Король и фея

- С тобой точно все будет в порядке? – Виктор смотрит пристально, и Юре приятно его внимание, пусть он и не хочет, чтобы Никифоров волновался. - Точно, - он улыбается и чувствует, что не врет. С ним действительно все будет хорошо. Он вызванивал глупого Кацуки ночью, потому что его трясло, ему нужна была помощь, и он не хотел, чтобы Виктор видел его таким. Плисецкий должен был оставаться сильным хоть в чьих-то глазах. Юри приезжает быстро, даже слишком быстро, по мнению Юры, который так и не успевает взять себя в руки. Он не помнит, как добрался до дома, как стянул с себя помятую испачкавшуюся одежду, как забился в угол за кроватью, пытаясь отдышаться и хоть как-то осмыслить происходящее. Кацуки находит его там. Сначала, он пару минут стучит в незапертую дверь, пока та, наконец, не приотворяется, и затем парень заходит в квартиру. Он выглядит странно серьезным и собранным – Плисецкий не привык видеть его таким, поэтому это только заставляет его насторожиться сильнее. - Юри-чан, что случилось? – глупый кацудон подходит ближе, и на его бледном лице теперь отчетливо видна тревога, которой Юра не хотел. - Ни… ничего, - выдавливает Плисецкий, тут же начиная дрожать. До этого момента он не осознавал, насколько сильно замерз, словно все его чувства в один момент отказали. Теперь же Юра чувствует снова. Чувствует, как ноги сводит судорогой от неуклюжей позы, как горит нижняя половина тела, как наливаются гематомы на запястьях, как слезы скользят по щекам и шее. Юра всегда думал, что жертвы изнасилования должны бояться чужих прикосновений, должны шарахаться от людей, что пытаются подойти к ним близко. Но почему-то он чувствует странное облегчение, когда Кацуки прижимает его к себе, согревая своим теплом, произнося какие-то глупые бессмысленные фразы с кошмарным акцентом. С другой стороны – Плисецкий ведь совсем не чувствует себя жертвой. Он сам виноват. Кацуки помогает Юре встать, быстро осматривает его тело на предмет повреждений, а потом едва ли не начинает плакать сам, когда понимает, что произошло. Перед любым другим человеком Плисецкому было бы стыдно, но с Кацуки легче. Потому что он – глупый кацудон, потому что он сам волнуется больше Юры, потому что его глаза за стеклами очков горят лишь возмущением, но не жалостью. Перед Юри – не стыдно. Поэтому Плисецкий позволяет отвести себя в ванную и усадить под теплые струи воды. Поэтому Плисецкий плачет взахлеб, давясь рыданиями и эмоциями. Поэтому он просит Кацуки остаться, после того, как он закутывает Юру в одеяло. Плисецкий видел Юри слабым немыслимое количество раз. Теперь они квиты. Когда Юра просыпается, глупого поросенка нет рядом. Он слышит, как Кацуки говорит что-то очень серьезным тоном, а потом прощается. Через пару минут Юри заходит в комнату с подносом в руках. - Как ты себя чувствуешь? – мило улыбается кацудон, и Плисецкий понимает, что переживет. Что он может себя контролировать, что он все еще остается собой. - Дерьмово, - выдавливает он, но все же улыбается. А потом спохватывается. - Ты звонил Виктору? – Юра чувствует, как пульс начинает зашкаливать. Меньше всего Плисецкий хотел, чтобы Виктор узнал об этом. Он не хочет быть жертвой, он не хочет, чтобы Никифоров волновался, а еще… Он не хочет, чтобы Джей-Джей пострадал. - Я должен был, - уверенно произносит Юри. – Это серьезно, Юри-чан. Это преступление. Плисецкий чувствует, как голова идет кругом. Он не думал о случившемся с такой точки зрения. Он винил только себя, злился только на себя, за то, что поверил, за то, что мечтал, за то, что полюбил. - Леруа не виноват, - произносит он раньше, чем успевает понять. – Он был не в себе, он не понимал, что делает. Кацуки хмурится. - Не в себе? Юра лишь кивает и отводит взгляд, кусая губы. - Он был под чем-то. Позвони Виктору, и передай ему мои слова. Кацуки продолжает стоять в нерешительности, и Плисецкий поднимает на него взгляд, в котором нет и капли сомнения. Юри выходит из комнаты. Вспомнить прошедший вечер довольно просто. Юра был трезв, а еще отвратительно счастлив. Он общался с гостями, фотографировался с желающими, делал все, чего избегал бы в привычных обстоятельствах, только бы унять радостное возбуждение, сладкое предвкушение продолжения банкета наедине с Джей-Джеем. Если Никифоров и пытался подойти незаметно, то визги толпы и просьбы сделать селфи нарушили его планы. Виктор вежливо отказывал всем, говоря, что все внимание должно быть направлено на именинника. Юра фыркал, не в силах поверить, что Никифоров будет подставлять Леруа в его же день рождения, а Виктор вытянул его на задний дворик, под предлогом серьезного разговора. - Мы уезжаем завтра вечером, - говорит Никифоров тихо, а Плисецкий привычно возводит глаза к потолку. - Кацуки мне тысячу раз об этом напомнил, а теперь еще и ты? – Юра пытается звучать возмущенно, но Виктор знает его слишком хорошо. - Я буду на связи, - Никифоров смотрит, не отводя взгляд. – Тебе нужно лишь ответить на звонок. Юра чувствует, как краснеет. Он хотел доказать Виктору, что уже вырос, но вместо этого вел себя по-детски, игнорируя его звонки. - Хорошо, - кивает он, все еще чувствуя себя не в своей тарелке. - Обещаешь? – на лице Виктора расцветает привычная улыбка, от которой у Плисецкого всегда перехватывало дыхание. Теперь же он чувствует лишь спокойствие. - Обещаю-обещаю, - тянет он с деланным раздражением, и Никифоров смеется, опуская руку Юре на макушку. Он опять становится серьезен. - Я скучал по тебе, - голубые глаза светятся неподдельной грустью, и Юра сглатывает. – Мне очень тебя не хватало. Плисецкий не может подобрать слов, но Виктору они словно бы и не нужны. Он и так все понимает. Он сжимает ладошку Юры в своих пальцах, а потом прижимает его к себе. - Я горжусь тобой, - шепчет он, едва слышно, и Плисецкий прижимается сильнее, пытаясь сдержать эмоции. В следующее мгновение его выдергивают из объятий Никифорова, он видит Жан-Жака, и ему становится страшно. Он никогда не видел Леруа таким. Губы плотно сжаты, в глазах – безумие, яркая радужка утонула в широких, как бездны, зрачках… Джей-Джей действительно вел себя странно, только у Юры не было времени, чтобы обратить на это внимание. Еще и паника, что затапливала сознание, не давая анализировать ситуацию… Юра проводит пальцем по вспухшей гематоме, слишком ярко выделяющейся на светлом фоне его кожи. Если подумать, это выглядит даже красиво. Они сидят в аэропорту, ожидая посадки на рейс Торонто – Санкт-Петербург: Виктор и Юри поживут еще месяц с семьей Никифорова. - Ты можешь поехать с нами, - внезапно начинает Кацуки, до боли сильно сжимая пальцы Плисецкого в своих. Юра удивленно смотрит на Юри. - Юра уже отказал мне, - улыбается Виктор, как ни в чем не бывало. – Думаю, он вправе решать сам. В глазах Кацуки опять появляется то упрямое выражение, к которому Плисецкий еще совсем не успел привыкнуть. - Ты не понимаешь! – резко бросает он. – Тебя не было там ночью, ты не видел… Юра морщится, и это не остается незамеченным Никифоровым. Плисецкий не хочет, чтобы его считали жертвой, не хочет жалости, пристальных взглядов и разговоров вполголоса. Он хочет забыть обо всем, как о страшном сне, и Виктор понимает это. - Меня не было там, потому что Юра так захотел. Я верю, что он уже взрослый мальчик, и сам со всем разберется. Кацуки надувается, но потом замолкает, и Юра одними губами шепчет Виктору: «Спасибо». Никифоров улыбается в ответ. - И все-таки, с тобой точно все будет в порядке? – Никифоров дает волю эмоциям. Он выглядит встревоженным, выглядит страдающим и несчастным. Кацуки вышел в туалет, и они, наконец, могут говорить по-русски. Сами звуки родного языка странно успокаивают Плисецкого. - Прекращай это, - отмахивается он. – Со мной уже все в порядке. И я не вижу причин, по которым я должен быть не в порядке. Виктор улыбается, но не выглядит убежденным до конца. - Я волнуюсь, - признает он и криво улыбается. – Я всегда за тебя волнуюсь, и Юри совсем не помогает. Только еще большую панику разводит. Плисецкий усмехается. - Вот только этих родительских штучек не надо, ладно? – насмешливо тянет он, а потом замечает, как Виктор старательно отводит взгляд. - Я знаю, что из меня даже наставник никудышный вышел, не то, что родитель, - произносит он извиняющимся тоном. – Прости меня. Юра смеется, чувствуя, как вся горечь и грязь, что он ощущал, растворяется в воздухе. - Поверить не могу, что ты вынуждаешь меня говорить такие вещи, - говорит Плисецкий, не звуча при этом недовольно. – Мне безумно повезло, что ты – часть моей жизни. Так что заканчивай уже с этой мыльной оперой. Юра расплывается в улыбке, и Никифоров выглядит самую малость выдохнувшим. - Только скажи, - вновь начинает Юра, комкая рукав спортивной кофты. – Ты ведь ничего ему не сделал? Никифоров сжимает губы, и из его внешности словно уходят все мягкие андрогинные черты, оставляя его безумно мужественным, взрослым и все таким же красивым. - Все с ним нормально, - произносит он напряженно. – Жив и здоров. Плисецкий понимает, что его чувства иррациональны, глупы и неправильны. Он должен ненавидеть Леруа всеми фибрами души, но вместо этого он чувствует облегчение. А еще он жутко скучает по канадцу. Они встретятся на тренировке, Жан-Жак снова станет прежним, они разберутся во всем и расставят все на места. Джей-Джей обещал, что у них все будет хорошо. Юра с силой надавливает на лиловый синяк на запястье и морщится от боли. После всего, что произошло, он все еще продолжает надеяться и верить, ненавидя себя за это. Леруа не появляется на тренировках больше недели, а Юра борется с усиливающимся ощущением неправильности.