Я не участвую в войне...

            И мир бы встал на паузу, если бы их восприятие — ее и Баки — подчинялось общим законам и в этой немой сцене не они двое были теми, кто отвечал за осторожность, адекватность и, в целом, за то, чтобы встреча состоялась, крайне желательно, не по трагическому сценарию. Жилистые пальцы Котова до лёгкой боли впились в ее предплечье, он всматривался вдаль, губы сжимались и разжимались, не выпуская звуков — только облачка пара от частых выдохов. Расстояние сократилось ещё немного, прежде чем он резко разжал хватку и сделал несколько самостоятельных торопливых шагов вперёд, будто предпринимая отчаянную попытку догнать мираж. И точно так же замер как вкопанный, будто мираж действительно вдруг рассеялся или изменился, в момент растеряв прежнюю привлекательность. Заметив это, Барнс со своей стороны остановил Котову. Окликнул её, спокойно напомнив о том, что в обмен на встречу с мужем она пообещала четко выполнять указания — предусмотрительно не удерживая физически и вообще никак не прикасаясь ни к ней, ни, тем более, к ребёнку. Видимо, с его обзора реакция Котова стала ему ясна на пару мгновений раньше, чем Хартманн, оказавшейся у мужчины за спиной. Но затем лейтенант к ней обернулся, покачнувшись от силы и резкости движения, и Диану погребло под лавиной чужих эмоций, хлынувших как из рога изобилия. Сомнение, отрицание, обвинение, неверие, гнев, торг и, наконец, принятие на пару с… узнаванием? Вот только последнее касалось вовсе не жены. — Ещё немного, и я уверюсь, что мой портрет в России вешают рядом с президентским, — шепотом пожаловался в гарнитуру Барнс и вновь остановил Котову, веля ждать. Только понимать бы самому, чего? Они-то полагали, парень взбесится, что наплевали на его единственное, чётко сформированное желание, почти требование не привлекать супругу, а он… что ж, на такое имел полное право беситься, коль узнал, по бегущей далеко впереди хозяина репутации. И неведомо что по этому поводу надумал. Давая знать, что понял суть претензии, Баки демонстративно отошёл на несколько шагов от чужой женщины. Диана же, напротив, подошла к лейтенанту вплотную, стала чуть боком, не пробуя перекрыть обзор и не собираясь сдерживать, если тот внезапно решит продолжить сближение, и зашептала ему в ухо со всем доступным спокойствием: — Да, это он. Здесь и сейчас — Яков Ильин по утвержденной Смирновым-старшим легенде. И твои родные с ним в полной безопасности, — добившись, чтобы он, наконец, отвлекся от происходящего в десятке метров и снова посмотрел на неё, Диана сказала с лёгким нажимом: — Не падай в грязь лицом, Сэмаэль, не уподобляйся лицемерам. Выдавая предельный внутренний накал, у него подрагивали губы. — Так и будешь стоять? — Хартманн приподняла бровь, не удержавшись от того, чтобы подначить. Решать за него, в какую сторону качнется маятник в его голове — смиренное принятие это будет в который раз навязанных обстоятельств или гневное отрицание — она не имела права, но чисто по-женски ей хотелось подогнать упрямца в спину. Хотя, поступи она так, лейтенанта, вероятно, пришлось бы соскребать с земли. А ведь, кроме неё, рядом был человек, перед которым он бы точно не захотел упасть, по любой причине, во всех возможных смыслах. Если только не на колено для предложения, но это благополучно пройденный этап. Диана подала условный знак, а Баки предпринял вторую попытку — подошёл к измученной нетерпением женщине, стараясь держаться максимально открыто, и показал жестом готовность забрать у неё люльку с ребенком. Не имея под этим стремлением никакой иной подоплёки, кроме очевидного желания освободить ей руки, чтобы она могла сделать то, к чему практически без контроля сознания рвалось её тело. — Не с разбега… — только и успел напомнить Барнс, после того, как ценная ноша перекочевала в его левую руку и он дал «добро» на сближение. Хартманн тоже пришлось посторониться, так как Котов резко двинулся вперед — уверенными, твёрдыми шагами, раскрывая руки для объятий. В Бога и Святого духа Диана, само собой, не верила, а по тому как куда более близкая и знакомая ей человеческая физиология в своем абсолютном пределе здесь тоже уже теряла свою власть, могла сделать вывод, что этот человек доживал свои дни на силе воли единой. — Мариша! — Сэм! Сэмми! Несколько долгих секунд мир принадлежал двоим и вращался для них. Хартманн осталось лишь молча воздать должное тому, с каким трепетом, но без лишних причитаний, чего вполне можно было ожидать, жена обнимала мужа, не поддерживая, но и не повисая, не напирая собой. О подобном можно было сколько угодно инструктировать и предупреждать заранее, но помнить в моменте, уметь контролировать тело в потоке эмоций, столкнувшись с непреглядной реальностью — это не то, чему можно научиться с чужих слов за один раз. «Она молодец!» — Диана показала Баки жестами, чтобы не рушить момент и не смущать слишком быстрым напоминанием о постороннем присутствии. «Он тоже ничего, — ответил Барнс, произнося слова губами и позволяя их считать, пока медленно, по полшага, подходил ближе. Не то, чтобы ему очень этого хотелось, но богатырь в его руках тоже был героем сказки, который должен был своим присутствием напоминать родителям об ограниченном времени. — Стимуляторы?» «Тонкая грань между принуждением и мотивацией», — ответ жестами. Баки приподнял вверх уголки губ и какое-то время продолжал смотреть на Диану, подмечая одного его волнующие детали. Тонкий хиркостюм без опознавательных знаков, поверх — форменная куртка нараспашку и легкие сменные кеды на ногах. О том, чтобы одеть себя согласно погоде, она явно не побеспокоилась, зато сумка на ее плече вполне могла уместить в себя портативный набор для реанимации. Прерывая любование, она кивнула на люльку в его руках, и Барнс понял, что, как бы ни хотелось, а напомнить о себе воссоединившимся супругам всё-таки придётся. Предпочитая всерьёз не задумываться, кому вреднее находиться на морозе — отцу или сыну, Баки тактично кашлянул, разрушая идиллию сцепленных в объятиях тел, и прошёл мимо пары в ротонду, чтобы поставить люльку на скамью. По крайней мере, ветра со снегом внутри не было, что могло выиграть пару минут уединения, которые, при полноте разворачивающейся картины, лишними точно не покажутся. Если бы Котову ругаться на самоуправство за его спиной хотелось больше, чем миловаться, с объятий встречу он бы не начал. Выяснять словами что-то большее времени не было. — Мой номер на быстром наборе, если вдруг что. У вас двадцать минут, — Баки коротко напомнил Марине, о чем они договаривались все время сборов и продолжали по пути, и переглянулся с Дианой, старательно игнорируя мечущийся между окружающими лицами взгляд виновника событий. — Мы пока тут погуляем, — Барнс неопределенно махнул рукой на окружение, — где-нибудь неподалёку. Помимо номера, была ещё чувствительная даже к ритму дыхания прослушка, но Котовой об этом знать было необязательно. Как и её мужу — о параллельной прослушке на нем самом и скрытых камерах в беседке, пишущих со звуком и картинкой с двух разных ракурсов. Когда они отдалились на достаточное расстояние, Диана молча протянула Баки пару от своего наушника, он ей — от своего. — Ты в этом уверена? — Барнс спросил, осторожно вклинивая свой голос во всё ещё звучащий на естественном слуху чужой диалог — попытку его завязать, отвлекаясь на захлестывающие эмоции, присутствие ребенка. Судя по набирающим интенсивность шелестящим звукам движения, по тяжёлому дыханию, Котов дошёл или же был на финишной прямой знакомства с сыном. С имеющимся раскладом что угодно в любой момент могло пойти не так. Да хоть бы даже то, если разбираться, самое безобидное из длиннющего списка, что младенец — не кукла с выключателем, он мог проснуться и потребовать к себе внимание в любой момент. Как и пограничное состояние Котова. — В том, чтобы дать им хотя бы иллюзию уединения — да. Особенно теперь, когда наш котик предпочел не выпускать когтей даже после упущенного из виду осложнения в виде встречи с тобой. Где потерял Смирнова-старшего? — Как раз он, видимо, ничего не упустил и заранее счёл наш с ним дуэт для Котова перебором, способным породить слишком много подозрений и нежелательных реакций раньше времени. В наушниках переговаривались между собой супруги, склоняя слушателей к мысли, что Котов сейчас и бога с чёртом за одним столом переварил бы без лишних вопросов. Всё-таки страшная штука — взаимные чувства без условий. Баки об этом никогда не задумывался, воспринимая как само собой разумеющееся, а наблюдать со стороны стало опытом, на поверку, не самым лёгким. Кроме прочего, никак не удавалось отделаться от мысли, что он подглядывал в замочную скважину. Не первый раз, при имеющемся у него опыте тайной слежки. Но впервые — не как эмоциональный инвалид с чувственным диапазоном снайперской винтовки. По очереди они с Дианой поднырнули под опущенный шлагбаум спецпропуска и, пропустив спешно покинувших дежурный пост сотрудников, зашли внутрь тесного, заставленного техникой и оплетенного проводами помещения. Смирнов-младший уже расположился в кресле у мониторов, транслирующих запись с нужных камер, параллельно потягивая из термоса что-то горячее. Баки, не утруждаясь спрашивать позволения, похозяйничал в чужой дорожной сумке, извлёк оттуда замороченно переложенный термоэлементами бумажный пакет со знакомой всему миру большой буквой «М» и молча вручил его Диане. Одно из основных правил, к которому их по долгу жизни приучила изменённая физиология, работа на результат в любых условиях и перманентное существование в бегах — это есть и спать при любой подвернувшейся возможности. Заранее никто обычно не предупреждал о предстоящей неделе без сна или переводе рациона на подножный корм из тараканов, змей и скорпионов. Возможность поесть готовое, да ещё и горячее за монитором наблюдения в их картине мира по праву считалась идеальной, даже при условии, что сорвать с места всё ещё могли в любой момент. Не в пустыню к скорпионам, вероятно, но когда дело касалось работы в лаборатории или за операционным столом, Диана о еде как отвлекающем факторе вспоминала редко. Сейчас она сунула нос в дыхнувший в неё паром пакет только потому что Баки по пути сюда вовремя заметил вывеску макдрайва и не преминул туда заехать, даже имея в попутчиках директора разведки и младенца, по разным причинам одинаково не имеющих лишнего времени. Итого, два бургера с разными котлетами, две картошки — фри и дольками, наггетсы, креветки, мороженное и огромный стакан с напитком. Баки взглядом извинился за переизбыток химозы, взглядом же пообещал, что при первой же возможности исправит ситуацию и, убедившись, что она сможет найти для себя съедобным хоть что-то, занял второй стул за монитором. Только почуяв запах еды, Хартманн осознала, что ничего не ела с самого утра и теперь её не столько беспокоил голод, сколько жажда. Во рту было сухо и газировка вызывала гораздо больше интереса, чем всё остальное. Но аппетит, как известно, приходит во время еды, по этому принципу она и существовала последний месяц. Тем временем, в наушниках и на мониторах усаженный на скамью рядом с люлькой Котов предпринимал слабые попытки отнекиваться от предложений жены подержать ребенка на руках. — Мариш, погоди, не надо… А если разбужу? Ещё испугается… — Папу родного? — Котова шмыгнула носом, тут же смущённо прикрывшись волосами, и склонилась над люлькой. — У нас не сыночка-корзиночка. Да и было бы, чего пугаться… — Чья идея была задействовать ребенка? — с неохотой выпустив изо рта трубочку, спросила Хартманн параллельно чужому диалогу. — Не нашлось, с кем оставить. Смирнов дал добро взять с собой, — разбил все предположения о сложных мотивах Баки и, убедившись, что больше стульев в этой коробке нет тупо по причине, что их некуда вместить, потянул Диану к себе и под возмущенный взгляд и взлетевшие вверх брови усадил себе на колени, придержав бионикой для большего удобства. Оставалось надеяться, стул выдержит двоих. «Троих», — кольнуло в мозгу, но прежде чем Барнс успел как-то обдумать внезапную и очень не своевременную мысль, Хартманн сунула ему в рот пучок картошки — чтоб отвлекся и ещё что не выкинул и не ляпнул, хоть он и не собирался. Смирнов уже не мог со всей ясностью сказать, за какой парочкой ему следить было нужнее и при наблюдении за которой он чувствовал себя более неловко. Нет, избытком концентрированной романтики, не растраченной по не зависящим от обоих причинам, или бессилием удержать эмоции перед загоняющими в рамки обстоятельствами американские гости не страдали и в краску своим одновременным присутствием не вгоняли, но именно подобная четко блюдимая дистанция и вызывала любопытство. Лейтенант уже не раз ловил себя на мысли, что с не угасающим интересом изучает чужую линию поведения. Так же как Хартманн изучала Котовых, буквально вплавляясь взглядом в экран. Знать бы ещё, на что она смотрела и что с таким жестоким упорством выискивала? И находила ли? И ёжику понятно ведь, что не постанова, да только ей, видимо, иное требовалось от этого спонтанно организованного свидания. — Пожалуй, понимаю, почему Елена на вас взъелась, — Смирнов глянул на Хартманн, с изящной манерностью, на которую в окружающей их обстановке обычный человек не тратил бы ни силы, ни время, запихивающую в себя фаст-фуд. — Помню, что обещал не вмешиваться в ваши методы, но… пока что всё это очень похоже на прилюдное добивание лежачего. — Лежачим он не выглядит, согласись, — оспорила утверждение Хартманн, умудряясь каким-то совсем уж непостижимым образом выглядеть убедительно, даже сидя на чужих коленях. — И поверь мне, если человек с анализами коматозника ещё находит мотивацию содрать себя с кровати, это скажет о нём куда больше, чем найдется в его самом подробном личном деле. — Четыре двести, пятьдесят три сантиметра! Настоящий богатырь! — вещал голос в наушниках. — Он отступчивый, иногда сверх меры, но тому причиной может быть его нынешнее уязвимое положение. Волевой, с высоким порогом ответственности. Есть ли смысл между нами упоминать порог болевой. — Это значит, он подходит? — прямо спросил Смирнов, потому что как будто всё закономерно к этому шло и пора было уже определиться. И нет, он не торопил и ни в коем случае не настаивал, но очередной раунд существования в неопределенности выматывал сильнее, чем любая интенсивность физнагрузки. Он от предыдущего-то боевого крещения ещё не отошёл. «Это значит — не лезь не в свое дело!» — Хартманн хотелось ответить, потому что все эти осторожные и не очень вопросы и тонкие пока ещё намеки определиться с решением никак не помогали. Но, к сожалению, правда такова, что это и их дело тоже. Это их человек, и они заведомо согласились взять на себя ответственность как за успех, так и за провал. Чувствуя неизбежно растущее напряжение, Баки незаметно глазу наблюдателя погладил её по пояснице. Он не успокаивал и не принимал ничью сторону в этом пока ещё не конфликте, лишь без слов давал понять, что рядом. И останется до тех пор, пока она не попросит об ином. В наушниках и по ту сторону камер заплакал ребенок, ошарашивая обоих родителей разом фактом неизбежного скорого расставания без гарантии новой встречи. Прикипев к экранам взглядом, Хартманн смотрела на сгорбленный силуэт человека, который, возможно, в первый, а может и в последний раз в жизни нетвердой рукой держал младенца, с явным отчаянием во взгляде умоляя его подождать, потерпеть, не плакать ещё хотя бы пару минут, ещё немножко, совсем чуть-чуть… — Я не знаю, — ответила Диана на заданный вопрос и не солгала, хотя собеседник, вполне вероятно, предпочёл бы ложь. Ей хотелось немедленно уйти, но, как и в былые времена, такой опции для неё не предусматривалось. Разве что за не уставной ответ не грозило немедленное избиение или отсроченное ублажение того, кому ответ особенно не понравился. Она скинула остатки недоеденного бургера в пакет, очистила салфетками лицо и руки и, подхватив сумку, вышла прочь. «Все будет хорошо, слышишь? Скоро снова увидимся. Они сказали, у тебя лучшие врачи…» «В мире, где все хорошо, утешать и дарить надежду тебе… вам должен я, — пауза на тяжёлый, обречённый вдох, теряющийся за криком младенца. — Почему он плачет? Замёрз? Голодный?» «Тише-тише, маленький… Я вернусь завтра, Сэм, обязательно. Найду, с кем Славу оставить и обязательно приеду. Ты проснешься, а я буду рядом. Тшшш…» «Только прежде дождись звонка, Марина. Я попрошу, чтобы тебе позвонили в… в любом случае». Когда Хартманн вернулась на место действия, в ротонду, надрывный крик ребенка переходил на фальцет. — Дай его мне, — подойдя вплотную, она протянула Котовой сложенные колыбелькой руки. — Я возьму. Прощайтесь. Почти без заминки на раздумья получив заходящийся воплем живой комок, Диана спешно вышла прочь, навстречу поджидающему в стороне Баки. Его сведённые брови и поджавшиеся губы красноречиво выражали недовольство происходящим, но вслух он не высказывался, наравне с ней понимая, что ребенок в сложившейся ситуации служил одновременно и осложнением, и столь необходимым ограничителем, без которого вынужденное расставание вне каких-либо гарантий увидеться вновь грозило некстати затянуться и закончиться потребностью уводить кого-то силой. Не лучший сценарий с известным исходом. — Слышал мнение, что дети остро чувствуют эмоциональное состояние родителей, — заметил Баки, от нечего делать подцепив пальцами бесполезную пустышку, болтающуюся на хлипкой пластиковой цепочке и вот-вот грозящую отщепиться. К счастью, до всей этой ситуации с Котовыми, в которой у него не было вариантов не участвовать, он не мог припомнить, чтобы ему вот так же близко приходилось взаимодействовать с настолько маленькими детьми. Бекки не в счёт, как и все мелкие, что встречались ему до превращения в живую машину для убийств. — Или он просто голоден, — Хартманн раскачивалась и пританцовывала на месте в совершенно не дающей результата попытке унять сирену, на которую в ближайшем будущем грозили сбежаться даже те, кому запрещено покидать посты. — Марина! — она окликнула жестко, без грамма участливого сочувствия в голосе. — Вам пора! Недолго Баки позволено было любоваться ожившей картиной своего больного воображения — Дианой с младенцем на руках — хотя отпечаток в памяти эти короткие мгновения оставили неизгладимый. Оборачиваясь назад через каждые полшага — медленные, сделанные очевидно через силу, Котова вышла. Сама. Ее муж остался внутри, физически не способный последовать за ней. Заплаканная, с трясущимися руками, на голом материнском инстинкте она попыталась забрать ребенка. Но возвращать его в люльку, не успокоив, смысла не имело, а чтобы донести его до машины на руках она сама была не в том эмоциональном состоянии. Хартманн это ясно видела, поэтому передавать младенца не спешила. — Яша, как насчёт небольшой рокировки? — она стащила с плеча сумку и кивнула в сторону ротонды, договорив шепотом, удачно теряющимся в продолжающемся надрывном плаче. — В левом кармане снаружи готовая доза. Введи в бедро, прямо сквозь штаны. Минуты три, чтобы подействовало, потом можешь вести в палату. А я отвезу Марину. Баки, наполовину в своих мыслях, ответил отрешенным кивком. По-хорошему, спрашивать о подобном нужно было не его. Но если Котов не дурак, сам догадается, что разбираться с нуждами младенца в сопровождении женщины его жене будет куда проще, чем в сопровождении едва знакомого мужика с худшей из возможных репутацией. И пусть смутить Барнса в этой жизни мало что было способно, Котова знала об этом ровно столько же, сколько и о том, что он — Джеймс Барнс. А вот муж ее, как оказалось, очень даже знал… Проводив удаляющихся женщин взглядом и вместе с ними отпустив свои чересчур смелые фантазии, Баки вернулся к беседке и встал в проходе, предусмотрительно не торопясь вступать внутрь. — Могу найти санитаров, — ответил он на встретивший его тяжелый взгляд, содержащий в своей нездоровой мути запальную смесь из упрямства, обречённого смирения и подавляемых слез, проглоченных, стертых в спешке, но успевших красноречиво увлажнить слизистые. — Пойдёт, — Котов уронил голову на грудь, этим то ли соглашаясь, то ли отрицая, то ли просто скрывая лицо. — Я сам хотел просить. Барнс подробности выяснять не стал, нашарил в сумке инъектор и вытащил, демонстрируя без лишних пояснений свободно лежащим на ладони. — Что это? — только и уточнил сидящий, глядя снизу вверх бесконечно усталым взглядом. — Стимулятор, — Баки продолжал держать устройство на раскрытой ладони, не предпринимая попыток использовать. — Настаивать не стану, можем обойтись без него. Барнс подразумевал под этим простым предложением свою способность оперативно доставить бедолагу в его палату без всяких вспомогательных приблуд — на руках или перекинув через плечо, но вслух, конечно же, об этом не сказал. А в процессе — уж как пойдет, может ведь статься, что резко станет не до уважения к чужому не единожды попранному достоинству. Котов долго думать не стал, перехватил инъектор левой, из истории повреждений более послушной рукой и сам бесцеремонно всадил себе в бедро, затем откинул голову на удачно расположенную позади колонну и прикрыл глаза, ожидая начала действия. Баки наблюдал молча. Задавать лишние вопросы и инициировать диалог первым он не собирался, даже помня про: «Я сам хотел просить» и желая знать, относилось ли это к адекватному восприятию им собственного состояния и банальному стремлению заиметь себе в провожатые мужчину; или к личности и непосредственно репутации того, в ком русский военный с подслеповатого полувзгляда и на приличном расстоянии опознал Зимнего. — Опуская наличие на тебя ориентировки во всех базах, мне показывали видеофайлы по Кроносу, — заговорил Котов, не открывая глаз. — Там было много ближнего ракурса или возможности создать таковой с замедлением и увеличением. Сложно не запомнить лицо того, кто добил, наконец, этого живучего сукиного гидровца. О как! Баки подмывало справедливо заметить, что лейтенантишка, которому перевалило едва за тридцать, в силу времени происхождения не мог испытывать никаких чувств, кроме проекции чужих, по отношению к гидровцам любой степени живучести и сучества. Но он не стал, потому что старался ни на кого, ни при каких обстоятельствах даже опосредованно не проецировать собственный богатый опыт. — К мировой славе я не стремился, — прокомментировал чужую осведомленность Барнс. — Сказал бы, что скучаю по временам в ГИДРе, когда кураторы убивали домработниц на дорогущих коврах в собственных особняках. За один случайный взгляд на меня, грозящий раскрытием секретности. Если бы это не звучало неуважительно по отношению к десяткам трупов вот таких случайных свидетелей, которые ни малейшего понятия не имели, кто я такой, — Баки скривился в отвращении. — Зато сейчас у меня фан-клуб. — Я думал, ты вернулся домой, — заметил Котов, глядя немного расфокусированно, огромными зрачками, но всё ещё достаточно осознанно, чтобы в его голосе Баки смог расслышать подозрение на пару с горьким разочарованием. — Неужели матушка Россия не отпустила? Не позволяя оппоненту увязнуть в догадках, не имеющих никакого отношения к действительности, Барнс бесцеремонно потянул его на себя, рывком поднимая со скамьи, к которой тот уже должен был примерзнуть, и, не дожидаясь какой-либо реакции, перекинул чужую руку через свою шею. — Машину времени не изобрели, — не встретив ни физического сопротивления, ни словесного, Баки ответил на в корне неверно сформулированный вопрос, надеясь этим пресечь все поползновения чужих подстегнутых стимулятором мыслей в сторону Смирновых и истинной широты их полномочий. — У тебя шансов спросить у меня всё, что ты собрался спросить ровно столько, за сколько мы дойдем до твоей одиночки. В гости напрашиваться не стану, не обессудь. Тут-то Котов прочувствовал разницу и понял, кто настоящий атомный ледокол, способный тащить его как мешок гнилой картошки, не оставляя и шанса на самостоятельность. Спрашивать расхотелось, да и, в целом, забылось, о чём и зачем. Это же Зимний Солдат собственной персоной! Человек?.. С опытом пленения со всеми вытекающими длинною больше среднестатистической жизни. Да он с полугода посмеётся в глаза и будет в принципе прав. Самого его десятки лет ломали. Выйдя на расчищенную кирпичную кладку, по прямой ведущую к цели, Баки напор сбавил и перестал страховать настойчиво, оставив возможность за ведомым снять руку с плеча и поймать равновесие самостоятельно. Иначе можно было бы действительно обойтись без стимулятора. — Как ты… — Котов запнулся, в сражении с равновесием позорно потерявшись в собственных мыслях и словах. Они опосредованно знались какие-то полчаса и уже перешли на «ты»? Окончаний начатой фразы существовало великое множество, даже при условно известном контексте, поэтому накидывать варианты ответов Барнс не собирался, терпеливо ожидая продолжения. — …не сломался? — закончил лейтенант себе под нос, мечтая не быть услышанным или провалиться на месте в ад или что там ожидало любого с его именем и послужным после конца. Баки горько скривился, зная, что этого никто не увидит. С его личностью было прочно связано много небылиц. Вот — ещё одна в копилку. — Быстрее, чем ты думаешь. Я не был ни разведчиком, ни шпионом. Обычный новобранец, без году неделя с тренировочного лагеря. Меня не нужно было ломать, потому что мне нечего было скрывать. — Но ведь… — Котову очень хотелось видеть лицо неожиданного собеседника, но необходимость сосредоточится на ходьбе и поддержании тела вертикально была важнее, к тому же, вряд ли ему бы было позволено узнать больше, чем ему готовы были щедро рассказать. — Как же… перевербовка… — Как видишь и слышишь, — Баки сделал акцент на язык их общения. — Она им удалась. В наставшей тишине слышились только тяжёлое дыхание, далеко не бесшумная поступь и пульс. В извращённой сенсорной системе ощущения от одних анализаторов синхронизировались с другими, позволяя Баки определить ритм чужого сердцебиения через мимолётное прикосновение к телу. — Зачем ты ждёшь, чтобы я сравнил твой опыт с моим? — вопреки изначальной установке не начинать первым, Барнс всё-таки заговорил, не желая оставлять вопрос подвешенным. — Это не… — Семьдесят лет! — Котов резко остановился и вскинул взгляд, настойчиво ища встречный, не зная, что хуже — убедиться в здравомыслии собеседника или в полном отсутствии такового. Пот заливал его лицо, искажая оценку. — И ты снова здесь, среди тех, кто отобрал у тебя жизнь, смотришь на меня без отвращения, как будто это не я преподнёс врагу на блюде все, что знал и не знал за… считанные месяцы! — Те, кто действительно что-то у меня отобрал, давно мертвы, — в противовес чужому всплеску эмоций спокойно заметил Баки. — А я среди потомков тех, кто помог мне сохранить понимание, что далеко не все люди — звери, даже если им приходится существовать в стае. И наш с тобой опыт никогда не будет сопоставим. — Естественно! Ты ведь супер! Не ожидавший быть прерванным, Баки продолжил мысль: — Но это не значит, что твоим опытом можно пренебречь. От нас изначально хотели разного. От меня им всего-то нужно было тело. Погоди… — переварив вставленную реплику и понимая, что подспудно ожидал совершенно других интонаций и эмоций, Барнс воззрился удивлённо: — Не слышу зависти и обвинения в твоей осведомленности моей физиологией. — А часто приходилось? — Котов перевел взгляд из-под собственных ног на сопровождающего и нервно дёрнул губой, чувствуя как чужая мертвая хватка на талии сжимается всё сильнее, снимая нагрузку с немеющей (боль купировал стимулятор) под собственным весом поясницы. — И чему завидовать? Невозможности заснуть и не проснуться? Или тому, что ты грёб там, где не вывозил больше никто? Кстати, с тех пор, как тебя рассекретили, и особенно после прецедента в Кроносе стало вдвойне интересно: в Чернобыль графит разгребать тебя не засылали? Управляемый биоробот со способностью к самовосстановлению, которому не нужно обещать десять зарплат… Баки сложно было удивить. Не в разговоре один на один с кем-то, кто не искусственный интеллект в антропоморфном теле, не инопланетянин и не Стив Роджерс. Справедливости ради, даже последний таких вопросов не задавал. Даже после замеса в Кроносе. — Ты же в курсе, что со мной бесполезно пытаться через эмпатию выставить себя в максимально выгодном свете? И нет, в Чернобыле я не был, хотя он и стал косвенной предпосылкой моего возвращения в Штаты, пошатнув нетленную экономику великого Союза. — Я и не пытаюсь. Выставлять. Хотя с той частотой, c которой меня об этом просят, оправдываться уже бесполезно. Да, я не завидую чужой способности отращивать себе поврежденную печень, потому что считаю это правильным. Но по-правильному выходит, что я непременно должен завидовать и биться головой о стены от несправедливости. Хотя биться тоже неправильно, потому что это суицидальные наклонности… — Заканчивал бы ты играть в великого аналитика. Это я тебе со знанием дела говорю, совет, можно сказать, от сердца отрываю. Сначала это безусловно полезно: просчитывать наперед желания кураторов, стелиться перед ними, чтобы получать побольше пряника и поменьше кнута. А потом, когда бы это «потом» ни наступило, когда ниточки обрезаются, настает момент открытого выбора без «а, б, с, д» вариантов, без подробных расшифровок значения каждого выбора. Тогда приходится самому выбирать, друг или враг, вытащить или бросить, глазунья или скрэмбл. — Я и выбираю. Чья вина, что мой выбор настолько морально приемлемый, что вызывает подозрения даже у тебя. — Лично я тебе никакого выбора ещё не предоставлял. Хотя, учитывая поднятую тему, пожалуй, спрошу то, чего никто не спросит. Учитывая, что большую часть пути Баки забирал на себя максимум двигательных усилий, позволяя удивительно откровенному собеседнику направить силы в речь, а не в движение, до палаты они добрались быстрее планируемого, а Барнс обещал в гости не напрашиваться. Но решал не он, решали обстоятельства, а опыт подсказывал иногда спонтанным подвижкам в планах доверять. В конце концов, гнать в шею с пустого этажа его никто не спешил, а с собственными демонами прошлого он давно умел договариваться. Поэтому он скинул ботинки сам и, не спрашивая позволения, прислонил Котова к стенке и разул его за дверью, заодно вылущил из куртки. В палате пациент отправился на свое законное койко-место переводить дыхание и утолять жажду, Баки — на стул для посетителей. Наконец, Котов поднял чуть плывущий, но всё ещё достаточно осознанный взгляд, и Барнс выдал без преамбулы: — Допустим, ты не завидуешь, хотя в твоём положении мне с трудом верится, что где-то в своей голове ты ни разу не попытался примерить на себя чужую шкуру. — Это твою что ли? — краем сознания лейтенант понимал, что выбрал не лучшую формулировку — не до того было, но спросил серьезно, без толики насмешки или обвинения. — Фу! — искренне не одобрил предложение Баки. — Худшая из худших, ещё и не целая, — он стянул перчатку с левой кисти и наглядно сжал и разжал бионические пальцы. — Вот тебе, к слову, прямая демонстрация того, что утерянные части тела — внутренние и внешние — модификация назад не возвращает. Котов так и завис, с приоткрытым ртом, забыв, что хотел сказать. Помнил ли он про руку до того, как ее ему наглядно продемонстрировали, он тоже уверен не был. В информации на Солдата, попавшей в сеть ещё после четырнадцатого года, об этом упоминалось на первых страницах. А то как же! Главная, не поддающаяся изменению ориентировка на «самого смертоносного киллера из живущих». Но вот когда — сегодня — он его встретил во плоти, в гражданском, скрывающем металл, ничуть не уступающий гибкости и подвижности живой конечности, про руку не подумал. Не сопоставил совершенно, даже когда опознал в нем того самого. Обладая врождённой, по-видимому, неискоренимой даже пытками способностью поворачиваться к людям непременно лучшей частью себя, Котов знал, что не должен был просить о подобном ради удовлетворения праздного любопытства. С другой стороны, у него тридцать процентов, а теперь, может, и того меньше на то, чтобы проснуться и осознать, что всё это — лишь метадоновый бред и никакого Зимнего солдата в его палате никогда не было. Всего тридцать процентов на то, чтобы снова увидеть жену и сына и не стать для них телом в гробу. — Можно? — он даже не знал, как это выразить, запинаясь об отсутствующие зубы. Может, если он увидит, собственные увечья перестанут казаться настолько… несовместимыми с нормальной жизнью. — Можно… посмотреть? — Котов приподнял собственную руку, за нехваткой слов на объяснения показывая, что имеет в виду. — Целиком. Господи, да о чём он вообще? Они же не в цирке в самом-то деле! Барнс не был искушён подобного рода просьбами. Потому что в его жизни были те, кто боялись до усрачки и те, кто вовсе не спрашивали — просто смотрели в любое время, когда приспичит, с любых ракурсов, через любые дырки — естественные и нет. Третьих априори не существовало. До нынешнего момента. Баки не стал спрашивать, зачем, понимая, что внятного ответа не получит. Он просто встал, слой за слоем методично выскреб свой торс из одежды, последней потянув через голову футболку, и предстал обнажённым по пояс. У него не имелось ровно никаких ожиданий от этого незапланированного стриптиза, он просто встал с руками по швам, позволяя себя рассматривать, потом вспомнил, что фронтальная плоскость демонстрировала далеко не все красоты и повернулся спиной, открывая вид на металлическую лопатку. Когда комментариев не последовало ни сразу, ни через мучительно долгую при подобных малоприятных занятиях минуту, Барнс так же спокойно, как разделся, стал одеваться. — Это… больно? — прозвучало хрипло, когда Баки уже запаковал себя назад в одежду и застёгивал молнию толстовки. — В покое, как сейчас — нет. При выкладке процентов семьдесят и выше от общего потенциала, — на секунду Баки всё-таки задумался, стоит ли откровенничать, следом же решив, что умирающему врать или недоговаривать большого смысла не имело. А если уж он спрашивал, то значит это знание ему зачем-то было нужно, — при постоянной общей физнагрузке — условно три четырнадцатых по десятибалльной шкале. Минимально, но постоянно. — А как с остальным скелетом… сообщается? — Котов самому себе объяснить не мог, зачем всё это спрашивал и почему сравнивал новую информацию с той, что имелась в общем доступе, находя реальность ещё более ужасающей. Просто… это был его единственный шанс увидеть живым того, кто мучился гораздо дольше него и вернулся. Смог. — На семьдесят пять процентов покрытая металлом грудная клетка, полностью — левая лопатка и ключица, позвоночник — от грудных позвонков до крестцовых. Котов уже не следил, в каком положении у него рот и что вообще отражалось у него на лице. Очевидно, ничего хорошего, поэтому он прикрылся ладонью, в тайне надеясь, что в угоду секретности и ещё бог весть чего это неправда. Или игра слов с совсем иным исходным значением. Его самого просто профессионально и упорно пытали, следя, чтоб не умер, и он уже вне кондиции, а такое выдержать… Невозможно. Физически, психически… Нереально! — Как?! — вопрос вырвался вместе с выдохом, неприятно проехавшись по горлу коротким кашлем прежде, чем лейтенант сумел себя остановить. — К-ак ты выжил? Баки сам себя неоднократно спрашивал, в своей формулировке часто заменяя «как?» на «зачем?». Да только толку после драки кулаками-то махать. — Модификации, крио, — Барнс пожал плечами. — Пытливый учёный ум, питающий вечный двигатель прогресса. У меня так же ушло немало времени понять, что не всякую жалость следует воспринимать в штыки. От людей — это знак, что им не все равно. От близких — что они любят. Вопреки. — Не каждый, кому не всё равно, способен дать что-то кроме жалости. — Что правда, то правда, — Баки охотно подтвердил, зная это как никто на примере бесконечной череды сменяющихся техников, лаборантов и прочих безликих, закреплённых за обслуживанием его как «Агента». — Но даже такое пассивное участие не даёт забыть о человечности, когда сам вроде как уже не совсем человек, — Барнсу категорически не нравилось обсуждать себя, поэтому он круто свернул в своей речи на исходную: — Это всё возвращает меня к мысли, что моя шкура точно не повод завидовать. Но ведь я не единственный такой. Котов задумался, а затем выдал, умышленно глядя мимо собеседника: — God's righteous man — так его у вас называют? Праведник, истинный первенец сверхлюдей. Капитан Америка. Единственный и поныне неповторимый, ибо то, что сделало его таковым, бесследно исчезло в веках. «Мистер и миссис Роджерс, земля пухом их праху», — хотелось сказать Барнсу, но это значило бы вытаскивать клещами наружу чужую не без причины погребённую надежду. А прав на это ему никто не давал. — После было много попыток, — продолжал лейтенант, не получая встречных комментариев, — но все — только аналоги по образу и подобию. Даже тебе… лишь повезло, если можно… так сказать. Под чужим взглядом, полным сомнения в уместности озвученного, Баки не стал ни отрицать, ни подтверждать, желая услышать до конца чужую точку зрения, поэтому лишь лёгким кивком поощрил продолжить. Котов не торопился. Думал, взвешивал, решался, прежде чем, наконец, заговорил. — Риск не пережить пересадку или умереть вскоре после для меня равноценен тому, чтобы согласиться на «экспериментальное лечение» и проснуться неуправляемой машиной с единственным стремлением — убивать. Я хотел бы повысить свои шансы, безусловно, но… не такой ценой. Значит, про бойцов «Эскадрона» Смирновы ему тоже рассказали, иначе откуда такие выводы? Готовили почву со своей стороны, даже не зная, упадет ли семя? — Сам факт, что ты об этом рассуждаешь вслух, снижает риск. Гидровцы убивать не чурались и до всех экспериментов. — Ты их знал? Понимая, что разговор всё очевиднее сворачивает не туда, Баки ответил обобщенно, без имён, определений и уточнения временных промежутков. — Некоторых. — Я узнавал у дока… у Кузьминой про сыворотку ГИДРы, что разрабатывали в Кроносе. Эффект временный и без постоянного поддержания быстро наступает откат, как при любой зависимости. Они такие же наркоманы, как и я, только их «доза» дороже и достать её сложнее. В случае чего, меня к койке пристегнули, заперли немудреным замком — и делов. А супера… — он с намёком покосился на выглядывающие из-под манжета металлические пальцы, хотя и знал, что это, можно сказать, визитная карточка, аналогов не имела. Как, собственно, и сыворотка в венах Зимнего. — Чем таких пристёгивают? — Стиранием личности. Но это отношения к теме не имеет. — А что имеет? Барнс понимал, что они ступают на очень тонкий лед. За двоих понимал, потому как Котов из каких-то личных соображений просто пытался не дать диалогу иссякнуть, не подбрасывая дров и не выводя на провокацию. Что ж… Баки ничего не оставалось, кроме как безжалостно разбить чужие чаяния на продолжение беседы. Говорить им было не о чем, иначе ему ничего не останется, кроме как повысить градус транспарантности намерений, а делать это сейчас было нечестно и в некоторой степени даже бесчеловечно. Права Диана и свято правило: когда нет ожиданий — не случается и разочарований. — Был один учёный, — издалека зашёл Баки, не желая оставлять заданный вопрос совсем без ответа. — Я не знал его лично, но так вышло, что мне до сих пор есть, за что его благодарить, на фоне всего, за что бы должен ненавидеть. Он завещал, несмотря ни на что, оставаться человеком, — Барнс вгляделся в пристально изучающие его глаза, стараясь раньше времени не представлять наиболее вероятные сценарии ближайшего будущего для их обладателя. — На мой взгляд, это единственное, что действительно имеет значение. Ведь что бы ни отняли и что бы ни дали взамен, человечность — это то, с чем каждый расстаётся по собственному выбору. Её клещами не выдрать и в пробирке не намешать. Иначе суперов различной степени прокаченности уже давно бы штамповали толпами, как и мечтали Штаты на заре проекта «Перерождение», не имея проблем с контролем, агрессией, поехавшей крышей и прочими прелестями отторжения модификаций на уровне психики. Но как показал опыт — сын ошибок трудных: мало вывести формулу. Нужно подобрать совместимый с ней организм, или сделать его таковым, а это слегка сложнее базы «донор-рецепиент», созданной для рутиной пересадки органов. Ничем из этого, само собой, Барнс не стал грузить Котова. Ведь вся эта лирика из чужих уст ничем бы парню не помогла в моменте. А после, если это «после» с ним случится, он и сам разберётся. Не глупый ведь. Или очень желающий таковым казаться. — Что скажешь? — Смирнов-младший догнал его уже на улице. Барнс мимоходом подумал ненавязчиво поинтересоваться — как в общую картину секретности всего происходящего укладывалась деталь пазла, где сын директора отирался плечом к плечу с самим Зимним солдатом. Знал бы заранее о такой своей популярности в здешних кругах, подрихтовал бы себе физиономию нейромаской. — Если медики сами ещё не сообразили, вызови их в палату. У пациента с дыханием проблемы и температура повышается. И отключи, наконец, настоебенившие камеры, будь человеком. Это его последний вечер. Дай парню в гордом одиночестве помолиться, поистерить… не знаю, с женой сексом по телефону заняться, если будет в состоянии. — А если он убьется? Барнс резко остановился. Нет, умом он понимал, что вопрос задан прежде всего из благородного беспокойства за чужую жизнь, а не за успех все ещё лишь вероятного эксперимента, но как же хотелось вызвериться. — Значит, ты уважишь его выбор и организуешь похороны, — голос Баки был холоден под стать окружающей температуре. — До завтра, — и он зашагал вперёд, быстро оставляя навязчивого собеседника позади. — Тебя подвести? — настигло в спину у самого пропускника, без нужды напоминая, что на выделенной им в пользование машине Диана увезла Марину. — Сам справлюсь, — бросил Баки и, скорее, по въевшейся привычке прятать лицо, чем по реальной необходимости укрыться от холода, поднял стойкой воротник пальто. Предстоял важный разговор, ему нужно было время систематизировать и уложить в голове для последующего обсуждения всю информацию, полученную за последние несколько дней. Путь пешком до города был отличным источником этого самого времени при выгодном отсутствии отвлекающих факторов в виде навязанной компании, неуместных вопросов и прочего синонимичного. Только он и заснеженный лес повсюду вокруг, как в старые, так и не ставшие добрыми времена.