By my side

      Я потягиваюсь в постели, щурясь от утреннего света, и чувствую, что никогда в жизни так сладко не спал.       Всегда был уверен, что для моего физического комфорта нужна уйма обстоятельств — идеальная температура воздуха, режим проветривания, кровать определенной жесткости, одеяло со строго определенным наполнителем… Помню, даже фурнитурам скандалы закатывал по этому поводу… А на деле оказалось: чтобы я спал, как убитый, нужна КАКАЯ УГОДНО кровать с КАКИМ УГОДНО одеялом.       За ночь я просыпался еще два или три раза, когда случайно задевал какое-нибудь больное место, но Катце неизменно оказывался рядом — так и уснул одетый поверх одеяла, прижимая меня к себе. Его присутствие успокаивало, и я вновь погружался в мягкие волны сна, не успев даже толком осознать свое пробуждение. Кстати, о Катце. В постели лежу я один (как умудрился проспать момент его ухода, ума не приложу), на диване валяется только смятое покрывало, терминал выключен… Комната пуста. Лишь пылинки медленно кружатся в разрезанных решеткой утренних лучах, выхватывающих из прохладного полумрака полинявшую обивку дивана и ковер неопределенно бежевого цвета, на котором всполохом выделяется моя кровь. И бутылка от портвейна. Неужели это я ее вчера «уговорил»?       Я прислушиваюсь, пытаясь выяснить, где рыжий, но ни из ванной, ни из кухни не доносится ни звука. Зато из последней доносится весьма привлекательный запах свежего кофе…       Я решаю предпринять вылазку в направлении запаха, широким жестом откидываю одеяло и чуть не кричу в голос. «Широкий жест» как следует напрягает растянутые мышцы, которые натягивают едва живые сухожилия, те, в свою очередь, сгибают разбитые суставы — все это образует такой импульс боли, что мне на некоторое время приходится замереть в неподвижности, восстанавливая сбившееся дыхание и ожидая, пока затихнут все звенья этой проклятой системы. Долбанный Ясон, чтоб ему поперек треснуть и вдоль срастись, на мне же живого места не осталось!       Дальнейшая тактика была куда более медленной и осторожной. Когда я принимаю более-менее вертикальное положение и вытираю выступившие на глазах слезы, то чувствую себя центром Вселенной — мир вертится вокруг меня, вещи водят хороводы, голова трещит и ноет изо всех сил… Ну, тут, я думаю, виноват скорее портвейн, чем Ясон…       Моя вчерашняя одежда валяется у кровати, вся пропитанная кровью — надевать ее не хочется, и я решаю, что одеяла будет вполне достаточно. Так, а теперь надо сделать шаг…       Ага, сделал. Двадцать раз. Ноги подкашиваются, и я складываюсь у журнального столика, едва не поприветствовав лбом столешницу. Тот факт, что до этого я ходил только с помощью Катце, я как-то не учел… Да уж, такими темпами до кухни добраться — крестовый поход.       Так, Эм. Что за сопли? А ну встал немедленно и пошел вперед! Ты трудоголик или нет!       Я сжимаю уголок стола, опираюсь другой рукой о кровать и, игнорируя боль, от которой темнеет в глазах, напрягаюсь изо всех сил, заставляя себя подняться. Шаг, другой… Жесткий ворс ковра впивается в ступни… Еще шаг… Ну, давай же, Рауль, ты справишься!       Проходит, как мне показалось, целая вечность, прежде чем мои пальцы ощущают холодную гладкость старомодной дверной ручки, повернув которую, я попадаю в маленькую кухню — прямоугольное помещение, где в художественном беспорядке располагаются непонятные приспособления. Нет, ну, некоторые из них я узнаю — кофеварку, холодильник там всякий — но назначение большинства из них остается для меня загадкой, несмотря на то, что они кажутся смутно знакомыми.       На квадратном столе меня дожидается не успевшая остыть чашка кофе, здоровенный бутерброд малополезного, но весьма притягательного вида, и записка, очевидно, объясняющая отсутствие Катце.       Я залезаю на потасканного вида табуретку, организовав вокруг себя сугроб из одеяла, и принимаюсь за кофе, исподтишка поглядывая на бутерброд. «Съешь меня, Рауль! — безмолвно зовет он. — Смотри, какой я аппетитный! Я истекаю соусом… Неужели ты меня не хочешь?» «Быстрые углеводы! Холестерин! ЖИР!!!» — паникует печень. «Ну, пожалуйста! Хоть что-нибудь!» — клянчит желудок.       А, ладно. Один раз живем! Уж с этим мой организм как-нибудь справится.       Мм, Господи, как вкусно! Кажется, в жизни не ел ничего вкуснее! «И вреднее», — не забывает занудливо добавить печень. «Заткнись и не ломай кайф!» — отмахивается желудок.       Да уж, знают монгрелы толк в еде… Кто бы видел — Главный Нейрокорректор сидит на кухне, весь в одеяле, и за обе щеки уплетает многослойный монгрельский сэндвич… Докатились, господин Эм! Впрочем, если будет так же вкусно, я, пожалуй, покачусь дальше.       Теперь записка. Я смотрю на нее и вижу только непонятные иероглифы. Ногой он ее, что ли, писал? А еще на меня секретари вечно жаловались, что почерк неразборчивый! Из всего листка я понимаю только подпись, да и ту скорее логически: отдельно стоящая закорючка под основным текстом, начинающаяся с чего-то, что при наличии воображения можно принять за букву «К».       Задача пробуждает во мне интерес, который, подкрепляемый бутербродом, перерастает прямо-таки в научное любопытство. Я напрягаюсь, подключаю ассоциативное мышление, прошлый опыт и методы научного анализа — несчастный листок, наконец, сдается:       «Я вышел разведать обстановку и выяснить, разыскивают нас уже или нет. Никуда не выходите, дверь никому не открывайте, постарайтесь не приближаться к окнам. Если проголодаетесь, еда в холодильнике, подогреете в микроволновке. К терминалу не прикасаться! Станет скучно — книги в кладовой. Скоро вернусь. Катце.»       Так, понять бы еще, кто из них микроволновка… А то бутерброд заканчивается, а аппетит нет… Итак, думаю, придется применить экспериментальный метод…