиот. Думаешь, если прихватишь меня с собой как, — он оскалился в подобии на улыбку — полубезумную, страшную, — как заложника, тебе дадут уйти? Обломись! Не будет никакого обмена. Я того не стою! Я… я никто! — и он расхохотался, содрогаясь от спазмов и непроизвольно пытаясь подтянуть ноги к животу, чтобы стало легче, но мешала сидячая поза. Благо, стул оказался устойчивый и без колес. А как все хорошо, однако, начиналось. Хартманн терпеливо дождалась, пока истерика отступит, и только после этого заговорила: — В этом здании более сорока внутренних пропускников и четыре наружных, оно обнесено ограждением в два человеческих роста, с растяжкой, по которой при необходимости пустят ток. Отсюда не только выйти сложно, сюда так же непросто зайти без приглашения. Но если правомочность моего пребывания здесь тебе подтвердил лично куратор, то может хватит уже сучиться? Хотя, в целом, ты, конечно, молодец, ухо держишь востро. — Куратор мог и ошибиться по незнанию. Или он… — Т-ш-ш, — предостерегла Диана, почти играючи приложив к губам палец. — Не произноси того, о чём пожалеешь быстрее, чем закончишь предложение. У тебя по состоянию здоровья послабление ко всему, что ты можешь сказать, но мы ведь прекрасно знаем, что сейчас единственное, что вгоняет тебя в состояние аффекта — твоя паранойя. Успокойся и трезво взгляни на ситуацию. Да, я принесла набор «руки-ножницы», но вовсе не затем, чтобы подрихтовать твой фоторобот для программы распознавания, а чтобы сделать тебя похожим на человека. Что? Или тебе нравится выглядеть как лишайный мейн-кун? Там клок, там плеш… По уставу даже офицеру, находящемуся на лечении, положено бриться по мере отрастания щетины, если это сопоставимо с тяжестью его состояния. Держу в курсе — тебя звания не лишали и пока даже не комиссовали. Оформление документов — дело хлопотное, знаешь ли. Шмотки? — она подопнула мыском ботинка сумку — и штаны из нее окончательно вывалились, потянув за собой парную же флиску. — Так то твои по табелю, между прочим, с корпоративной нашивкой. У интенданта забрала, под роспись, всё как полагается. На улице самая настоящая русская зима, что шутит до апреля. Или ты в распашонке больничной наружу собрался? — Хартманн улыбнулась обескураженному выражению хмурого лица, что продолжало наблюдать с подозрением. — Впрочем, верить мне на слово ты не обязан, — она обвела замкнутое пространство скучающим взглядом. — Смирнов, наверняка, оставил тебе экстренный контакт на случай… Не знаю… Пожара, потопа, захвата инопланетянами, что в нынешнее время тоже не равно нулевой вероятности. Вместе с каким-нибудь древним кнопочным кирпичом. Ну вот и позвони ему. Взгляд ничем его не выдал, остался недвижим, а вот рука дрогнула, но всё же не указала конкретного направления, лишь подтвердила догадку — где-то в пределах палаты этот самый «кирпич», а с ним и контакт имелись. — Мне дать тебе пространство? Тишина в ответ. Ни мимикой, ни словами Котов не реагировал, только общая поза чуть расслабилась, будто он перестал пытаться свернуться эмбрионом в ожидании неизбежного нападения. Но изнутри его драло на части от необходимости принять решение, взвесив каждое на воображаемых чашечных весах, где противовесом — сомнение в собственных подозрениях, в том, настолько «экстренный» ли случай и не сделает он своей паранойей лишь хуже. Хуже, чем что? Мужчина достал телефон, в пустой книге на чёрно-белом пиксельном фоне курсорными кнопками не с первого раза выбрал единственный номер, скрытый звёздочками, и занес дрожащий как у… нарика со стажем (коим он и являлся) палец над зелёной кнопкой. Интересно, одновременное желание безудержно смеяться и рыдать — это тоже клиническая картина зависимости? Или он уже просто не вывозил происходящего, даже убедив себя, что был в состоянии контролировать если не общую обстановку, то хотя бы самого себя. «Здравия желаю, старший лейтенант! Не могли бы вы пролить свет на ситуацию: меня тут завербовать, похитить или на самом деле только принудительно выгулять пытаются?» Это даже в никому не доступных мыслях звучало как тема для какого-нибудь глуповатенького стэндапа, особенно, учитывая резко снизошедшее осознание, что он только имя её и знает. Ни фамилии, ни звания, ни должности… Так бывает, только если на деле она никакая не Диана, а ее реальные личность и принадлежность такому как он знать вовсе не положено. С другой стороны, сверху сказано же было — верить! Хороший солдат дважды не переспрашивает, а хороший разведчик ещё и в состоянии сам отсеять зёрна от плевел и действовать по ситуации. Иначе это плохой разведчик. Плохой равно мёртвый. Но ведь он, не смотря на всё произошедшее, до сих пор живой. И она далеко не последняя, кто к такому повороту событий причастен. Просто он так старательно гнал её лицо из своих кошмаров, что теперь и вовсе забыл, кому обязан. — Всё, что было там, за чертой… — Котов сдавил телефон в кулаке и упёрся лбом в костяшки, мучительно жмурясь. — Что-то помнится как сон, что-то стёрлось и превратилось в отголоски. Говорят, такая защитная реакция. Но я до сих пор отчётливо помню голос. В исламском патриархате впервые за долгое время — женский. Он пообещал, что они будут страдать, — мужчина поднял взгляд, запретив себе чего-либо ожидать от вероятного ответа, и спросил, глядя в глаза: — Это было на самом деле? — Страдания? — Хартманн дернула губой в кривой усмешке. — С твоим полутрупом за спиной маловато оказалось времени на пытки. Убить вышло быстрее. — Я не… — он хотел сказать, что имел в виду, был ли реален тот голос, только и всего, но получил в ответ лишь ещё больше вопросов, которые в его голове уже давно перестали складываться в хоть сколько-нибудь логичную картину. — Я не знаю, что мне делать, — было самым честным признанием, которое он мог дать относительно вообще всего. И самым страшным, потому что это означало расписаться каллиграфией в собственной беспомощности, а он не мог… Не мог! У него ведь Мариша. И Славка совсем ещё маленький… — Давай ты пока об этом подумаешь, а я всё-таки попробую что-нибудь сделать… — Хартманн изобразила в воздухе произвольную ломаную между головой Котова и инструментами по её облагораживанию. — Не люблю тратить время зря. — Зачем делать? — на менее прямые и чуть более изобретательные вопросы фантазии ему уже не хватало, но назад в кресло, передислоцированное к самому порогу санузла, он вернулся без возражений. — Считай это санитарной обработкой перед предстоящей операцией. Дней десять после тебе точно самостоятельно о внешнем виде заботиться не придется, а от здешних медсестер и их эмпатии к пациенту, как выяснилось, ты не особо в восторге. — Раз обработка, брей под ноль. В лысине точно не заведется ничего лишнего. — Уж разберусь как-нибудь, — Хартманн вооружилась частой расчёской, ножницами и образом на одной из фотографий, позаимствованных из семейного архива. Всё то, что предполагалось делать с помощью машинки, она в итоге сделала лезвием станка. Когда вычищала с шеи ошмётки срезанных волос, очень стараясь обойтись сухим способом без последующей необходимости клиенту принимать душ, кивнула мимоходом на лежащую на умывальнике электробритву. — Декоративная, чтобы не забывал, как в руках держать, или… — Или, — Котов задумчиво поскреб неравномерную, кое-где прочерченную ещё свежими следами заживающих повреждений щетину. Может, вся эта «обработка» и имела какой-никакой смысл: в последний раз почувствовать себя прежним, пусть даже в чем-то настолько незначительном, как уход за собой, прежде чем… Ведь у него только тридцать процентов на то, чтобы просто проснуться. Про то, чтобы проснуться не овощем, ещё более тухлым и ни на что не годным, чем сейчас, в документах о согласии на оперативное вмешательство не было упомянуто ни слова. Зато перечень вероятных осложнений, напрямую влияющих на качество жизни, он бросил читать, не осилив и половины. — Справишься сам или могу побрить тебя станком? — А вот Мышка пропищала бы что-нибудь безальтернативное вроде: «Давайте я вас побрею, вам же самому тяжело…» — не давая хода раздражению, мужчина кивнул на умывальник и потянулся за девайсом чуть нетвердой рукой. Но это ерунда. Электробритвой на сухую он не порежется, даже соберись побриться левой пяткой и без зеркала. — Ну не всем же уметь строить тестостероновых самцов, — Хартманн задорно ему подмигнула и вышла, забрав с собой стул и прикрыв дверь. Прижалась к ее плоскости спиной и не без труда поборола острое желание даться затылком разок-другой, что имело неплохие шансы быть замеченным даже с учётом гудения бритвы. Медленно и длинно выдохнула. А ведь это была самая лёгкая часть. Интересно, сколько зубов сломали об этого русского манула жадные до крови пустынные крысы, прежде чем смогли расколоть? Впрочем, зачем колоть, когда можно подобрать ключ, нажав побольнее на нужную точку? — Это ты точно не у интенданта раздобыла, — заметил Котов, разглядывая выданную ему вместе с остальным гардеробом куртку просто потому, что способность наблюдать в нем не сумели отключить даже пытки и плен. Глаза ему выколоть не додумались, до последнего берегли голову, видимо. А может просто не успели. — Не форменная, без нашивок. Нет маркировок бренда, никаких бирок, нейтральный цвет, универсальная модель. А в размере я б в лучшие времена утоп… — Это оверсайз. Говорят, сейчас модно, — Хартманн пожала плечами, умело обходя очень точечный вопрос о происхождении куртки. Более одетым во что-то кроме бинтов да гипсов и внешне напоминающим прежнего себя, чем сейчас, этого натерпевшегося парня — типичного русоволосого славянина — Диана видела разве только на фото. — Зеркало тебе организовать, спортсмен? Все жду, когда тебе интересно станет, но, видимо, состарюсь быстрее. Котов поморщился и отрицательно качнул головой на предложение. Вряд ли вид запавшей, жёлтой как у нещипанного циплака и равно такой же беззубой рожи вдохновит его сильнее предоставленной возможности соблюсти базовый моцион любого человека перед выходом из дома. Как обыденны до незаметности такие вещи в повседневной рутине и в какой неведомый праздник превращаются, когда… когда теряешь власть банально над собственным телом, не говоря уже о судьбе. — Последний штрих, — торжественно объявила Хартманн, видя, что самостоятельно из омута мыслей Котов возвращаться не собирается, притом, что в такой экипировке даже без пуховика финальным слоем и сложных телодвижений он скоро взмокнет, как марафонец. — Точнее, два, — она извлекла из кармана своего костюма одноразовую маску в индивидуальной упаковке. — Первый. Предполагается, что ты всё равно от нее избавишься в процессе, но воспользуйся хотя бы ненадолго. У тебя пересадка планируется в ближайшее время. Уважь Кузьмину, иначе она аннулирует мой пропуск. На кой ему от маски избавляться, при весьма удачной побочной функции сокрытия большей части лица, Котов мог лишь гадать, как и о том, о каком «ненадолго» речь, если он только оделся, не без сторонней помощи, а уже устал, как будто ему завтра стукнет девяносто. Гадать он устал ещё сильнее, в итоге бросив эту бессмысленную затею, потому что догадки, основанные на филигранно вплетённых в беседу намёках, заставляли его мозг искать выход из черепной коробки. — Вот теперь точно последний, — Хартманн отступила на два шага от койки и протянула сидящему на ней мужчине обе руки. — Выбирай эскортницу. Я, — Диана пошевелила пальцами пустой руки, слегка согнув её в локте у тела для наглядности. — Или она, — во второй её руке была металлическая трость, с рельефной согнутой рукояткой и прорезиненным для устойчивости опорным основанием. — Прошу заметить, — она опередила выражение отвращения, — я не предлагаю коляску, хотя идти нам сильно дальше, чем до туалета и назад. — Так всё-таки это похищение? — теперь подобное предположение даже на фоне никуда не девшихся вопросов и странных намеков звучало скорее неудавшейся шуткой. Он ведь действительно помнил голос. Помнил русское «привет» среди сплошного шакальего лая и вопросы о… Мариде, отдающие отчаянием просьбы «дать хоть что-нибудь», которые странным образом хотелось удовлетворить даже после бесконечности пройденных допросов с самым изощрённым пристрастием. Он никогда уже не поймёт, было ли что-то из этого взаправду или, как твердят специалисты, лишь «защитная реакция». Собирательный образ-галлюцинация, выстроенный расшатанным наркотиками подсознанием по образу и подобию «положительных» персонажей его окружения. Многое ведь и правда было сущим бредом, в котором фигурировал даже Зимний Солдат. Вот уж этому живому мифу точно неоткуда было взяться, а даже если… Упаси Господь! Он помнил эту же ладонь, которая была сейчас перед ним приглашающе раскрыта, держащей кулон — вещь, которая его одновременно и погубила, и спасла, принадлежностью своей сумев протащить через ад живым, словно та самая райская птица. Сэм накрыл ладонью грудь, в том месте где под слоями одежды по-прежнему висел его талисман. Си́рин. — Если бы не она, — Котов вытянул руку, хватаясь за предложенную ладонь и, изо всех сил стараясь не пасовать на самом старте, попытался подняться с наименьшей опорой. — Не «побрякушка, что сгубила Штирлица», где б я был? — Успел бы к родам, как и обещал, — жестоко, но правдиво отрубила Диана, не видя смысла облагораживать факты. — А не встрял бы по самые гланды. И держись нормально, уличу в: «Она же женщина, как я могу…» — усажу в коляску! — Хартманн перехватила его под руку с опорой на себя, настаивая оставить игры в джентльменство и почувствовать в ней надёжную страховку. Не то, чтобы у Котова оставались варианты. Самый обычный спортивный костюм, пусть и утеплённый, зимней комплектации, и простые кросовки «для зала» с приданием телу вертикального положения ощущались как экипировка в полной выкладке для марша по пересеченке. И это даже без куртки, оставшейся зажатой у дока подмышкой свободной руки, и с учётом, что они ещё не ушли дальше порога. Но в коляску не хотелось, не после того, как запахло ограниченной и временной, но всё-таки свободой. В конце концов, пусть медленно, создавая очевидное неудобство сопровождению, ограниченному во времени, но он мог ходить. Самостоятельно! — Как ощущения? — дав время привыкнуть, поинтересовалась Диана, желая получить непременно его личную оценку, хотя прекрасно слышала потяжелевшее дыхание и ощущала общее напряжение стоящего впритирку к ней, необходимое, чтобы удержать контроль над телом, тратящим весьма ограниченные ресурсы быстрее, чем успевающим их восполнять. — Готов к подвигам, — Котов нетерпеливо шагнул к выходу, надеясь, что одышка не выдаст его слабость столь позорно быстро. — Давай только без фанатизма, ладно, — Хартманн поощрила чужой энтузиазм лёгким похлопыванием по плечу. — За нами никто не гонится, ты не опаздываешь ни на какие важные процедуры и никого не заставляешь ждать. Не торопись, я под тебя подстроюсь. Медленно, по шажочку… — она взялась контролировать темп, подстраивая чужой шаг под свой и не позволяя ускориться. — Экономное расходование сил — залог успешного выживания, помнишь? Котов выдал ей что-то похожее на глухое за маской «угу» и благоразумно решил начать экономно расходовать, не разводя речей. Он весь ушёл в новизну забытых, слишком долго для него недоступных ощущений, стараясь не думать, насколько происходящее напоминало абсурдный сон, не имеющий ничего общего с его объективной реальностью. Этаж, где его разместили, в любое время не отличался большим наплывом людей: все, кто здесь бывал, приходили исключительно по его душу и также благополучно уходили, надолго не задерживаясь. Первое время дежурила охрана по двое, потом убрали, и из «постоянников» в мире некогда лейтенанта остались доктор Кузьмина, Смирнов-младший и мозгоправ. Последний уже несколько дней как не появлялся и не передавал никаких «домашних заданий»… Мысль о нём возникла, но не задержалась. Ведь это была меньшая из странностей, за которую Котов не переживал абсолютно, уж точно не сейчас, когда едва ли не вся его концентрация уходила в движение, и при таком раскладе совершенно не оставалось сил думать о чём-либо, кроме того, чтобы не урыться носом. Ну, по крайней мере, до лифта. Этот путь, хоть и не на своих двоих, был и прежде ему доступен. А вот куда выведет лифт, кроме как на другой этаж с аналогичными коридорами и кабинетами за закрытыми дверями — это маленькая лотерея его однообразных дней. И похоже, что сегодня он сорвал джекпот. О том, что назад он рисковал не вернуться по куда более банальной причине, чем «убит при попытке к побегу», загнувшись «от естественных причин», Котов себе думать запретил. — Перерыв нужен? — Хартманн спросила, внимательно наблюдая за состоянием мужчины. — Можем стопорнуть лифт между этажами. Заодно доэкипируемся, — куртка все ещё была у неё в руках, и только представив наличие на себе ещё одного слоя, Котов посмотрел на свою провожатую с непритворным ужасом, чувствуя, как пот стекает по пояснице. С одной стороны, Хартманн прекрасно понимала претензии Кузьминой — у этого человека были анализы трупа, он мог загрузиться в великое и труднодоступное для здравствующих бессознательное в любой момент, находясь в абсолютном покое в палате, с тревожной кнопкой на расстоянии вытянутой руки. С другой, это был человек, все ещё живой, условно не лишенный способности к передвижению, со своими потребностями и сокровенными желаниями, который, возможно, жил сегодня свой последний день. Диана ни за что не отказалась бы сыграть на этом, чтобы приблизить задуманное к успеху. — Чтобы нас принудительно достали отсюда недовольные ребята со стволами? — Котов отозвался с сомнением. — Не, спасибо, я лучше сам к ним выйду. А тебе ну… точно нормально? — помимо того, что она подрабатывала костылем, умудрялась в довесок тащить на втором плече медицинскую сумку, замеченную Котовым только сейчас, и ещё не внушающую ничего кроме ужаса куртку. Та была, может, и вовсе не тяжёлая, но объемная, и общая картина распределения нагрузки на одни вполне себе женские руки не давала мужчине покоя. Что-то было сильно не так в навязанном ему распределении ролей, но от рассеянного внимания, направленного в поддержание себя вертикально, безнадежно ускользало, что же именно. — В этом пухане веса больше, чем в твоих коже да костях. Ты святым духом питаться научился? — Диана закатила глаза, вновь пристраивась сбоку, готовая помогать идти. Двери лифта открылись, и по глазам ударила снежная белизна из панорамных окон первого этажа, а по ушам — звуки рутинной активности живущей по своему уставу организации с немалым количеством сотрудников и ещё бо́льшим количеством самых разных задач. Его: «Ах если бы», — утонуло в потрясённом вдохе неполной грудью, потому что на неискушенный слух, атрофированный привычной фоновой тишиной, в один момент обрушился мир в обыденном, не фильтрованном его содержании, где у всех были свои дела, все куда-то спешили, что-то обсуждали, изредка кидая взгляды на двоих, в обнимку выпавших из лифта, если ракурс обзора позволял. А впереди, если ему это не мерещилось, маячил выход, тот, который не в прогулочный дворик, а самый настоящий — с дежурными, турникетами и рамками. Выход из здания. В лучших традициях содержания вернувшихся домой военнопленных Котов не имел точного представления, где именно его держали. Мог, конечно, догадываться, что снаружи его ждала не сибирская тайга, а вот теперь получил возможность воочию убедиться, что и не Лубянка. И не госпиталь в обычном его понимании — слишком много посторонних не медицинского профиля при слишком высоком уровне охраны. Несколько вывешенных в ряд настенных циферблатов показывали время для разных часовых поясов. Отреагировать на резкий удар слева, сопровождающийся брошенной скороговоркой: «Прошу прощения!» так, как того требовало тело — упасть и сжаться, прикрывая уязвимые места, Котову в итоге помешала только поддержка справа, стабильная, как несущая свая и неумолимая, как атомный ледокол. — Головой снаружи накрутишься вволю, обещаю, а пока, пожалуйста, смотри перед собой, — шёпотом в ухо. — Привет, ребята! — приветливо громко для дежурных, сидящих за плексигласовым стеклом. Те смотрели на них, но со сдержанным интересом без лишних вопросов и выбивающих из колеи реакций, которых так опасался недавний пленный. Видимо, были заранее предупреждены и четко инструктированны. Младший Смирнов с подачи старшего не подводил, щедро стелил соломки везде, где хотя бы предполагал риск для Котова споткнуться. А предполагать, со своим расширенным потенциалом возможностей, оба Смирновых умели многое и далеко не только в плане физического состояния. Как, например, излишнее для человека, долгое время лишённого спонтанных социальных взаимодействий, внимание со стороны ни разу не знакомых парней на проходной. Не отпуская поддержки, Хартманн скинула сумку и куртку на ленту сканера, и тут же дежурный грубо нарушил протокол — отвернулся от монитора, изображая великого слепого, и махнул своему напарнику. Тот и вовсе вышел к ним. — Михаил Александрович запретил выпускать, пока не вручу вам это, Дарья Михайловна, — он протянул Диане форменную парку медицинской службы — тёмно-синюю, с нашитой на рукаве чашей Асклепия в серебряном венке. — Там ещё в кармане гляньте. Под пристальным взглядом сердобольного наблюдателя Хартманн накинула на себя врученную одежду, извернувшись попеременно попасть руками в рукава так, чтобы не лишать Котова страховки и не давать другим участникам сцены понять, что им нужна помощь со стороны. Похлопала себя по карманам и, сунув руку в один, достала магнитную карту на ленте. Аналогичная висела у неё на шее. — Моя при мне, значит это твоё, лейтенант, — едва глянув на гравировку для подтверждения догадки, Диана вернула пропуск законному владельцу. — Итак, я соответствующе одета, мой подопечный чипирован, — она отчиталась дежурному. — Разрешите идти? Вместо ответа тот шагнул к турникету, перегнулся, чтобы с того конца ленты подтащить за рукав куртку, встряхнул ее, расправляя, и набросил Котову на плечи. — Теперь разрешаю, — он дал отмашку и вернулся на пост, не дожидаясь реакции на свои действия. — Тут лучше по-одному, — Хартманн переместилась из-под руки Котову за спину. — Давай, вперёд. Приложить не забудь, — следуя сзади, она подстраивала свои движения под нетвердый самостоятельный шаг мужчины так, чтобы и систему идентификации с толку не сбивать, и успеть подхватить, если вдруг что. Свой пропуск она приложила ощупью не глядя. — Да не лети ты! — расстояние между ними резко и на удивление быстро увеличилось, так что Диане пришлось нагонять беглеца в дверях, просачиваясь в них боком и придерживая от закрытия собой. — Эй! — она выскочила вперёд, положила руки Котову на плечи и вгляделась в абсолютно шальные глаза. Зрачки оставались широкие, несмотря на обилие дневного света вокруг. От него исходил ровный жар, виски поблескивали от испарины и дышал он, как загнанная борзая, громко и ртом, разве что язык не вывалил. — Смирно, солдат! — несмотря на команду, она не удерживала его, позволяла идти, сама отступая спиной и предохранительно сжимая чужие плечи. — Отдышись! Котов замер, сам схватив её за плечи и чуть навалившись весом сзади наперёд, только когда они удалились от дверей на добрые метров десять. Впереди простиралась лестница. Добросовестно вычищенная от снега и обработанная от наледи, как и вся облагороженная территория внутреннего периметра, она все равно оставалась для почуявшего свободу пленника палаты интенсивной терапии приличным препятствием, к которому не стоило бежать с наскока. Для него абсолютно всё сейчас было пересеченной местностью, начиная с воздуха, не проходящего очистку. — Носом, — Диана подступила ближе, страхуя собой и позволяя на себя опереться, тут же обнимая поверх готовой упасть куртки, державшийся на честном слове. — Старайся вдыхать носом. Побереги лёгкие. — Можно… намордник… снять? Дышать… не могу, — за неимением свободных рук он потерся скрытым маской лицом о её плечо. Не особо успешно. Между вероятным снижением оксигенации крови из-за дыхательной недостаточности и пренебрежением общими рекомендациями предоперационного периода Хартманн долго не выбирала и сдвинула маску, освободив бедняге нос. — Теперь будь добр, засунь своего внутреннего убежденного женатика туда же, куда и чувство самосохранения, обними меня за талию и постой так минуту. Ни минуты, ни десяти ему не хватило бы, чтобы восстановиться, она знала, а вот ей самой вполне должно было хватить, чтобы помочь ему продеть руки в рукава. — Где мы? — он прохрипел откуда-то с уровня её плеча, куда уткнулся подбородком. Видимо, доверившись безальтернативной и зарекомендовавшей свою надежность опоре, решил рассмотреть открывающиеся просторы, насколько хватало возможностей подпорченного зрения. — Снег… — по благоговейно-восторженному тону сразу стало ясно, что на вопрос можно не отвечать — он благополучно о нём забыл. Дальше — тишина, нарушаемая только тяжёлым частым дыханием. Хартманн очень хотелось каким-то образом убедиться, что в этот самый момент он не ловил снежинки высунутым языком, но глаз на затылке у неё не было. — Сейчас ведь март? — Котов прозвучал неуверенно, насколько вообще можно было доверять интонациям ввергнутого в эмоциональную бурю человека, на которого враз обрушилось столько всего из жизни «до». Обыденного раньше и едва ли досягаемого после. — Был с утра, — подтвердила Диана, продолжая стоять неподвижно и позволять ему на себя опираться, обозревая окружение. — Зима в этом году решила задержаться, видимо, тебе на радость. И мы в подмосковье, — она начала понемногу смещаться, намеренная вновь встать мужчине под бок, но продолжая придерживать ладонью у груди, контролируя возможный крен. — В исследовательском центре. Официально он новый, что-то здесь всё ещё строится, даже проектируется, хотя история у этого места богатая и новизной не блещет. Давай, обхвати меня покрепче, как тебе удобно, и пойдём помаленьку, — окончательно отступив с обзора, Хартманн указала примерное направление вдоль основного здания, исключающее спуск по злосчастной лестнице. — Не за периметром, само собой, но вот здесь я планирую тебя немного выгулять. Что думаешь? В этот раз даже языком тела не сопротивляясь, он сделал, как велено, обнял одной рукой чуть выше талии, а вторую, лишённую опоры, свесил вдоль тела, отчаянно клонясь влево и не менее отчаянно стремясь совладать с равновесием в невообразимо свободном пространстве. Головокружительно высоко висело хмурое, холодное небо, сыплющее мелкой снежной крупой, а вокруг, там, за высоким ограждением, он видел высокие ели и сосны, смыкающиеся снежными кронами, как исполинские часовые. — Что это не я тащу на себе немощного мужика и целую укладку неотложки на случай, если костлявая с косой презрит пропускную систему и всё-таки попадёт на территорию. Так что, спрашивать, наверное, должен я. Не против ли ты, эм… Дарья? Заметил, чертяга! Как будто ничего другого она от его подготовки и опыта не ожидала и осталась бы разочарована, не заостри он внимание. — По легенде для публики — да, — Хартманн умышленно опустила подробности. — Для своих — Диана. Так что смотри, не спали меня перед «публикой». Если вопросы и были, а их, конечно же, не могло не быть, на этот раз Котов предпочёл оставить их все при себе, сочтя отсутствие интереса со своей стороны достойной платой за щедро подаренную возможность выйти вот так, на своих ногах, хоть он и не имел ни малейшего понятия, на сколько ещё хватит его адреналина и совокупного действия всей той поддерживающей химии, которой его исправно накачивали изо дня в день. Это всё не важно, уже не важно. За торцом, с обратной стороны главного здания располагалось то, что летом могло претендовать на достойную санаторного уровня рекреационную зону. С мощенными дорожками, молодыми и маленькими пока ещё вечнозелёными туями и расположенными полукругом на равном отдалении друг от друга ротондами со скамейками для отдыха внутри. О том, что исследовали и чем вообще могли заниматься в центре, требующем зелёной зоны за таким забором, Котов сознательно думать себе запретил. Думать вообще получалось плохо, мысли скакали с одного на другое бешеными тарбаганами, но только в их сумасшедшей круговерти получалось отвлечься от одолевающей всё сильнее слабости, немилосердно дрожащих конечностей, трудностей с дыханием и вообще от всего несущественного. — Погоди, — он попросил, останавливаясь для очередной передышки, но вместо того, чтобы просто постоять, перехватил её за кисть, ладонью к ладони для лучшей опоры, и, предупредив о намерении взглядом, опустился на корточки. Она тут же присела вместе с ним, мгновенно подстраиваясь. — Могли бы дойти до беседки и посидеть там, — заметила Хартманн, уже зная, что ей не ответят. Котов прижал голую ладонь к земле и жадно загреб пригоршню снега — здесь его не счищали под ноль. — Не смей этим умыться, солдат! — предостерегла Диана, зная, что вряд ли остановит, но просто для порядка и… на всякий случай. — А как же последнее желание умирающего? — он проговорил, не открывая глаз. Так резко изменивший уровень взгляда мир чуть менее настойчиво вращался, пытаясь сбросить со своего края. — Не наглей, а? — Хартманн добродушно усмехнулась, но тут же для уверенности в невозможности исполнить задуманную глупость накрыла горячую мужскую руку своей. — И давай всё-таки в беседку, тебе надо отдохнуть. Если назад планируешь хотя бы попытаться дойти сам. На секунду из-под маски бравады, уже безжалостно разбитой в черепки, но все так же намертво приклеенной к лицу, выглянуло все то, что он так тщательно скрывал, подавлял, мужественно терпел, обливаясь потом — боль, сомнения, страхи. Миг, одно движение век — и всё стало как было. И если бы Хартманн не была той, которой была, она бы даже не заметила перемены, продолжая дальше верить, что пациент скорее жив, чем мертв. Но это ли не то, чего она добивалась, резко не совпадая в методах с Кузьминой? Ни о чём не спрашивая, она поднырнула Котову под руку, приняв на себя теперь уже гораздо больше чужого веса, чтобы поднять их обоих на ноги. Обтерла ему лоб — не снегом — платком. А он, машинально попытавшись отогреть окунутую в снег руку в кармане, вдруг вытащил её назад, недоуменно сжимая в порозовевших пальцах… мятую пачку сигарет. Чёрт, надо было проверить! — Не-а, — Хартманн тут же перехватила находку и убрала в свой карман. — Даже не думай. — Разве что о том, как ты своим смертоносным обаянием оставила без верхней одежды и сиг какого-то курящего амбала… — и он остановил вожделенный взгляд на её кармане, мечтая, видимо, о последней сигарете, которую разрешают идущему на расстрел. Какое-то время назад, когда открыто втыкать в телефон стало невозможно, она переключила беспроводную гарнитуру в режим трансляции, доверив «курящему амбалу» (интересно, как Баки очередное прозвище?) самому сориентироваться в ситуации. Потому что Хартманн уже могла расслышать детали изменяющегося окружения, недоступные среднестатистическому слуху и вниманию. Как затих двигатель, как хлопнули одновременно две двери и третья — с опозданием, как кряхтел младенец и как его мать тихим напевным: «Ш-ш-ш…» — оставшимся существовать в догадках Дианы, отчаянно старалась вновь его усыпить. Они с Котовым стояли у входа в беседку, переводя дыхание, когда Хартманн увидела за лысыми ветвями кустарников идущую на сближение знакомую фигуру — отдав ей куртку, Баки переоделся в пальто. Чуть позади шла, пытаясь то ли успеть за провожатым, то ли наоборот, его обогнать, жена Котова, с автолюлькой в руках. — Сэм, — Хартманн тихо окликнула мужчину и, промокнув в последний раз бисерины пота с его лба, указала направление взгляда.