Проклятье!

Было уже темно. Тина заканчивала свои дела: собирала папки ровными рядами и складывала их в объемный ящик, который потом отправится в архив. Движения её были слегка заторможенными, девушка то и дело бросала взгляд на маленькие настольные часы. Бесконечный день. До царства белых халатов и стерильной чистоты она добралась только после того, как выдержала нелегкий разговор с Пиквери в её кабинете. Тина жила только на выработанном адреналине, ноги её еле слушались, когда мадам президент приказала одному из авроров проводить Голдштейн до госпиталя. Там её продиагностировали, выявили физическое (последние недели она жила на кофе и святом духе азарта) и магическое (последствия от осколка заклятья) истощение. Сурового вида целитель с седой, коротко подстриженной бородкой прописал ей три дня безвылазного отдыха вкупе с правильным питанием — Куинни будет в восторге от того, что сможет на законных основаниях усаживать сестру за обеденный стол. Затем непреклонный старик погрузил Тину в лечебный сон на несколько часов, так что когда она очнулась, было уже очень и очень поздно. Девушка даже порадовалась, что не придется пересекаться ни с кем из работников отдела, потому что отвечать на вопросы у неё не было ни сил, ни желания. Не встретив по пути ни единой живой души, она добралась до своего отдела. Включив светильник над своим столом, она обвела взглядом сумрак кабинета, вытекающий в окно, за которым на фоне ночного неба тихо падали первые снежинки. Глядя на зимнее чудо, Тина пыталась почувствовать изменения, которые должны были в ней произойти, ведь проклятие Малфоя вот уже полчаса как спало. Но ничего необычного она не ощущала, а усталость и легкое головокружение были обычными спутниками её жизни. После того как последняя папка была убрана на положенное место, причин задерживаться в опустевшем здании Конгресса больше не осталось, и Тина на минуту присела в одно из двух кресел возле окна, приоткрыв створки. Куинни ждала её дома, но сейчас всё, что ей хотелось, это просто немного побыть одной. Поэтому она трансфигурировала скомканный лист на журнальном столике в плед, скинула ботинки и залезла в кресло с ногами, накрываясь теплой тканью. Это ненадолго, — сказала себе Тина. Всего лишь несколько спокойных минут, наполненных не логическими цепочками, беспрестанно звенящими в голове, а приятными, тягучими и несбыточными мечтами. Безмолвная тишина мягко касалась её лица редкими холодными пушинками. Попадая на разгоряченную кожу, они оставляли на ней легкое покалывание и быстро исчезали, словно смущенные своим порывом. Девушка полулежала, витая среди полузабытых зимних картин счастливого детства, наполняя их новыми образами, преображая потускневшие воспоминания блеском воображения. На каждой картине ей виделся один и тот же человек. — Не простудитесь. Тина подскочила на месте, когда в соседнее кресло бесшумно опустился мистер Грейвз, как будто только что вышедший из её фантазий. У него в руках было пальто — видимо, он собирался уходить. — Мистер Грейвз, — растерянно откликнулась девушка, не зная, что лучше: попытаться сменить расслабленное положение согревшегося тела, либо не шевелиться вовсе. Мужчина спокойно откинулся на кожаную спинку, ясно давая понять, что никуда не торопится и намерен держать Голдштейн в стенах Вулворт-билдинг столько, сколько потребуется. — Я отправил вам три записки, — выдержав паузу, заметил он. — По какой-то загадочной причине ваши ответы на них затерялись где-то по дороге к моему кабинету. Нельзя было сказать, возмущен ли этим фактом начальник департамента, или он таким образом пытается заставить подчиненную смутиться и начать оправдываться. Но Тина так устала, что даже не подумала волноваться. — Я была в госпитале, сэр, — честно ответила она. — Ну да, конечно, — согласился Персиваль. — Именно поэтому я решил вас дождаться. Чтобы ты не сбежала, — поняла она. Словно и не было этого прямого «ты» и мягкого «Тина» в их последние встречи. Как всего лишь одной интонацией* можно возвести между двумя людьми такую непроницаемую стену? Похоже, мистер Грейвз решил, что лимит его доверительного отношения к ней исчерпался. И теперь он, конечно, жалеет о том, что позволил себе проявить к ней сочувствие и понимание. Записки она обнаружила, как только подошла к своему столу: три бумажные кошки мирно спали на её последнем докладе. Голдштейн могла бы сказать, что не успела их посмотреть, но это была неправда. Всё было гораздо проще: она не хотела идти в кабинет Грейвза. Тина не знала, как заставить себя смотреть ему в глаза. Её память настойчиво подсовывала ей выражение нежности, скрывающейся за темными радужками. Она понимала, что это абсурд, что она ждет невозможного, но всё же боялась прийти к Персивалю, заранее зная, что в тот же миг всё волшебство закончится. У неё была светлая, трепетная мечта совершенно недопустимого характера, но волшебница не хотела с ней расставаться. На секунду в сознании Тины мелькнула надежда, что мистер Грейвз хочет обсудить тему, которая вовсе не касается объятий посреди коридора. Волшебница молчала, глядя на мужчину. На нем был жилет и свежая белоснежная рубашка, рукава которой были закатаны, обнажая жилистые, сильные предплечья. На его лицо падали мягкие полутени от рассеянного света торшера, и точеные черты сглаживались, придавая образу этого слишком правильного человека более умиротворенный и какой-то неземной вид. Зрачок в темных глазах обозначался лишь плавающим бликом, и девушку медленно затягивало в мерцающую глубину. В этот раз у неё не было сил сопротивляться гипнотическому воздействию его взгляда. — Прежде всего, я хотел бы извиниться. Голдштейн чуть нахмурилась и посмотрела на его губы, не веря своим ушам. Уж не стоит ли ей наложить «ревелио» на главу аврората? — За что? — она все-таки смогла превратить звуки в слова. Персиваль постучал пальцами по подлокотнику. — Я вел себя несколько… неподобающе с вами. Прошу простить, и заверяю, что это… недоразумение больше не повторится. Я не хотел вас оскорбить или напугать. У вас был шок и у меня, судя по всему, тоже. Он даже глазом не моргнул. Годштейн почувствовала, как спокойствие превращается в тяжелый камень на шее, тянущий её на дно. Светлая мечта пошла крупными трещинами. Что ж. Было бы глупо предположить, что мистер Грейвз не подумал о непонятной ситуации, сложившейся между ними, потому что делать вид, что ничего не происходит, было абсолютно невозможно. И, разумеется, решение, к которому он пришел, Тине придется принять без объяснений и осторожных вопросов на скользкую тему. Волшебница попыталась не показать горечи, которая вдруг вылилась ей в душу, подобно разъедающему зелью. Девушка молчала, глядя в окно, и словно не замечала своего хмурящегося собеседника. Грейвз был не из тех людей, которые совершают опрометчивые поступки, а потом горько раскаиваются. У него не было такого понятия, как «личный интерес». Он привык мыслить иными категориями, нежели другие люди. Его ошибки измерялись не минутными сожалениями или парой ссадин на коленке, а жизнями тысяч магов и не-магов. Голдштейн была хорошим аврором, чувство справедливости в ней было превыше всего, но она даже представить себе не могла, насколько велика его роль в грандиозной машине МАКУСА, и как дорого пришлось бы платить, оступись он хоть раз. И он не оступался… до сегодняшнего дня. — Вы не могли бы закрыть окно? — приглушенным голосом попросила Тина, комкая в руках плед, который вдруг показался ей невыносимо колючим. Но он был последней защитой от сухой и логичной правды, против которой Голдштейн была бессильна. — Конечно. Можно было просто взмахнуть палочкой, но Персиваль поднялся с места, чтобы прикрыть ставни и увидеть в отражении стекла, как Тина украдкой смахивает побежавшие по щекам слезы. Она быстро посмотрела ему в спину, желая убедиться, что он ничего не видел, и вздрогнула, напоровшись на острый взгляд в отражении. Грейвз не отводил глаз, мысленно впитывая каждую слезинку, которую Голдштейн роняла по его вине. По его — он в этом не сомневался. — Расскажите мне про дело, пожалуйста… сэр, — бледное лицо отвернулось от него, и внутри мужчины что-то оборвалось. Дело, ну разумеется. В её глазах он теперь тот человек, который может говорить лишь о делах. Ничего личного, Грейвз, — одарил себя желчью волшебник. — Её звали Элеонора Блэк, — принялся он рассказывать негромко и мягко, как будто сказку на ночь. Он глядел на раскинувшиеся перед ним огни ночного Нью-Йорка и спиной чувствовал, что Тина слегка дрожит, как от озноба. Его тоже колотило, вот только Грейвз уже принял решение отстраниться от переживаний, чтобы Тина больше не пострадала. Его увлечение привело к собственной халатности. Он так хотел доказать Голдштейн, что приглянувшийся ей мастер проклятий виновен по всем пунктам, что пропустил настоящего убийцу. Она, по сути, спасла его шкуру, раскрыв это дело, а он чуть было её не потерял. Всё, что было связано с Тиной, превращалось в безумие, он сам становился безумным в её присутствии, поэтому необходимо было прекратить всё это. Боль пройдет, он знал, но не был уверен, что весь его опыт сейчас имеет хоть какое-нибудь значение. — Дочь древнего рода, как вы и предположили, — продолжил Персиваль. — Она была одержима идеями Грин-де-Вальда и не выдала ни одной его тайны. При вынужденном допросе прокусила капсулу с ядом, спрятанную в зубе. Тина слушала с тяжелым сердцем. — С Париса Малфоя были сняты самые серьезные обвинения, и в связи с раскрытым делом он был признан невиновным, — Грейвзу почудился тихий вздох облегчения, и он непроизвольно сжал кулаки. — При условии, что он немедленно вернется на родину. В Америку мистеру Малфою въезд запрещен. Страшась оборачиваться, Персиваль предпочел и дальше разговаривать с окном. — Мадам Пиквери решила не придавать покушение на её жизнь огласке, и я с этим согласился. Но мы примем меры, — волшебник сжал зубы. Гнев всё ещё не утих в его крови. — Непременно примем. Мы нашли авроров, чьи лица позаимствовали фанатики: они живы, хоть и находятся в тяжелом состоянии. Шон и его напарник были брошены недалеко от того паба, в подвале одного из не-маговских домов. К счастью, мы успели вовремя. Но они никогда не узнают, кому на самом деле обязаны жизнью. Тина кивнула сама себе. Они с мадам президентом уже говорили о том, что никто не должен узнать о случившемся. Серафина предлагала Голдштейн любую награду, но она от всего отказалась. По правде говоря, она не видела в своем поступке ничего героического: она просто делала то, что должна была. Белая рубашка мистера Грейвза словно светилась на фоне темного неба. — Ну, а начальник департамента магического правопорядка, — Грейвз криво усмехнулся, говоря о себе в третьем лице, — чуть не дал погибнуть смелому до безрассудства аврору. Вы сегодня совершили подвиг, мисс Голдштейн, и я безмерно горжусь вами. Ему до темных кругов перед глазами нужно было видеть Тину, и Персиваль развернулся спиной к Нью-Йорку. Она спрятала лицо в ладонях и тихо давила рыдания. Её острые плечи вздрагивали, и Грейвз почувствовал себя так плохо, как никогда в жизни. — Ну что вы плачете, Тина, — с тоской в голосе произнес мужчина. Мучения отразились жалобной складкой на его лбу. Он тяжело вздохнул и шагнул к девушке, которая его прекрасно слышала, но не могла перестать. Она так долго мечтала о том моменте, когда мистер Грейвз скажет, что ею гордится, и вот… Этот момент настал, а она расстроена и подавлена. Не было никакой радости от осознания того, что её признали отличным аврором, зато было глубокое разочарование. Ей никогда не стать не просто рабочей единицей для этого человека. — Это мне впору плакать, — Грейвз в душе проклинал всё: себя, Париса, чтоб его Мордред драл, Малфоя, Томаса, Серафину и день, когда он первый раз не смог отвести взгляд от Тины Голдштейн. — Я не только провалил операцию, но и довел свою самую упрямую подчиненную до нервного срыва. Тина приглушенно хмыкнула, хотя это больше было похоже на всхлип. Она честно пыталась успокоиться, понимая, что делает только хуже. — Голдштейн, ну не бередите мне душу, — тяжело вздохнул Персиваль. — Подвиньтесь. — Ч…что? Персиваль ещё раз вздохнул, махнул рукой, и тинино кресло слегка увеличилось в размерах, заставляя её испуганно приподнять спину, под которой вместо подлокотника образовалась пустота. Впрочем, её место тут же было занято мистером Грейвзом, который небрежно бросил пальто на журнальный столик. Припухшие от слез глаза Тины потрясенно расширились, когда она почувствовала, как чужая рука осторожно, но непреклонно заставляет её прижаться к горячему боку. Голова девушки оказалась на широком и твердом плече, и по какой-то причине оно было в миллион раз удобнее, чем мягкий подлокотник. Глава аврората краем глаза смотрел на Тину, у которой лицо блестело от слез, ресницы слиплись, а нос покраснел, и думал, что даже в таком плачевном состоянии Голдштейн продолжает устраивать внутри него природные катаклизмы. Она была так близко, что у него, как у мальчишки, перехватило дыхание. Он аккуратно поднял свободную руку, стирая соленую влагу с её щек.Тину повело. Если бы она была кошкой, то мистер Грейвз непременно был бы валерьянкой. — Тина. Голдштейн зажмурилась на мгновение, потому что не было сил терпеть: эта мягкая «н», легкие теплые пальцы на лице, и взгляд, который жег кожу… Ей следовало встать и уйти. Сказать, что она всё понимает, что она рада, что дело завершилось удачно, и что не нужно её утешать. Но она даже не могла пошевелиться. — Почему ты отказалась от повышения? — вдруг спросил он, скрадывая её вдох. Снова «ты», на мгновение делающее разницу между ними ничтожно маленькой. Тина немного помедлила с ответом, радуясь, что проклятье больше не действует. Теперь правду можно было дозировать. — Я подумала, — медленно проговорила волшебница, подбирая слова, — что мне будет неуютно в вашем отделении, ведь я, — влюбилась в вас по уши, — доставила вам столько неудобств, сэр. — Вот как, — протянул Грейвз. Он столько сделал, чтобы Тина обрела уверенность в себе, а в конце сам же её и оттолкнул. Прекрасно, Персиваль. — К тому же, — продолжила Голдштейн, — не думаю, что вы смогли бы долго меня выносить. Грейвз был уверен, что не смог бы выносить её ни секунды. Потому что в первый же рабочий день он бы вызвал её в кабинет и принялся бы грубо сцеловывать виноватое выражение с её лица. — А долго ли ты сможешь высидеть в конторе Томаса? — парировал он. — Ты ведь влипнешь в неприятности на следующем же задании. И всё повторится снова: кабинет Пиквери, я — защита, Томас — обвинение, а ты — подсудимая. Девушка недовольно мотнула головой. — Мне не нужна защита. Я справлюсь сама, мистер Грейвз. Мистер Грейвз хищно втянул воздух, слыша сталь в её голосе. Браво, мисс Голдштейн, вы отшили своего начальника. Но как теперь устоять? Наверное, он все-таки сошел с ума. — Мне кажется, тебе определенно нужна защита, — хрипотца в голосе выдала волшебника с головой, и Тина резко отстранилась от раскалившегося до невозможности тела. Она сделала ошибку, развернувшись к нему лицом, потому что места даже на магически расширенном кресле было явно мало для двоих. Мистер Грейвз смотрел на неё, чуть прищурившись, и черти в его глазах заставили Тину нервно сглотнуть. Гибкий и хорошо сложенный, он вальяжно занимал большую часть. — Я совершенно потерял голову, когда та сумасшедшая направила на тебя палочку, — неожиданно признался мужчина, заставляя девушку приоткрыть рот от изумления. Персиваль на секунду сбился с мысли, скользнув взглядом по влажным губам. Похоже, Тина не понимала, как безбожно привлекательно выглядит, растрепанная, с распахнутыми карими глазами в обрамлении длинных темных ресниц. Вся подводка с её век стерлась, и Грейвз был уверен, что ни одна даже самая искусно накрашенная модель с обложки не сравнится с Голдштейн. Как он мог подумать, что сможет оставить её в покое? — Не думаю, что могу позволить тебе и дальше самовольно соваться под неизвестные проклятья. Казалось, возмущению Порпентины не будет предела. — Но я раскрыла дело! — в её голосе зазвенели опасные нотки. — Одно дело? — поднял брови Грейвз. — О, Тина. Прежде чем её негодование заставит его прервать их диалог наиболее желаемым способом, он кашлянул и добавил: — Я хотел тебя попросить кое о чем. — Кажется, вначале вы хотели извиниться, — Голдштейн ощущала, как с каждой минутой ей всё труднее усидеть на месте. — А теперь ещё и просите о чем-то! — Я извинился, — пожал плечами Персиваль. — Я вам не верю, — Тина сбросила ноги с кресла и потянулась было за ботинками, но мужчина внезапно остановил её за предплечье, вынуждая посмотреть на него. Девушка ждала, что он скажет, смутно понимая, что всё это, должно быть, сон. Она заснула на кресле и увидела свою фантазию, как наяву. Потому что разве?.. — Я просто не могу потерять… такого ценного аврора. Порпентина застыла на месте. Мистер Грейвз, не давая ей опомниться, творил уж что-то совсем невероятное: он поднялся с кресла, а затем, провожаемый ошарашенным взглядом, опустился на колени перед её ногами. Мерлин всемогущий. — Мы, кажется, уже засиделись, — мягко заметил мужчина, беря одной рукой скинутый ею ботинок. Другая рука прикоснулась к узкой девичьей ступне, обтянутой мягким чулком, и Тина почувствовала, что её дрожь и дрожь мистера Грейвза была одинаковой частоты. Его рука держала её ногу в теплом плену, пока сам волшебник ловкими движениями надевал на неё ботинок. Его пальцы обожгли кожу, пока придерживали щиколотку, а потом случайно скользнули на полдюйма вверх. Закончив мучить одну ногу, и завязав шнурки, Персиваль перешел ко второй. — Так вот, я хотел спросить, — его бархатный голос посылал крошечные импульсы через ладонь, в которой он держал необутую ступню. — Мисс Голдштейн, вы станете… работать под моим началом? Тина вдруг поняла, что надо бы вдохнуть. Ей почудилось, что в черных глазах на мгновение мелькнуло лукавство. — Я могу сказать нет? — Нет. Мистер Грейвз покачал головой, словно сожалея, а на самом деле продолжал держать её ступню, чувствуя под пальцами ток крови, бегущей по венам. — Согласны? — повторил он, нежно проводя большим пальцем по выступающей венке. — Да, — еле выдохнула Тина. — Хорошо, — кивнул Персиваль, тут же скрывая свой триумф под маской безразличия, и осторожно поместил её ногу в футляр ботинка. — Уже поздно. Я вас провожу. Девушка не была уверена, что сможет ходить после такого, но мистер Грейвз сегодня, похоже, был не намерен принимать отказы. Поэтому ей пришлось опасливо принять его руку, вспомнив о сегодняшнем объятии, и встать на гудящие ноги. Начальник департамента, как ни в чем не бывало, подхватил пальто и посмотрел на медлившую Голдштейн. — Идете? Тина моргнула. — Да, конечно.

***

Они шли по припорошенным снегом улицам в абсолютном молчании. Тине совершенно не хотелось думать о том, что будет потом, потому что прямо сейчас снежная ночь одаривала её чудесами. Чудо имело вид строго одетого широкоплечего мужчины с абсолютно бесстрастным лицом. Голдштейн чуть слышно вздохнула и попыталась спрятать глупую улыбку. Щеки раскраснелись от мороза, а снежинки украсили темные локоны, и ей хотелось бесконечно кружиться от щемящего сердце восторга. Но кружиться перед Персивалем Грейвзом было как-то слишком несерьезно. Кружиться — нет, а вот… И Тина снова прятала улыбку, а от её усилий в уголках губ появлялись ямочки, а Персиваль только и мог, что смотреть на них. — И часто вы предпочитаете прогулку аппарации? — ляпнул вдруг Грейвз. Тина сразу подобралась, всеми фибрами души ощущая, что вопрос с подвохом, но главный аврор пресек её попытки: — Я неправильно выразился, — он взглянул на неё с неловкостью, как будто никогда раньше не спрашивал собеседников о чем-то обыденном и повседневном. — Вы любите гулять, Тина? Он с облегчением заметил, что напряжение от его въевшейся в кожу официальности развеялось без следа, и принялся слушать её сбивчивый рассказ про набережные Гудзона, про выходные на магической авеню** и про то, как скоро зальют каток в Брайант Парк. Невольно мистер-я-люблю-свой-пиджак задумался, как мало, по сути, он бывает где-то помимо Вулворт-билдинг и своего дома. Тина, похоже, вовсе не беспокоилась о соблюдении Статута о Секретности, с упоением рассказывая о не-магах, творящих на катке настоящие чудеса. Её глаза горели, когда он изредка улыбался, и рассказ вспыхивал новыми подробностями. — Мы пришли, — Грейвз окончательно её заслушался и не сразу понял, что Тина имеет в виду. Они молча стояли друг напротив друга в свете фонарей, словно ожидая, кто первый попрощается. — Я могу рассчитывать на ваше благоразумие? — спросил волшебник, стряхивая снежинки со своего пальто. Девушке вопрос показался смешным, и её голос звонко разнесся по пустой улице: — Смотря в чем, сэр. — Я хочу, чтобы за эти три дня вы не сделали ничего такого, за что вам придется передо мной отчитываться, — усмехнулся Персиваль. — Это в ваших силах, аврор Голдштейн? Тина неконтролируемо расплылась в счастливой улыбке. Замерзшие щеки дали о себе знать. — Я постараюсь, мистер Грейвз. Спасибо… что проводили. Они продолжали стоять, вслушиваясь в далекий вой сирен. Тине отчаянно хотелось, чтобы мистер Грейвз забыл про свои правила и шагнул вперед, покрывая оставшееся между ними расстояние. Грейвз хотел того же. Он даже собрался было с духом… — Тина! — раздался негромкий голос у двери. И потом, удивленное: — О, мистер Грейвз? Добрый вечер. Персиваль, не отрывая голодного взгляда от Тины, произнес: — Добрый, мисс Куинни. Голдштейн решительно повернулась к лестнице, ведущей в дом, понимая, что ещё чуть-чуть, и она сама бросится в объятья своего начальника, что было совершенно недопустимо. — Прости, я опоздала, — виновато сказала она. Было действительно поздно. — Ничего, — Куинни с любопытством смотрела то на мистера Грейвза, то на сестру. И если первого смутить было невозможно, то Тина заметно стушевалась. — Ты думала так громко, что я проснулась, — доверительно прошептала златокудрая предательница. Порпентина поежилась от цепкого взгляда, которым наградил её начальник департамента магического правопорядка прежде чем кивнуть и грациозно исчезнуть в завихрениях своего пальто. Минуту Тина стояла, не в силах осмыслить происходящее, а потом повернулась к сестре. — Куинни, — растерянно сказала она, додумав мысль про себя. — Я знаю, — просто ответила та. — Заходи скорее, у нас гость.

***

Едва перешагнув порог съемной квартиры, Тина поняла, что не прошло и пяти минут, как она уже нарушила просьбу-приказ мистера Грейвза не находить на свою голову неприятностей. За их кухонным столом своей блондинистой персоной сидел Парис Малфой, улыбнувшийся при виде сестер во все уши. — Парис! — воскликнула Голдштейн-старшая. — Ты же должен быть на пути в Англию? — Я говорил, что она будет рада меня видеть, — подмигнул он Куинни, а та только покачала головой. — Этот юноша давно тебя ждет, — сказала она Порпентине. — Я, так и быть, сделаю вид, что не сержусь на тебя, но потом ты мне всё расскажешь. У Тины отлегло от сердца, но Парис никуда не делся. — Спасибо, Куин, — она обняла сестру, заглядывая ей в глаза. Та только загадочно улыбнулась. Фея упорхнула в соседнюю комнату, и на кухне остались только двое. Тина повесила пальто, вымыла руки и упала на стул напротив Малфоя, потирая ладонями глаза. Ей ещё предстоит подумать о… обо всем.   Разговор как-то не задался, и девушка решила, что стоит начать первой. — Как ты себя чувствуешь? На своем рабочем месте, пока по её душу не заявился Персиваль Грейвз, она думала о его, Париса, судьбе. Сейчас она знала, что Элеонора Блэк, ради которой Малфой столько всего сделал, закончила жизнь самоубийством, и это не могло не сказаться на его душевном равновесии. Но, честно говоря, Тина не была готова сейчас погружаться в чужие переживания, потому что её переполняли её собственные. Кажется, Парис это чувствовал. Он только легко улыбнулся, мотнув головой. Страшных ран на его лице уже не было, но что-то в его облике давало понять, что этот человек пережил нечто ужасное. А может, у волшебницы разыгралось воображение. — Я просто хотел увидеть тебя до того, как уеду, — сознался он. — Ты спасла мне жизнь, Тина. — Ну, — улыбнулась она, — выходит, что так. — Я перед тобой в долгу, — серые глаза потеплели. — Мы, Малфои, всегда платим свои долги***. — Звучит угрожающе, — заметила Голдштейн, скорчив рожу. — Но вообще-то ты уже спас меня. Даже переплатил немного. — Точно! — вскинулся парень. — Я же применил к тебе проклятье, совсем забыл. Так что ничего я тебе не должен. — Слава Мерлину, — закатила глаза волшебница. Парис вздохнул. — Знаешь, все там, в твоем МАКУСА, долго извинялись передо мной. Я даже на минутку забыл, что приторговывал запрещенными заклятьями, и поверил в совершеннейшую чистоту своих помыслов, — ухмыльнулся он. — Тебе действительно могли назначить разбирательство даже после всего, что произошло, — пожала плечами Тина. — Ты счастливчик, Малфой. — Не сказал бы, — на мгновение его взгляд потемнел. — Мистер Грейвз быстро напомнил мне о моих прегрешениях. Голдштейн не знала, что на это ответить. — Знаешь, он сначала поблагодарил меня за твое спасение, а потом сказал, чтобы я держался от тебя подальше, — Парис почесал голову, зыркнув на девушку из-под челки. — Но ты все-таки ничего… Тина, замерев в начале фразы, под конец искренне рассмеялась. — Британец, — вынесла она вердикт. — Американка, — гордо вздернул нос волшебник, но улыбнулся. — Может, приедешь в гости как-нибудь? Обещаю, что не буду знакомить с родителями. — Ну разве что если не будешь, — хмыкнула девушка. — Не могу обещать, сам понимаешь. — Сомнительное знакомство, опасный нрав, — понимающе закивал Парис. — Привлекательная внешность… — Огромное самомнение, — подсказала Голдштейн. — Куда без него. Малфой поднялся одним хлестким движением и подошел к двери. Тина поднялась следом. Он был выше её на голову, длинноногий, в синем жилете и белой рубашке. — Сестра у тебя замечательная, — юноша бросил взгляд в сторону закрытой двери. — Как будто мысли читает. — Ты первый человек, который говорит об этом с положительным оттенком, — заметила Тина. Ей почему-то было грустно прощаться. — А вот миссис Эспозито… — скривился Парис. — В общем, ладно. Он неуверенно посмотрел на девушку. — За объятия не посадите, аврор Тина? — Не посажу, мистер Парис. Он распахнул свои руки и на минуту приобнял Голдштейн. — Знаешь, мы, аристократы, обычно не позволяем другим таких вольностей, — деланно возмутился он, как только Тина отстранилась, грустно улыбаясь. — Тактильный контакт — это высшая степень доверия! — помахал он пальцем в воздухе. — Ты неисправим, — Тина похлопала его по плечу. — Парис… — А? — он уже открывал дверь. — Береги себя. Она молча смотрела, как Малфой легко сбегает по ступенькам и его белая шевелюра смешно потряхивается при каждом шаге. — Ты тоже, — он обернулся, серьезно посмотрев ей в глаза. — Ты просто замечательная. Я рад, что познакомился с тобой. Он немного помедлил, а потом добавил: — И я рад, что есть те, кто будут защищать тебя любой ценой. Потом он махнул рукой и выскочил на улицу, унося с собой озорную, широкую ухмылку. Тина, оставшись одна, прикрыла дверь и устало поплелась в комнату, где ждала Куинни. Всё, что она смогла сделать — это под недовольный ропот легилиментки повалиться на кровать прямо в одежде и отключиться. А где-то на другом конце города Персиваль Грейвз крутил в пальцах пузатый бокал с янтарной жидкостью, долго ходил по гостиной и пытался спланировать самую сложную операцию в своей жизни. * Имеется ввиду местоимение «you» в английском языке, обозначающее одновременно «ты» и «вы» в разных контекстах. ** Должна же быть в Нью-Йорке магическая авеню *** Малфой-Ланнистер: D P.S. Спасибо вам за терпение, дорогие читатели! тут небольшой набросок, расплывчатый и затертый, но не бейте сильно https://pp.vk.me/c636318/v636318061/3b89d/L1riiEfjTYg.jpg