Это не NOTRE DAME

- Шериф Форбс… - молоденькая девушка офицер заглядывает в кабинет Лиз, - приехали за Кэтрин. - А… - Лиз сонно трясет головой и поднимается из-за стола, - Гилберты… - Не совсем, - девушка неуверенно закусывает нижнюю губу и, слегка понизив голос, добавляет, - Сальваторы. - В каком смысле? – Лиз застывает, ошарашенно глядя на нее. - Деймон и Елена Сальватор. Елена бывала в местном отделении полиции только вместе с Кэролайн, которая заходила к маме. И сейчас этот диалог шерифа и кого-то из ее подчиненных, услышанный через неплотно прикрытую дверь, и это дикое «приехали за Кэтрин»… словно, сестра какая-то преступница, или наркоман со стажем, которого все забирают и забирают, а родители все выкупают и выкупают обратно. О том, что произошло, Елена узнала от матери. Той позвонил офицер и сообщил, что Кэтрин в компании все того же, опостылевшего Елене, Лиама и еще троих подростков задержали возле бара Мистик-Гриль за попытку разрисовать красками из баллончика чью-то чужую машину. В итоге, машина оказалась какого-то парня из их же компании, который вроде бы тоже был с ними в баре, и, судя по всему, ни на кого не собирался заявлять, но то, как «приветливо» юные художники встретили, остановившийся рядом с ними наряд полиции, неминуемо привело их в отделение. - Мистер Сальватор… - Лиз выходит в коридор, напряженно глядя на Деймона, - миссис… - Лиз! – Елена бросается к ней, и женщина облегченно выдыхает. - Елена… Демон смотрит на шерифа, как на своего злейшего врага, и Елена невольно берет его за руку, чуть крепче положенного сжимая огромную, какую-то очень мужскую ладонь, словно, стараясь тем самым успокоить его. Как будто она имеет на него хоть какое-то влияние. Деймон Сальватор – это бомба с часовым механизмом. Бомба, которая вот-вот взорвется, если этот «цирк уродов», как Деймон назвал все случившееся, по дороге, немедленно не прекратит свое существование. - Елена, слушай, прости, я..! – Кэтрин почти бегом вылетает из двери, за которой находятся камеры предварительного заключения, но Деймон не позволяет ей даже дойти до сестры, больно схватив за локоть и развернув лицом к себе. - Если еще хоть раз..! - Деймон не надо! – Елена в ужасе смотрит на него, но он не дает ей договорить. - Жена, закрой рот! – он даже не переводит на нее глаза, злобно глядя на Кэтрин, - если еще хоть раз, Елена напряжется, расстроится или, не дай Бог, заплачет из-за тебя, я клянусь, я превращу твою жизнь в такое дерьмо, что тебе даже Ад Раем покажется. Я сплавлю тебя в самые далекие дали, какие найду и даю тебе честное слово, ты из них никогда в жизни не выберешься. С этой минуты, единственный голос разума для тебя – это голос вот этой женщины! – он сверкает глазами, указывая дрожащей, перепуганной Кэтрин на не менее перепуганную Елену, - ты будешь делать все, что она скажет и не приведи Господь тебе ее не послушаться. Ты поняла меня? – Деймон рычит, как дикий зверь, а Кэтрин, кажется, не может произнести ни слова, - я спросил, ты поняла меня?! - Д… - она часто моргает, стараясь собраться с силами, - да… - Молодец. Всю дорогу до родителей, а потом и до дома, Елена молчит, боясь даже посмотреть на него. Необъяснимые противоречивые чувства раздирают ее надвое. С одной стороны, он ведь был за нее. Он защищал ее интересы, требовал от сестры, чтобы она слушалась и не расстраивала не кого-нибудь, а ее. Именно о ней он волновался, пока кричал на Кэтрин посреди полицейского участка. Ну, или делал вид, что волновался. Внезапно это стало совсем не так важно. Но то, как им он был… а главное, что ему позволяли так вести себя, находясь возле кабинета шерифа. Если бы это шоу устроил любой другой человек из многочисленных знакомых Елены, его бы в лучшем случае, просто вывели на улицу. А, скорее всего, еще и задержали бы за какое-нибудь недостойное поведение или что-то вроде того. Ледяные синие глаза очень уставшие, но от того не менее злые. Очень четкие, даже, наверное, где-то острые черты, словно, точеного лица, кажутся сейчас напряженными и каким-то застывшими, что ли. Елена боится даже случайно напомнить ему о своем существовании, опасаясь, вызвать этим очередной приступ гнева. Теперь так будет всегда. Всю жизнь прислушиваться и присматриваться, отчаянно стараясь определить, сорвется он или нет, накричит ли, разозлится ли. А дети? Как быть с ними? Ведь они не слушаются. И безобразничают. И вредничают иногда. Он будет каждый раз так кричать на них? Так же, как сейчас на Кэтрин? Так же ужасно? И как им вырасти, не заикаясь, посла такого отцовского воспитания? В полном молчании они входят в дом, и, только оказавшись за закрытой дверью особняка, Елена, наконец, несмело поднимает на мужа глаза. - Дейм… - Спокойной ночи, жена. Он коротко кивает ей, машинально целует в макушку и почти бегом поднимается на второй этаж. Теперь так будет всегда. И не дай Бог его не послушаться. Следующий день проходит спокойно. Елена почти не видит Деймона, который уезжает по делам, даже не позавтракав, а возвращается, когда она уже практически, спит. Он входит в дом, как обычно целует ее в макушку, говорит, что не хочет есть, что-то неопределенно кивает в ответ на то, что она нашла нового повара, желает спокойной ночи и уходит наверх. Наверное, в постель к кому-нибудь из «наложниц». Зато следующий день, начавшийся со свежесваренного кофе и омлета, который Елена сама жарила Деймону, пока он ругался с кем-то по телефону, к обеду трещит по швам и, видимо, «разлетается на тысячу осколков», от яростного крика хозяина дома, в очередной раз, заставив замолчать всех, включая жуков на розовых кустах в саду. - Елена!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!! – судя по звуку, он разбивает кружку или стакан, Елена неуверенно выглядывает на лестницу и замирает, глядя на бледного, очень напряженного Энзо, неподвижно стоящего у входной двери, - Елена, я тихо позвал?!?! На ватных ногах, с трудом двигаясь и читая про себя единственную известную ей молитву, Елена медленно спускается вниз, изо всех сил стараясь сохранить внешнее спокойствие. Она, объективно, не сделала ничего для того, чтобы он так кричал. Она не пьяна, не в полиции и не с любовником. А это значит, что, как минимум, она должна выжить. - Что это? – Деймон рычит до скрипа сжав зубы, и Елена видит у него в руках листок с ее недавним тестом по истории. - Черт… - Я задал вопрос!!!!!!! - Деймон… - Ни одной даты, - он подходит ближе и встает напротив нее, - Елен, блять, ни одной даты!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!! У тебя, что, была травма той части мозга, которая отвечает за память?! – она молчит, испуганно глядя на него, - Елена, я задал тебе вопрос!!! - Нет… - она нервно сглатывает, сжимаясь под его взглядом, - у меня все в порядке с памятью. - Тогда почему ты не выучила ни одной даты?! - Потому что… - Потому что, что?! – рычит Деймон, и Елена сдается. - Не учила. Секунда, две, десять. Как Елене кажется, в его гробовом молчании проходит целая вечность, хотя на деле, это занимает не больше пары минут. Он испепеляет ее своим кровожадным, звериным взглядом, хищно скалится, становясь самым настоящем зверем, и на секунду Елена даже видит, что у него внезапно начинают проступать клыки. - Все вон из дома! Энзо, за ним Сибил и остальная компания домработниц-любовниц в полной тишине, нервно переглядываясь и дыша через раз, выходят за дверь и, когда она захлопывается, Елена невольно вздрагивает от этого звука, показавшегося ей каким-то непозволительно громким. Деймон стоит перед ней. Огромный, сильный, злой. На идеальном лице напрягается каждый мускул, кулаки сжаты, глаза горят каким-то непонятным, необъяснимым и совершенно нечеловеческим огнем. - Ты почему врала мне?! – Елене кажется, что ее вот-вот снесет волной его злости. - Деймон… - Я задал вопрос!!!!!!!!!! – он с силой хватает ее за руку, и Елена невольно вскрикивает от неожиданности и боли. - Деймон, отпусти! – она пытается вырвать руку, но он только сильнее сжимает пальцы. - Почему ты мне соврала, Елена?! Все о чем я тебя просил – это слушаться и учиться! Все, Елена!!!!! Ничего больше!!!!!! Почему ты не сделала этого?! - Потому что мне это неинтересно!! – неожиданно она сдается и тоже начинает кричать на него, - все эти бесконечные даты… даты, даты, даты!!! Их столько, что у меня мозг вскипает! Кому вообще надо помнить их наизусть?! Их, в принципе, нереально выучить! Ты их сам-то хоть помнишь?! Хоть половину?! - Да! – Деймон сверкает глазами, и Елена вдруг замолкает, ошарашенно глядя на него, - да, Елена, я помню не половину, а каждую из этих, как ты выразилась, бесконечных дат. Каждое важное событие в истории США, Европы, Азии… всех Америк, Африки и даже Австралии, где вообще никогда ни хрена не происходит. Я знаю все имена, династии, кто, когда и где правил, а главное, что из этого правления вышло. А мои знания математики, физики, астрономии и литературы мы даже обсуждать не будем. Я знаю наизусть законодательства нескольких стран, я читаю Есенина в оригинале, я, не задумываясь, могу в подробностях рассказать тебе историю каждой из мировых религий. Ты моя жена, Елена и ты должна уметь то же самое. Ты должна соответствовать мне, а не рожать цыганских детей и тупеть, сидя в красивом доме. Ты поняла меня? – Деймон сверкает глазами и с силой встряхивает Елену, больно дернув ее за плечи, - ты поняла меня?! - Да… Он резко толкает ее на диван, и Елена, не ожидая этого, случайно цепляется ногами за край очень красивого персидского ковра, которым застелен пол в гостиной, и, споткнувшись, чуть ни ударяется головой об угол комода, стоящего рядом. Все дикие истории, которые она когда-либо слышала о Деймоне Сальваторе, сейчас проносятся у нее в голове, хотя, как она думала, перед смертью, в памяти должна идти не чужая жизнь, а своя. Сомнений в том, что сейчас он убьет ее, почему-то не остается. Елена неожиданно осознает, что вот именно в этот момент ей становится по-настоящему страшно. Что там было раньше? Свадьба? Первая брачная ночь? Тогда у него не было, по сути, ни одного повода злиться на нее. Теперь он есть. И, судя по всему, в мире Деймона невыученные исторические даты – это очень серьезно. Хотя… головой Елена понимает, дело не в датах. Дело в том, что учиться – действительно, то единственное, о чем Деймон за все время попросил ее. Он не был с ней ни жестоким, ни грубым. Он помогал, он относился к ней по-человечески, а она не выполнила даже его единственную просьбу. Пусть и немного странную. У него были все основания злиться на нее. Но от этого ей почему-то не менее страшно. Она пытается что-то сказать, что-то объяснить ему, хотя отчетливо понимает: объяснять здесь ровным счетом нечего. Деймон шагает к ней, одним коленом встает на край дивана, практически, вплотную к дрожащей от страха Елене, и замирает, до белых костяшек сжимая огромные кулаки. - Ты же не ударишь меня..? – едва слышно пищит Елена, от страха, практически, вжимаясь в мягкую спинку дивана, и взгляд Деймона вдруг снова становится совершенно диким, голодным и хищным. Сейчас Елена впервые за все время их брака вспоминает тот злополучный вечер, когда они впервые встретились, в лесу, у озера, в день ее совершеннолетия. Тогда, на коне, горячий и жаркий, заведенный от этой какой-то дикой и совершенно немыслимой гонки, которую сам же он и устроил, Деймон казался ей не живым существом. Елена боялась даже смотреть на него, жалась к Стефану и молилась только, чтобы он поскорее уехал, оставив их в покое. Когда он появился на поляне, все девушки, находившиеся там, мгновенно его захотели. И это желание, как огромное облако дыма, буквально повисло в воздухе. То, что высказала вслух одна только Кэролайн, на самом деле, почувствовали все. Все кроме Елены. Все, что она знала и понимала – это то, насколько опасен этот человек, и, как сильно она хочет, чтобы весь этот фарс побыстрее закончился. Сейчас ей почему-то начинает казаться, что уже тогда она знала, что рано или поздно ей придется оказаться рядом с ним. Перед ним. Одной. Без защиты или поддержки. В его доме. И он ее муж. Навечно, как сказал Диаваль на их свадьбе. Диаваль. Сейчас его лицо вдруг встает перед глазами Елены, и неожиданно она понимает: он не страшный. Деймон страшнее. Диаваль – старик. Может быть, жестокий, может быть, грозный, суровый и даже безжалостный. Но Деймон страшнее, потому что Диаваля боятся все, кроме него. Точно такой же, только моложе и сильнее. У него впереди вся жизнь, а власти и дури столько, что хватило бы на целый табор цыган. Есть такой тип мужчин, которые просто приходят и берут. Что или кого, не важно. Это даже не доминанты, а такие своеобразные хозяева жизни. Не в смысле красивой тачки и дорогих шмоток, купленных на папины деньги. Не в смысле связей, позволяющих безнаказанно курить марихуану и превышать скорость. Такие люди могут не иметь ничего, но стоит им войти в комнату и все понимаю: этот человек не уйдет, не получив то, чего хочет. В сочетании с деньгами и возможностями Деймона, эта черта его характера приобретала просто разрушительная свойства. - Не ударю. Его голос становится совсем низким и хриплым, на губах появляется какая-то звериная и пугающая… даже не ухмылка, скорее оскал. Он злобно сверкает глазами и резко подается вперед, схватив Елену за воротник футболки, и с силой разрывает тонкую мягкую ткань. Елена с криком пытается отскочить в сторону, но все происходит настолько быстро, что она, практически, не успевает понять, что же только что произошло. Его губы целуют ее шею и плечи, он прихватывает зубами ее кожу, которая мгновенно покрывается испариной, больно сжимает ее руки, которыми она пытается оттолкнуть его, и смотрит такими глазами, что Елену моментально охватывает какой-то дикий, немыслимый, просто животный ужас. Он рычит что-то о том, что все равно заставит ее слушаться, о том, что она его, что должна подчиняться, и, что, если ей вдруг показалось, что он хороший и добрый, то это не так. Его губы и руки бешено скользят по ее скованному, дрожащему телу, он целует ее шею, плечи, грудь, шипит, что он добрый ровно до тех пор, пока его слушаются, дергает ее за волосы, сверкает глазами, а Елена почему-то отчаянно цепляется за мысль, что он ни разу не поцеловал ее в губы. А значит, это не занятия любовью или сексом. Это не наслаждение, а наказание, а значит, по ее весьма примитивной логике, ей, скорее всего, не должно быть от этого хорошо. Но ей хорошо. Сначала она даже сама боится признаться себе в этом, но его огромные плечи, сильные руки, бешеные ледяные глаза, его прикосновения и поцелуи… все это не должно доставлять ей удовольствие, но доставляет. И, как бы она ни пыталась противиться всему этому, оно берет верх. Елена сдавленно стонет, когда Деймон, стаскивает с нее джинсы и проводит рукой вверх по голой ноге. Он вздрагивает, замирает, резко поднимается на руках и пару секунд пристально смотрит в ее огромные, заплаканные, совершенно перепуганные глаза. Она не притворяется, ей, действительно, страшно. Она не привыкла к такому, она не знает, что будет, как должно быть, как реагировать на него, а главное, на себя. Всего несколько минут назад, она очень боялась, что он ударит ее, но сейчас ей почему-то кажется, что лучше бы он ударил. Наверное, это оказалось бы меньшей пыткой, чем лежать здесь под ним, дрожать от страха, плавиться под его животным голодным взглядом, и не понимать, откуда эта непередаваемая, безумная и такая сладкая тяжесть внизу живота. Деймон опять рычит что-то о том, что он совсем не добрый, и, что она должна слушаться, и опять начинает целовать тело. Елена не понимает в какой момент он окончательно раздевает ее, когда раздевается сам. Его кожа горячая и немного влажная от выступившего пота, он прижимается к ней, придавливает к дивану своим идеальным спортивным телом, чуть разводит в стороны ее ноги и резко входит, заставив Елену, так же, как в их первую ночь, с диким криком впиться ногтями в его так недавно зажившие плечи. Елена едва не срывает себе голос, извивается, кричит, плачет. Все не так, как в первый раз. Сейчас он не заботится о ней не думает о том, чтобы причинить меньше боли… кажется, сейчас он вообще не думает. Она боится открыть глаза и посмотреть на него, не потому, что он страшный, а потому что где-то в глубине души она понимает, если сейчас она увидит его полу закатанные от наслаждения глаза, самодовольную победную ухмылку, идеальные черты, ей придется окончательно признать свое поражение. Как бы сильно она не боялась его, то, что сейчас происходит между ними, доставляет ей такое удовольствие, о существовании которого она раньше не позволяла себе даже мечтать. Он не хороший. Не милый и не добрый. Он злой. Суровый, жестокий и грозный. Очень принципиальный и очень властный. Он очень мужчина. А она навсегда принадлежит ему.