By my side

      Ё-моё! Эх, и ванная! Конечно, понимаю, что Ясон - Первый Консул и контролирует черный рынок, но, чтоб ему провалиться, откуда такие деньги?!       Нет, не могу на это смотреть! Личная ванная — предмет гордости любого блонди. Так вот, по сравнению с этим великолепием моя собственная ванна — просто монгреловский общественный душ! — Хватит завидовать, идите, мойтесь.       Он мысли мои читает или у меня такая мимика оживленная?       Я загружаюсь в душ — наполнять громадную ванну не хватит времени, да и не хочу я позорно умереть в ней от зависти.       Катце за мной не пошел, лишь интеллигентно задвинул ярко-голубую занавесочку с хаотичным узором из бананов гипертрофированного размера.       Поначалу вода причиняла боль, но вскоре я привык и даже стал получать удовольствие, чувствуя, как расправляются волосы, а склеивающая их кровь бледно-алым потоком исчезает в канализации.       Когда я наводил беспорядок в батальонах пузырьков с ясоновской косметикой, моего обоняния коснулся запах табака. — Катце, ты там что, куришь? — Нет. Вам показалось. — Я похож на идиота? Катце, ты куришь в помещении! — И что?       А действительно. В голову забрела самоубийственная идея. В конце концов, все в жизни надо попробовать, кроме нестерильной монгрелской кухни, естественно. Вдруг и вправду успокаивает… — Катце, дай сюда сигарету. — Зачем Вам? — Дай сюда! — Я бы не советовал… — Кому говорят! — я высовываю руку из-за жуткой занавески и выдергиваю бычок прямо изо рта у рыжего.       Ну, что ж… Погнали.       ГОСПОДИ, КАК ОНИ МОГУТ ЭТО КУРИТЬ?!!!       Захлебываясь кашлем, я мысленно проклинаю себя за любовь к экспериментам и обещаю, что никогда в жизни не возьму в рот ни одной гребаной сигареты! Однако кашель не утихает, казалось, легкие сейчас выскочат наружу, я почти теряю сознание от нехватки воздуха. — Господин Эм, Вы в порядке? — Катце влетает под душ, едва не оторвав банановый ужас, отделявший меня от него. — Да какое… нахрен… в порядке, — задыхаясь, бормочу я и оседаю ему на руки. Мы вместе сползаем на мокрый кафель, Катце сжимает меня в объятиях, теплая вода сбегает по его коже, пропитывая его одежду и волосы… От его прикосновений я успокаиваюсь, дыхание начинает выравниваться. Видимо, за время сидения в подвале у меня сформировался условный рефлекс: «Катце — значит хорошо, можно расслабиться». Главное, чтобы фурнитур этого не заметил. — У Вас кровь, — он осторожно стирает кончиком пальца капельку крови в уголке моих губ.       Ненавижу монгрелов, но как же, черт возьми, ему идут мокрые волосы! Слишком притягателен, слишком при…       … И вот я уже снова целую его, на этот раз точно не из благодарности, впиваюсь рукой в его стремительно промокающую одежду — она липнет к горячему телу… Красивые пальцы скользят по моим волосам, по плечу, сжимают мою руку, сплетаются с моими… Поцелуй становится все настойчивее…       Неожиданно Катце отстраняется. Монгрел смотрит на меня исподлобья, и я читаю в его глазах нарастающее желание убийства. Бывший фурнитур Ясона медленно поднимает дрожащую от едва сдерживаемой ярости руку на уровень лица — в ней зажат размокший и надломленный бычок, скуренный едва ли до половины. — Это была последняя сигарета, — если бы словом можно было убить, то я бы уже драматично валялся по полу, истекая кровью. — Извини, — с таким же успехом можно извиняться перед разъяренным быком за то, что надел красное.       Катце сжимает останки сигареты в кулаке, и мне на миг кажется, что мне сейчас этим кулаком врежут. Но выучка фурнитура позволяет ему сохранить самообладание, поэтому он порывисто поднимется, выходит из-под воды, буркнув что-то вроде: «Пойду, поищу одежду», и с такой силой задергивает занавеску, что с нее чуть бананы не облетают.       Честное слово, этот эпизод стал для меня откровением. Никогда не думал, что на меня можно злиться, в особенности, когда я голый. Но, видимо, когда люди становятся фурнитурами, у них в сознании что-то меняется, и они теряют чувствительность к вещам подобного рода. NB. Когда закончится эта передряга, посвящу научное исследование данному вопросу.       Ох, что-то я совсем забываюсь — с каких пор меня начали интересовать чувства мебели? Хотя теперь, когда Катце столько для меня сделал, будет не очень справедливо относиться к нему так… А, плевать. Я слишком много думаю.