Skalds and Shadows

Большая-Звучная не умела звенеть, как нирнруты, но её голос было бы стыдно даже сравнить с голосами прочих низших существ. Когда она впервые запела, Матмелди был покорён. Рядом с голосом его новой почитательницы даже голос Большого-Наглого, который нирнрут всегда слушал с большим удовольствием, казался резким и грубым. А уж о Большом-Юном и вспоминать не стоило! Но на этом достоинства Большой-Звучной далеко не исчерпывались. Если бы Матмелди мог бы заполучить идеального слугу, он выбрал бы кого-то похожего на неё. У Большой-Звучной были нежные руки и обходительные манеры, и когда она рыхлила землю в его горшке и угощала нирнрут перезрелыми ягодами винограда, он с подзабытой робостью льнул к её пальцам и, довольный, тихонько звенел. – Nou aldmeris mathmeldi       admia aurane gandra sepredia av relleis       ye brelyeis ye varlais, – пела Большая-Звучная, поглаживая его листья. И пусть даже нирнрут не понимал всех её слов по отдельности, но в песне он чувствовал и журчанье воды, и мягкие тени деревьев, и звёздный свет — и, конечно же, различал и своё имя. Такие хвалебные гимны пришлись Матмелди по нраву. Его не слишком волновали вопросы о том, как Большие обзавелись пополнением, но кое-что из завистливо-ворчливых речей Большого-Юного и непривычно смущённых – Большого-Наглого он всё-таки уловил. Прислужники Матмелди спасли Большую-Звонкую от ухода в нуль-сумму, и теперь она называла себя «женой» капитана. Нирнрут не понимал, что такое «жена»: каждый раз, когда он, казалось бы, приближался к разгадке, большие снова всё портили. Сначала он думал, что «жена» – это услужливая рабыня. Большая-Звучная вилась вокруг «своего милорда-супруга» даже больше, чем вокруг Матмелди, однако Наглый почему-то не разрешал ей рыхлить свою землю. Матмелди не горевал: он с удовольствием оставил бы эту «жену», исключительно для себя, если Наглый был настолько глуп, чтобы от неё отказываться. Но потом Матмелди услышал, что Большая-Звучная требует у «милорда-супруга» исполнения какого-то долга, и понял, что ошибался. Очевидно, «жена» была чем-то вроде делового партнёра, и за все свои услуги она требовала плату — и, наверное, не слишком-то и приятную, если учесть, как бегал от неё Большой-Наглый. Впрочем, сам он договора не признавал, твердил о недоразумении и обещал Большой-Звонкой, что они с Большим-Юным найдут для неё хорошую работу на ближайшей планете. Юный же всё время жаловался, что от «жены» сплошная морока: прокладка нового курса, лишние остановки… Матмелди чувствовал, что тот не прочь обменяться с Большой-Звонкой генетическим материалом, но, видимо, делать это с чужой «женой», как и давать «жён» взаймы, было нельзя. Нирнрут в чём-то даже соглашался со своим прислужником: от жён и правда было много мороки. Однако Большая-Звонкая пела так хорошо, что Матмелди прощал ей практически всё. – Va garlas agea, gravia ye goria,       lattia mallari av malatu, – выводила она, и от удовольствия нирнрут непроизвольно подёргивал листочками и не замечал ничего вокруг. – Barra agea ry sou karan,       Suna ye sunnabe, mathmeldi, – пропела Большая-Звонкая, и Матмелди, услышав своё имя, неожиданно очнулся. Он сразу понял, что что-то не так: на корабле было непривычно тихо, а оба его больших вповалку лежали на полу. Большая-Звонкая же достала из кармана продолговатый кристалл, который в её руках засветился и задребезжал. – Это Нехт, – проговорила она в камень. – Экипаж обезврежен, управление кораблём у меня. Какие будут указания? – Отправляйся на базу, – откликнулся чей-то неприятный, скрипучий голос. – Мы выслали тебе обновлённые координаты. – Расчётное время прибытия – пятьдесят четыре минуты. А что делать с командой? – Избавься от них, – рыкнул в ответ кристалл. – Конец связи. – Простите, ребята, ничего личного, – проговорила Большая-Звонкая, пряча свой говорящий камень. И только заметив в её руках любимую огненную палку Большого-Юного, Матмелди наконец осознал всё её коварство. Он гневно зазвенел, призывая обманщицу к ответу, и Большая-Звонкая пошатнулась: из носа у неё заструился телесный сок. Но нирнрут понимал, что этого будет недостаточно, и он зазвенел в ещё более настойчивой, пронзительной тональности, пытаясь хоть как-то растормошить своих непутёвых подручных. – Дурацкий гербарий, – гнусаво проговорила Большая-Врунья, обернувшись к Матмелди. – Я знаю, это твоих рук дело! Пущу тебя на ингредиенты и куплю себе новый комм, можешь не сомневаться! Большого-Наглого, подкравшегося к ней со спины со старым, детским горшком Матмелди в руках, она так и не заметила. – Не везёт мне с жёнами, – жаловался Наглый, связывая Большую-Врунью; Юный, пробурчав что-то невнятное, выправлял кораблю курс. – Может, хоть в третий раз всё сложится поудачнее? – Ага, как же! – фыркнул второй пилот. – Хорошее дело браком не назовут! Если бы чары твоей жены не слетели с нас раньше срока… Тогда Матмелди наконец понял, что «жена» – это что-то вроде паразита, который иногда заводится у больших: паразита, который грозит отобрать у них всё имущество — или даже жизнь! И он торжественно пообещал себе, что будет лучше заботиться о своих прислужниках и не допустит, чтобы кто-то из них вновь подхватил «жену». В конце концов, нирнруты в ответе за низших существ, которых они приручают.