Проклятье!

Каждое утро Персиваля начиналось одинаково: ему приносили зелья, его диагностировали, расспрашивали и оставляли наконец одного. Он шел в душ, затем подходил к окну и долго всматривался в дома Манхэттена, как будто пытаясь разглядеть, не совершается ли где-то в эту секунду преступление. После чего он тяжело вздыхал и садился на стул перед столом, на котором стоял проклятый стакан. С минуту он сверлил его взглядом, доводя воду в стеклянной емкости до нервной ряби, а затем вскидывал руку с закатанным рукавом. Вены на его предплечье напрягались, все лицо мужчины искажалось от усилий, и часто бывало так, что стакан, вместо того, чтобы подлететь к нему, шел трещинами. К счастью, репаро удавалось Грейвзу как и прежде, иначе он спустил бы бюджет магической Америки на стаканы. Через какое-то время он уставал, опускал руки и сидел, откинувшись на спинку стула и запрокинув голову к потолку. Его элегантная фигура, затянутая в жилет, рубашку и брюки, обрастала мраком и отчаянием. Эти минуты, когда Персиваль просто сидел и изредка моргал, не чувствуя даже легкого покалывания магии в пальцах, были особенно ужасными. От бессильной ярости хотелось разнести все вокруг в мелкие щепки, а потом наложить на себя руки. Но Грейвз стискивал зубы и терпел. Он ждал, пока волна депрессии отступит и у него снова появятся силы сопротивляться, и вспоминал, что у него нет права на слабость. Но как же он устал — невозможно представить. Но он все равно терпел, смиренно дожидаясь часа, когда в дверь кто-нибудь постучит. Тина приходила к нему каждый вечер. Он старался не показывать ей крайности своего положения, но Голдштейн была слишком проницательна, как и мадам Пиквери. Только если Серафина не проявляла к нему ни капли сострадания, подстегивая этим его самолюбие и желание в очередной раз не уступить трудностям, то с Тиной Персиваль мог расслабиться. Это было для него непривычно. В её присутствии мужчина чувствовал себя до смешного хорошо, и долгий мучительный день забывался, как по волшебству. Тина всегда была ему страшно рада, ужасно смущалась, когда он чуть улыбался в ответ на её взволнованный взгляд, и каждый раз интересовалась, не помешает ли она. Смешная. Она абсолютно искренне полагала, что Грейвз мог указать ей на дверь. И она не знала, что у начальника аврората не может быть дел важнее, чем смотреть на её аккуратное лицо, тронутое румянцем, который так красиво сочетался с её блестящими карими глазами. Каждый вечер Тина как можно спокойнее прощалась с коллегами, доброжелательно кивала на советы не задерживаться допоздна, говорила Эрику, что доберется до дома сама, ловила немного ревнивый взгляд Тони, который думал, что они с Райтном встречаются, и оставалась в кабинете одна. Томпсон был прав на пятьдесят процентов: они с Эриком действительно были больше, чем друзья. Они очень сроднились, и тот факт, что сестры Голдштейн и Малфой пока что жили у рыжего аврора (чему последний был несказанно рад), этому поспособствовал. Девушка была ошеломлена, когда увидела апартаменты аврора; ему принадлежала большая квартира на Пятой авеню. Когда она осторожно спросила друга о том, откуда у него такие деньги, и, кхм, законно ли он их достал, тот только лишь пожал плечами. — Воровство — это наследственная привычка, а не стиль жизни, — пояснил он, широко ухмыляясь. Как настоящий лепрекон Эрик имел свой «горшочек с золотом» в банке. Даже Парис был вынужден признать, что Райтн не потерян для жизни и деловая жилка в нем присутствует. Если его и уязвляло его положение бездомного лорда, то он ничем этого не выказывал. Эти двое теперь постоянно куда-то пропадали, и Тина с Куинни начали беспокоиться, как бы они не влипли в неприятности. Хотя Эрик был аврором, его азарт в присутствии Малфоя возгорался до отметки «безрассудство». Но парни в голос уверяли сестер, что затевают что-то совершенно грандиозное и, несомненно, законное, и им не о чем волноваться. У Тины были основания полагать, что Куинни на самом деле с ними в сговоре и только делает вид, что ничего не знает, ссылаясь на отличные навыки окклюменции обоих волшебников. Как бы то ни было, ей было куда возвращаться после рабочего дня, но она совсем туда не спешила, уверенная, что её никто за это не осудит. С замирающим сердцем она гасила за собой свет и спускалась по лестнице до нужного этажа. Она была уверена, что мистер Грейвз не спит, дожидаясь её, и в это было немного трудно поверить. Голдштейн одергивала свою неуемную фантазию, говоря себе о том, что начальнику департамента просто очень скучно и тяжело, а она, волей мадам Пиквери, была единственной допущенной до посещений, не считая саму госпожу президента и Хока. Тина иногда пересекалась с мадам Пиквери, и та вежливо здоровалась, бросая на аврора странные понимающие взгляды. Тина старалась не думать о том, что они означают. Остальных членов команды к их начальнику не пускали, а ей и Барти было запрещено рассказывать даже о наличии возможности посещения госпитализированного аврора. Разумеется, Куинни знала обо всем, поэтому Тони пытался выведать у легилиментки хоть каплю информации, переборов свой страх раскрыть мысли перед девушкой, но сотрудница Конгресса была нема, как рыба. Тина до сих пор не разговаривала. Не потому что она не могла, — пару дней назад голос к ней вернулся, хоть и был ужасно хриплым. Нет. Причина была в том, что когда она молчала, говорить приходилось мистеру Грейвзу. У волшебницы никогда раньше не было возможности слушать его глубокий баритон, ни на что не отвлекаясь, и она наслаждалась каждым звуком, слетавшим с его тонких губ. Голдштейн позорно трусила открывать рот и показывала свои предложения в воздухе. Было сложно объяснить, почему она не хочет произносить их вслух. Ей казалось, что если она скажет хоть слово, то все испортит, и та странная атмосфера напряженного доверия между ними лопнет, как мыльный пузырь. Персиваль не слышал её голоса, и это создавало невидимую, тончайшую преграду между ними. Тина боялась, что интонацией или запинающимся языком выдаст свое неподобающее для ситуации волнение. Она ведь просто посещала выздоравливающего начальника. Пусть он пригласил её на свидание и однажды поцеловал, но ей казалось, что даже думать о том, как сильно он ей нравится, в то время как он находится в таком состоянии, — подлость. Хотя главный аврор вовсе не выглядел беспомощным и разбитым, ей казалось, что он мучается, как загнанный в клетку зверь. И Голдштейн укоряла себя за то, что её сердце восторженно ёкало, стоило его тяжелому взгляду на ней остановиться. Тина, прячась за своим безмолвием, каждый вечер наблюдала потрясающую картину: Персиваль Грейвз, не пожелавший изменять своим привычкам и вкусу даже в стенах больничной палаты, сидел на постели, свободно облокотившись на подушки, в белой рубашке, брюках, но босиком. В это время он уже снимал свой строгий красивый жилет, и было видно, что рубашка немного помялась, что было вполне естественно и даже как-то по-человечески. Голдштейн садилась на стул, ждала немного, а потом интересовалась, как аврор себя чувствует. Тот, как правило, не отвечал на этот вопрос, принимаясь расспрашивать девушку о делах в департаменте магического правопорядка. Именно Тина рассказала мужчине про Уилла. Никто в их отделе ещё не оправился от потери, а девушка чувствовала себя безмерно виноватой. Она мучилась от осознания того, что Брауна так бесчеловечно убили, когда она пыталась его спасти. Грейвз, видя её состояние, рассказал ей о том, почему фанатики из всех выбрали именно его. — Браун был из семьи не-магов, — Персиваль смотрел на мягко освещенное лицо собеседницы и видел изумление в её глазах. — В Америке такие случаи, как правило, самые тяжелые. Таким семьям предлагают либо переехать в другую страну, либо расстаться с воспоминаниями о волшебстве, когда ребенок достигнет совершеннолетия. Родителям стирают память о способностях их чада, а подросток вынужден с тех пор скрывать все, что связано с магией от своих родных. Как ты понимаешь, часто из-за этого семьи рушатся. Голдштейн чувствовала негодование. Неужели в их стране маги обречены на страдания? Она бы не рискнула спросить об этом мистера Грейвза. — Мы будем вынуждены постепенно смягчать законы, — ответил на её не высказанный вопрос начальник департамента, покачав головой. — Но пока что конфликт между сторонами слишком остер. Уилл очень любил своих родителей, он старался оградить их от мира магии, как только мог. Но это было его слабым местом, до которого фанатикам Грин-де-Вальда было легче всего добраться. И, конечно, это было только им на руку — они смогли продемонстрировать бессилие магов перед своими же правилами. «Уилл сопротивлялся им, как только мог», — написала Тина, мрачно глядя в пол. — «Но его казнили те, ради которых он старался». — У госпожи президента не было выбора, — негромко сказал Персиваль. Девушка сердито посмотрела ему в глаза. «А как же мы?», — спросила она. — «Неужели любой преданный делу аврор может в любую секунду отправиться на казнь, стоит ему оступиться?» Грейвз не мог ей солгать. «И вы бы… Вы бы отправили на казнь меня, если бы я вдруг нарушила закон?» — поколебавшись, взмахнула палочкой Голдштейн, яростно моргая, чтобы избавиться от непрошеных слез. Мужчина медленно покачал головой. — Я никогда бы так не поступил с тобой, — он ужаснулся тому, что такое предположение могло появиться у неё в голове. — Но, ради Мерлина, давай ты не будешь пытаться проверять серьезность моих убеждений на деле. Если ты в ближайшее время собираешься нарушить закон, то я не смогу тебе помочь. Волшебница уже жалела, что они заговорили на такую серьезную тему, но в её голове было слишком много мыслей по этому поводу. — Тина, — тревожно подался вперед главный аврор. — Ты должна понять, что если с тобой что-то произойдет, я этого не переживу. Серьезность его заявления и чересчур внимательный взгляд темных глаз заставили Тину вспыхнуть. Но она упрямо молчала. — Я знаю, что ты давно уже выздоровела, — внезапно сказал ей Грейвз, прищурившись, — и не спрашивал тебя о причинах твоего молчания только из любопытства. Хотел узнать, как долго ты будешь от меня это скрывать. Голдштейн приоткрыла рот, явно не зная, куда себя девать. Теперь ей стало стыдно. Она ведь не хотела его обманывать, просто… Мистер Грейвз скрестил руки на груди, подняв брови. Кажется, он не сердился, но ироничный вопрос в его взгляде был гораздо хуже, чем злость. — Я… — пролепетала Тина и прокашлялась. — Простите, мистер Грейвз. Я боялась всё испортить. Персиваль недоуменно на неё смотрел. — Испортить? Голдштейн теребила рукав своей блузки, понимая, что попала в самую неловкую ситуацию в своей жизни. Она ведь не могла объяснить мистеру Грейвзу, что боится, что признание сорвется с её языка, стоит ей раскрыть рот. — Мне казалось, вы чувствуете себя комфортнее, когда я молчу, — решила она найти обходной путь. Однако главный аврор не повелся на эту нелепую ложь, хоть и сменил свое к ней обращение. — Вы наказывали меня за что-то, мисс Голдштейн? — вкрадчиво поинтересовался он. — Лишая меня возможности слышать эту восхитительную дрожь в вашем голосе? Тина не могла покраснеть ещё больше. Внутри неё неожиданно случился шторм, а мистер Грейвз только подливал масла в огонь, и делал это намеренно, не зная, на какую глубокую воду её выводит. — Нет, я просто опасалась, как бы мне не пришлось слышать эту дрожь в вашем, — с невольной дерзостью ответила Порпентина. Следовало вставать и бежать. Вставай и беги. Пока не натворила глупостей. Ну же! Тина резко поднялась со стула и направилась к двери, но оклик мистера Грейвза заставил её остановиться. — Вы хотели мне что-то сказать, Тина. Всё это время. Его голос был спокойным и уверенным. Без сомнений, он знал, что за мысль не давала ей покоя. — Да, — она вдохнула поглубже и развернулась к волшебнику, который спустил ноги на пол. — Но я не знаю, как. — Не знаете или не уверены в том, что хотите? — мягко усмехнулся Персиваль. Голдштейн была уверена только в одном: если она сейчас что-то скажет, а он ей не ответит, то она сгорит от стыда. Было невозможно понять выражение лица начальника департамента. Его блестящие от приглушенного света глаза неотрывно следили за ней, не давая подсказки. — Я… — она стиснула руки за спиной и перекатилась с пятки на носок. — Я… кхм. Мистер Грейвз сложил пальцы в замок, опираясь на них подбородком. — Я завтра зайду, — моргнула Тина, мысленно вздевая руки к потолку и вопя от разочарования. Она попятилась к двери. Мужчина только лишь вздохнул, продолжая изучающе смотреть на свою подчиненную. Хотя кто тут кого подчинил, это ещё нужно было рассмотреть. — Стоять, — небрежно приказал он и поднялся с постели в полный рост, расправляя плечи. Голдштейн судорожно сглотнула, обездвиженная одним единственным словом. Зачем мистеру Грейвзу магия, если он и без неё может обезоружить противника и сковать его без всяких заклинаний? — Я достаточно вытерпел за последнее время, — с легкой угрозой произнес он, приближаясь к девушке. — И если вы собираетесь сейчас сбежать, оставляя меня ни с чем, то я, конечно, стерплю и это. Он подошел почти вплотную, глядя на Тину сверху вниз. — Хотя нет, — он сделал вид, что передумал. — Я больше терпеть не намерен. «Терпеть меня?», — так и подмывало спросить волшебницу. Они смотрели друг на друга. — Ты догадалась о бомбе в недрах Конгресса, — негромко обратился он к девушке, — и уж точно должна была догадаться о моем неравнодушии к тебе. Я тебя поцеловал, помнишь? Тине казалось, что она сейчас взорвется от напряжения. Они никогда не обсуждали их странные взаимоотношения, как будто даже сама возможность их наличия была абсурдна. А теперь мистер Грейвз неприкрыто давал понять, что дальше молчать бессмысленно. Но Голдштейн так долго сдерживала свои порывы, что ей было трудно поверить, что её неприступный начальник, блюститель правил, лучший маг Америки, готов поступиться своими принципами ради неё. — И я могу сделать вывод, — продолжал Грейвз, — что ты молчишь, потому что не уверена в том, что хочешь мне сказать, — он из последних сил держал себя в руках. — В таком случае… — Я люблю вас, — вдруг перебила его Тина и закусила губу. Слова, так легко соскользнувшие с языка, повисли в воздухе. В тишине можно было услышать её прерывистое дыхание. Персиваль видел в её взгляде отчаянную решимость, а Тина разглядела в черных глазах недоверие. — Ты меня не любишь, — с горечью произнес Грейвз. — Ты меня боишься. Его голос дрогнул, или девушке показалось. Она не могла понять, о чем он говорит, все ещё чувствуя привкус слов, которые уже столько раз были высказаны ею в своих мыслях. Она расплылась в улыбке, облегченно выдыхая. — Это неправда, — прошептала она и осторожно поднесла ладонь к его щеке, с нежным наслаждением касаясь теплой гладкой кожи. С губ Персиваля сорвался вздох удивления, опаливший кончики её пальцев, когда она провела ими вдоль линии его скул до подбородка. Тина выглядела очень сосредоточенной, как будто не хотела пропустить ни мгновения. Она больше не улыбалась, глядя ему в глаза с волнением. Грейвз закрыл глаза, когда она взяла его лицо в свои ладони, чтобы не мешать происходящему. Это было её признание, и он не мог пошевелиться. Вряд ли она знала, что могла бы сделать с главным аврором в эту секунду что угодно, и он бы даже не сопротивлялся. Девушка пыталась справиться с сердцебиением, которое неровными ударами толкало её навстречу мужчине. Она чуть приподнялась на носочках и, замерев на секунду, коснулась уголка его рта своими подрагивающими губами. Время словно затаило дыхание вместе с ней. Мужчина не шелохнулся, и тогда она неторопливо и робко заскользила дальше, мягко приникая к изгибу его верхней губы. Она как будто зависла на краю, еле дыша, готовая вот-вот сорваться от неверного движения. Вся их жизнь сосредоточилась в одном единственном прикосновении. Мистер Грейвз вдруг дрогнул, и она почувствовала, как на её шею невесомо опустилась теплая ладонь. Её губы встретились с мягким напором отвечающего на поцелуй волшебника. Это было совсем не похоже на ту сцену в кабинете авроров. Это не был мгновенный порыв, это было постепенное возгорание. Девушка чувствовала электрическое покалывание, распространяющееся от головы до ног, от которого нейроны её мозга сходили с ума. Мистер Грейвз сводил её с ума. Сейчас он целовал её упоительно медленно, давая ей возможность остановиться, когда она сама этого захочет. И в какой-то момент Тина почувствовала, что если не отстранится от мистера Грейвза сейчас, то лишится последнего рассудка. Поэтому она мягко отвела голову назад, глядя на мужчину, чье лицо в эту минуту было живым как никогда. Его терпкий, жаркий взгляд немного путался, когда он взглянул на неё в ответ. Она еле стояла на ногах, и если бы мужчина убрал руку с её талии, упала бы. И он не убирал. — Мистер Грейвз, — выдохнула она, не имея возможности нормально говорить, на этот раз от избытка чувств. Он бережно убрал её мягкие волосы ей за ухо и чуть склонил голову к оголившейся коже. Голдштейн вздрогнула всем телом. — Можешь звать меня «Персиваль», — прошептал он. Тина блаженно уткнулась носом в его рубашку, ощущая, как счастье разливается по телу, делая её воздушной. Она слышала, как быстро бьется сердце в груди волшебника и хоть и не видела, но чувствовала, что он улыбается. — Вы уверены, что это всё может происходить на самом деле? — спросила она, не поднимая глаз. — Персиваль? Мягкая «р» и долгая ласковая «л»… Никто и никогда не произносил его имя так, как сделала это она. Мужчина молчал какое-то время, сохраняя это переживание в своей памяти и собираясь с духом. — Я уверен только в том, что я тоже люблю тебя, — тихо сказал Грейвз. — Тина. Девушка молча обхватила его руками, и он обнял её в ответ, чувствуя под пальцами жар её тела. Расставались они так же молча, каждый ещё не до конца осознав, что только что случилось. Когда Порпентина прощалась тем вечером с мистером Грейвзом и шла по ночному Нью-Йорку, не замечая ничего вокруг от переполнявшего её счастья, она и подумать не могла, что на следующий день он исчезнет из магического мира, даже не попрощавшись.

***

Персиваль смотрел на свое лицо, по которому стекали капли прозрачной воды. Чистое зеркало и аккуратный брусок мыла в металлической мыльнице. Холодный, продуваемый санузел скорого поезда — последнее место, где хочется задержаться, но возвращаться в душное купе хотелось ещё меньше. Первый раз за свою жизнь Грейвз чувствовал себя настолько бессильным перед обстоятельствами. Он не ложился спать, бродя по палате и думая о нарушительнице своего душевного спокойствия, когда вдруг прямо посреди ночи к нему заявилась Серафина и велела идти за ней. Она молча довезла настороженного главу аврората до его дома на служебной машине и приказала собираться. Грейвз к тому времени уже успел окончательно прийти в сознание. И тут-то у Пиквери начались проблемы, потому что своенравный помощник отказался подчиняться без каких-либо объяснений и грозно смотрел на свою давнюю подругу. Но та твердо стояла на своем, сказав лишь, что поезд отходит через два часа. Она отправляла его в Скалистые горы. Грейвз прикрыл глаза, сильнее вцепившись в ледяной умывальник. Скалистые, Моргана-мать, горы. Он что, похож на альпиниста? Нужно было оглушить Пиквери доской для резки — они в тот момент как раз стояли на кухне. «Для поправки здоровья», — кажется, она назвала это именно так, когда он в самых нелестных выражениях усомнился в здравости её рассудка, от чего обычно такая сдержанная мадам президент вспылила уже по-настоящему. Персиваль не мог защищаться, поэтому только лишь уворачивался от заклинаний «госпожи», как он прозвал её ещё в школе. Кто же знал, что шутка обернется правдой. Госпожа президент, стоя посреди погрома, ею же устроенного, напоминала ему ту девушку, которая вызвала его на дуэль за «неподобающе нескромный взгляд», стоило им однажды столкнуться в коридоре Ильверморни. Кажется, они так и не отучились цепляться друг к другу из-за мелочей. Однако то, что сейчас предлагала ему Серафина, было настоящим безумием, и это было так не похоже на её обычные рациональные рассуждения. Отправить его на лечение к мастеру восточной медицины, который согласился помочь с одним условием: Персиваль должен был явиться к нему сам и остаться в глуши на неопределенный срок. И это сейчас, когда он решился наконец объясниться с Тиной. Это был огромный риск и, по мнению Грейвза, совершенно неоправданный. Его магия была на нуле, что он, выйдя из себя, усердно доказывал сумасшедшему президенту магического сообщества Северной Америки, методично разбивая стакан за стаканом из домашнего сервиза ей об голову об пол. Когда стаканы кончились, он сердито взглянул на Пиквери. Та лишь поморщилась, взмахом палочки заставила осколки исчезнуть и заявила, что не собирается терпеть подобное поведение, только потому что он боится уезжать. Она знала, куда давить, но это было нечестно. Практически неспособный обороняться, Персиваль был лакомой добычей для преступников со всего мира. Мелкие дилеры, боссы мафии, наемные убийцы, — он досадил решительно всем. В криминальном сообществе за его голову была назначена баснословная награда, а теперь ему хватит и обычного конфундуса, чтобы упасть и сломать шею. Кроме того, Грин-де-Вальд уж явно не упустит возможность поквитаться с Грейвзом, а что ещё хуже, может попытаться захватить начальника департамента магического правопорядка и выпытать у него крайне важную информацию. Серафина выслушала все доводы молча, сжав изящно накрашенные губы. Белки её глаз — единственное, что мужчина мог увидеть на её смуглом лице, когда она стояла возле окна и смотрела на беснующегося аврора. — Не думай, что я не понимаю, на что иду, Грейвз, — ответила она тогда. — Но твое магическое мастерство понадобится всем нам и очень скоро. Разумеется, я приставлю к тебе охрану. — Чтобы весь Конгресс узнал, что я отправился в ссылку, абсолютно беспомощный и безнадежный, — тут же съязвил Персиваль, накидывая на плечи привычный пиджак из дорогого сукна. — Тогда ты поедешь один, — заявила она. — Серафина, — чуть ли не простонал мужчина, видя, что она уперлась и не желает его слушать. — Моя смерть — самая меньшая неприятность, которая может произойти. Я спас людей, которых ты сейчас ставишь под угрозу. Ты! Разве это стоит одного аврора? Пиквери долго молчала. Наконец она сказала: — Я доверяю тебе достаточно, чтобы принять подобное решение. И Перси… — она чуть усмехнулась. — Я делаю это не для аврора, а для своего друга. Вагон качнуло, и Грейвз опомнился. Он поспешно вытер лицо обычным белым полотенцем и пригладил волосы. Там прибавилось седых прядей. Он направлялся к горе Элберт*, самой высокой из вершин Скалистых гор, и только Мерлин и Пиквери знали, что ему там делать. За приоткрытой форточкой проносились заснеженные леса Колорадо, и он уже был в дракл знает скольки милях от дома. От Тины. Разумеется, исключений не должно было быть, поэтому он не сказал ей ни слова о своем скоропостижном отбытии — он просто не успел. Хотя едва ли Серафина ему бы это позволила. Мадам президент обвешала его амулетами, как новогоднюю елку, и выдала ему два плотных конверта: в одном было письмо, содержавшее координаты места, в которое ему было необходимо попасть, а также сообщение для человека, к которому он отправлялся. В другом были деньги, от которых главный аврор мог бы с легкостью отказаться. Но он взял их из чистого упрямства: смотри, президент, моей доброй воли здесь нет, меня покупает правительство. Несмотря на это, он не мог не признать, что это был шанс. На что? — горько спрашивал он себя. На обретение магии? Сейчас он бросил всё: привычный мир, работу и привязанность к Голдштейн, которая давно уже переросла в нечто большее. Персиваль никогда не был женат и не мечтал о любви, искренне считая, что постоянное присутствие в жизни другого человека может быть лишь помехой. Он до сих пор не видел ни одного опровержения подобному мнению, однако… Всё так бы и оставалось, не случись на его веку Тины. Мерлин, он такой дурак — признался ей в чувствах и исчез. Он знал, что Серафина просто давила на его больные места, рассказывая ему, как тепло Голдштейн приняли авроры и как возле неё постоянно ошивается Малфой, который, на минуточку, спас его жизнь, но... Всё к лучшему, — с сомнением думал Грейвз. Девушки в её возрасте влюбчивы и непостоянны в своих душевных порывах. Так что, может, она найдет себе какого-нибудь молодого парня, который сможет уделять больше времени ей, чем работе. Он будет выслушивать её размышления о расследованиях, не понимая ни слова, а она будет мучиться от серой рутины, в которую превратится её личная жизнь, пытаясь загнать себя в рамки, для которых просто не создана. А с ним… Она бы никогда не была в безопасности, с ним её ждало постоянное напряжение и беспокойство, но также возможно и… счастье. Они слишком умны, чтобы ссориться, и слишком ценят свободу, чтобы быть друг другу обузой. Да, пожалуй, они могли бы быть счастливы, но, кажется, не в этой жизни. Умывальник жалобно заскрипел под тяжестью рук мужчины, и тот, взглянув в зеркало в последний раз и убедившись в том, что его лицо непроницаемо, поспешно вышел прочь из тесной кабины.

***

Рано утром он прибыл в маленький городок, из которого ему следовало теперь добраться до подножия Элберт, а там его ждал долгий подъем на высоту более трех тысяч метров. Персиваль был уверен, что в теперешнем его состоянии такой путь займет у него почти целый день. Конечно, в костюме-тройке по горам не походишь, поэтому волшебник, скрепя сердце, купил более-менее походную одежду: плотную рубашку бежевого цвета, теплые штаны и полупальто, подбитое овечьей шерстью. И, разумеется, пришлось сменить обувь. Пожалуй, стоило сфотографироваться на память, потому что никто и никогда не увидел бы мистера Грейвза в подобном виде. Он наложил бы обливиэйт на продавцов, если б мог. Во всем этом был один плюс: никому и в голову не придет, что он может выглядеть как турист не-маг, а значит, можно не опасаться слежки. Они с Пиквери приняли все возможные меры для того, чтобы его передвижение осталось незамеченным. У него сейчас не было палочки, поэтому для магов он все равно что не существовал. А от внимания не-магов он мог спрятаться любым известным способом. Однако Грейвза не покидало дурное предчувствие с тех пор, как он сел в поезд. Аврор ценил свою интуицию, которая не раз вытаскивала его из передряг, позволяя принимать необходимые решения в доли секунды, вот и сейчас он решил резко свернуть с дороги и углубиться в хвойный лес. Он расспросил местных жителей, и был уверен в том, что не потеряется. Персиваль уловил даже не звук — предчувствие, и вдруг резко нагнулся. Там, где секунду назад была его голова, из дерева торчал острый нож, глубоко вонзившийся в податливую древесину. Не долго думая, мужчина вырвал оружие и развернулся, готовый обороняться. На него надвигались двое. Персиваль почувствовал обреченное спокойствие, когда понял, что свое путешествие ему придется начать с драки. Это огорчало. Но, с другой стороны… Грейвз испытал некоторое облегчение, когда понял, что они не-маги. Может быть, заметили, как он выходит из поезда, и покусились на его дорогую одежду. Он сам виноват, что произвел такой фурор в маленьком городке — господа из Нью-Йорка жаловали туда нечасто, а слухи разлетались быстро. Нож, который он держал в руке, был охотничий, с дубленой рукояткой. Значит, просто оторваться от них не получится — он не знал местности, а крепкие местные ребята, от которых он медленно пятился, нагнали бы его в два счета. Без кровопролития было не обойтись, и Персиваля это не слишком радовало. Он ведь даже не на работе. Неужели его жизнь настолько пропиталась погонями и убийствами, что даже двое не-магов это как-то почуяли и привязались именно к нему? Мужчина вздохнул, сосредоточенно глядя на разошедшихся в обе стороны от него нападающих. Всё быстро закончилось: стоило одному броситься вперед, как Грейвз, увернувшись от ножа, ударил его под дых, одновременно с этим блокируя удар второго охотника. Тот получил рукояткой ножа в зубы, а затем мощный удар по шее. Персиваль вырубил обоих, нашел у одного из них веревку и связал неудачливых преступников. Крови почти не было; приемлемо. Он саркастически усмехнулся: дичь им попалась не по зубам. После этого маленького происшествия мужчина был постоянно настороже, но больше никого за весь путь к подножью горы не встретил. Отвлекшись от неприятных мыслей, он внезапно для самого себя обнаружил, что ему нравится лесной запах и что тишина, редкая гостья большого города, успокаивает его даже лучше, чем виски. Грейвз думал о том, что Тина была бы в восторге от подобной прогулки. Такая мелочь, как нападение не-магов, её бы точно не смутила. Он представлял её светящееся разрумянившееся лицо, большие блестящие глаза и восторженную улыбку, и спрашивал себя, с чего вдруг он стал таким сентиментальным. Спрашивать про то, когда это прекратится, он давно себя перестал. Ответ был очевиден.

***

Нет, пожалуй, природу он любил не так уж сильно, думал Персиваль, к вечеру забираясь на каменистую ветреную вершину, весь взмокший и уставший, готовый умереть от жажды, потому что силы на «агументи» кончились ещё часа четыре назад. Подъем оказался не таким уж крутым, гора не поражала воображение отвесными неприступными склонами, но мужчина проделал чудовищно долгий путь, пусть даже не обремененный поклажей. Не сказать, чтобы в Нью-Йорке он каждый день выдерживал такие испытания на прочность, хотя Грейвз за свою жизнь чего только не вытерпел. Пожалуй, его мучения начались, когда он первый раз встретился с Серафиной Пиквери. Проклиная сквозь зубы добрую подругу и осмотрительную женщину, он шел какое-то время по колено в снегу по открытому плато. Как будто к его приходу начали падать первые снежинки, хотя Персиваль точно помнил, что когда был у подножья, никакого намека на осадки не было. Да и вообще климат этой местности не предполагал здесь больших заморозков, хотя на высоте все было иначе. Амулеты предохраняли его от холода, и Персиваль чувствовал себя как в тонкой оболочке, которая вот-вот порвется от очередного порыва ветра. Вид, открывающийся ему на бескрайнюю гряду скалистых вершин, захватывал дух, но солнце уже садилось, а мужчина не горел желанием проверять, насколько добросовестно закляты амулеты. Вид вскоре потерялся за белой пеленой: всего лишь за пару минут вокруг волшебника выросла настоящая снежная стена, не дающая идти без риска полететь вниз. Умереть на вершине горы вот так, одному, было бы обидно. Едва он об этом подумал, как на горизонте замаячило черное пятно. Грейвз прищурился, силясь разглядеть, камень это или… Он не успел вовремя понять, что пятно явно живое и движется по направлению к нему. Вскоре стало ясно, что никакое это не пятно, а гигантских размеров волк с серебристой шерстью и ярко-желтыми глазами. Пожалуй, Персиваль был не готов сейчас к такой встрече. В холке зверь был мужчине где-то по плечи. Его мощные лапы мягко ступали по снегу, почти не проваливаясь, что было странно при габаритах животного. Уставший от приключений за сегодняшний день начальник департамента магического правопорядка достал трофейный нож, который легко мог бы заменить один из клыков зверя, и магический артефакт, предназначенный как раз для такого случая. Можно сказать, безнадежного. Волк оскалил пасть, глядя Грейвзу в глаза. Тот не шевелился, мрачно взирая в лицо своей смерти. Не было сомнений в том, что это не обычный зверь, столько разумной ярости светилось в его глазах. Серебристый исполин издал низкий утробный рык, но Персиваль не шелохнулся, все так же продолжая смотреть на него, как всю жизнь смотрел на допрашиваемых преступников. Тяжело и угрожающе, не оставляя даже намека на возможность сопротивления. Кровь в его жилах как будто смерзлась, и он чувствовал себя почему-то так спокойно, как будто всегда знал, что погибнет в схватке с волком в Скалистых горах. Они стояли друг напротив друга, как две статуи, а ветер всё усиливался. Мужчина напрягся, готовясь к тому, что зверь вот-вот прыгнет. Но тот вместо этого внезапно опустил морду, фыркнув, а потом снова посмотрел волшебнику в глаза. Посмотрел и развернулся, ступая мягкими лапами по белому покрывалу. — А ну, стой! — крикнул Грейвз, ошеломленный позорной капитуляцией хищника. Тот только фыркнул ещё раз, продолжая идти. Делать было нечего, и Персиваль пошел за ним, неловко проваливаясь в сугробы и понимая, что его грозный и неожиданный провожатый не притормозит ради него ни на секунду. Грейвз подумал, что если Серафина знала, что ему предстоит, то точно уволится. А если не знала, то потребует… что-нибудь. За моральный ущерб. Если, конечно, ему суждено вернуться в Нью-Йорк живым. Шерсть волка сливалась со снегом по мере того, как он удалялся. Персиваль сжал зубы, чтобы не умолять его подождать. Он брел вперед по еле заметным следам, глядя только под ноги, и поэтому врезался в остановившегося зверя. Тот оскалил клыки, как будто усмехаясь неуклюжести главного аврора. Тот только отмахнулся и попытался выяснить причину остановки. Они стояли на краю пропасти. Грейвз не был уверен, что они все ещё на горе Элберт; он уже ни в чем не был уверен. Желтые глаза зверя светились, когда он посмотрел на мужчину. А потом волк оттолкнулся мощными лапами от снежного уступа и кинулся вперед, вздымая воздушный вихрь, прямо в белую пустоту. Персиваль недоуменно воскликнул, дико озираясь по сторонам. Ситуация уже давно вышла из-под его контроля. Хотя, если подумать, ни о каком контроле не могло быть и речи с самого начала. Волшебник долго вглядывался вперед, пытаясь увидеть хоть намек на какую-то поверхность, но дело было гиблое: там совершенно точно был обрыв. Тогда он обернулся назад, но все следы уже замело, и он не знал, куда возвращаться сквозь этот буран. Что-то похожее на страх кольнуло сердце мужчины, и он снова посмотрел в пропасть. Если бы у него была магия, он мог бы хотя бы развеять снег. Но волк (откуда он вообще взялся?!) явно хотел, чтобы Грейвз доверчиво шагнул в неизвестность. Все внутри мага протестовало против этого. До него вдруг донесся слабый вой откуда-то из пустоты. Персиваль глубоко вздохнул, чувствуя, как немеют руки. Лучше бы волк разодрал ему глотку. Начальник департамента мысленно простился с Серафиной и с коллегами, а потом представил себе лицо Тины, её губы и её мягкую кожу под его руками. И прыгнул вперед.

***

Серафина Пиквери была в ярости. Она держалась как могла, но, кажется, весь Конгресс её уже опасался. То есть больше, чем обычно. Если не приглядываться, то этого можно было и не заметить: выслушивая очередного докладчика, она только лишь приподнимала бровь, и собеседник госпожи президента, как бы он ни был уверен в себе, старался закончить выступление поскорее. Её доверенные лица слишком хорошо знали эти беглые постукивания ногтей с идеальным маникюром, чтобы ненавязчиво попытаться узнать, в чем же дело. Не стоило и пытаться. Хотя многие могли предположить, что знают, о чем думает мадам Пиквери. Место по её правую руку пустовало уже целый месяц, и ровным счетом никто не знал, куда делся Персиваль Грейвз. Вернее, Серафина объявила о том, что мистер Грейвз поправляется у себя дома с расчетом на то, что никто из коллег даже и не знал, где живет начальник аврората. Это было в порядке вещей — информация о высоких должностных лицах была строго засекречена. Все знали, что по медицинским показаниям состояние героя американского магического мира было очень тяжелым, но никто не знал, насколько. Поэтому месяц на поправку здоровья был вполне допустимым сроком. Однако убедить в этом авроров отдела Грейвза было крайне затруднительно, так как Персиваль выпестовал своих подчиненных отлично, и ложь они почуяли сразу же. Серафина даже немного побаивалась, что Голдштейн может начать копать и выяснит, что её обожаемого начальника нет не только у него дома, но даже в стране. Когда она видела девушку, та была мрачной и бледной, и Пиквери чувствовала себя ответственной ещё и за это. Она не собиралась ни перед кем отчитываться и беспокоилась она не о слухах. Куда страшнее было то, что начальник департамента магического правопорядка действительно пропал из США, и вестей от него не было. Женщина отправляла его на встречу с представителем одного из тибетских монахов, известного своими целительскими способностями. Она была абсолютно уверена в надежности этого учителя, так как была лично с ним знакома. Выбор места посол объяснил тем, что мистер Грейвз должен быть в отдалении от привычной жизни, а также это нужно было для того, чтобы испытать его. Серафина, конечно, не стала говорить об этом главному аврору, справедливо полагая, что это может задеть его самолюбие, и тогда волшебник ни за что не отправится в такую даль ради какого-то посла с его гуру. Пиквери знала, что он думает о различного рода учениях, и была с ним солидарна. Буддизм и вовсе противоречил принципам, которых она как президент твердо придерживалась, ведь тибетские монахи не делали различия между магами и не-магами, готовые обучать всех, кто, по их мнению, был способен учиться. Как ни обидно, их методики действительно творили чудеса, но мадам президента не покидало гложущее чувство вины. Для Грейвза это будет сущей пыткой, она знала, а теперь ещё и это. Посол отправил ей послание, сплошь состоявшее из туманных намеков и метафор, где говорилось что-то несвязное о пути воина, покаянии и, Мерлин помилуй, воскрешении духа. Ничего конкретного о том, жив ли Грейвз, встретил ли его посол, и что он намерен делать дальше, там не было. Тибетский гуру также в своих сообщениях был краток и писал лишь, что ей не о чем беспокоиться. Серафина в отчаянии кусала ногти, не понимая, высылать ли отряд авроров на Элберт, или дожидаться назначенного дня, в который Персиваль должен был вернуться. А если он не вернется? Как она могла это допустить?! Больше, чем предположение о гибели Грейвза, её возмущала мысль о том, что он вполне себе жив, но ни написал при этом ей ни строчки. У него, конечно, могли быть на это причины, но это было слишком бессердечно даже для него. Поэтому Серафина Пиквери была в ярости, и работники Конгресса ходили на цыпочках возле её кабинета. Ведь мистер Грейвз на этот раз не смог бы предотвратить разрушение МАКУСА.

***

В день, когда начальник департамента должен был вернуться, Пиквери отложила все совещания и велела Энн, своей секретарше, не отвлекать её от «важных дел». Дел у неё было полно, это правда, но Серафина не могла прочесть ни строчки из аккуратной стопки документов на её столе. Она то и дело замирала, прислушиваясь к редким шагам из приемной, потом вставала с рабочего кресла и недовольно поправляла свой шикарный тюрбан. Затем она обходила свой кабинет, как пантера клетку, смотрела в окно и с нарастающим ужасом понимала, что она впервые за свою карьеру подошла вплотную к той грани, за которой скрывается обычный нервный срыв. Неизвестность о судьбе Грейвза, которого она самолично отправила к тибетскому монаху, которого уже успела трижды проклясть, давила ей на сердце тяжким грузом. Обычная хладнокровность изменила госпоже президенту, и ком из вины, гнева и страха дополнился недовольством своей некомпетентностью. И когда она уже думала, кого послать в Колорадо и как объяснить цель вылазки, в её дверь осторожно постучали. Серафина резко развернулась к двери, расширив ноздри, и почувствовала озноб в руках. Это была не Энн. — Войдите, — хрипло велела она, снова поднимаясь из кресла. — Госпожа президент, — вежливо и тихо поздоровался вошедший… человек. Пиквери во все глаза уставилась на остриженного монаха в красной рясе, который в одной руке держал четки, а другой закрывал дверь. Лицом он был похож на Грейвза, да и широкоплечая фигура, пусть даже в этом… облачении, легко угадывалась, но всё же… Персиваль был невозмутим и скромно стоял перед ней, глядя своими черными глазами ей в душу. Губы мадам Пиквери задрожали. — Перси, — прошептала она, падая в кресло. — О, Перси, что они с тобой сделали? — Я вижу, вы не в себе, — мягко заметил Грейвз-не-Грейвз и взмахнул рукой, заставляя стакан с водой появиться на её столе. Серафина молча смотрела на стакан, а потом на Персиваля, снова на стакан, и снова на него. — Меня вылечили, — кивнул он. — Полностью восстановили циркуляцию магии в моем теле. Как ты и говорила, — мужчина говорил с полной серьезностью в голосе, — я стал ещё лучше. Пиквери не знала, плакать ей или смеяться. Пожалуй, нервный срыв был и не такой уж плохой идеей. — Расскажи, почему… Почему ты не писал? И тебя подстригли? Я не понимаю, — уронила голову на стол женщина. — Я объясню, — улыбнулся волшебник. «Мерлин, он никогда раньше так не улыбался», — подумала Серафина, и тревога внутри неё стала ещё сильней. Она-то думала, что самое страшное, что может случиться с Персивалем, это его смерть. Тем временем Грейвз рассказывал: — На вершине, куда я поднялся, я встретил своего провожатого. То был огромный серебристый волк, примерно вот такой, — он показал ладонью уровень своих плеч. Пиквери содрогнулась. — Затем мы прогулялись до обрыва, повсюду был снег. Зверь прыгнул прямо в пропасть, и мне не оставалось ничего, кроме как последовать за ним. Лицо Серафины с каждым его словом бледнело всё больше. — Я думал, я умру, — доброжелательно заметил Персиваль, перебирая четки. — Но оказалось, в этом месте был портал, который переместил нас прямиком в Тибет. Волк привел меня в один из храмов Лхасы. Конечно, сначала я был очень огорчен, что ты выбрала для меня буддизм в качестве лечения, — тут Пиквери на мгновение показалось, что в глубине его глаз что-то сверкнуло, — но я не жалею ни об одной минуте, что провел там. Гуру был очень рад моему прибытию, несмотря на весь мой скепсис, и лично занимался со мной. Каждый день, — добавил Грейвз, мечтательно подняв глаза к потолку. — Однако у тебя тут очень мрачно, Серафина, — заметил он, оглядываясь, словно был в этом кабинете впервые. — Знаешь, после гор мне чрезвычайно трудно адаптироваться к людным улицам и избытку отрицательных эмоций… Это было уже чересчур для женщины, которая вскочила на ноги. — Грейвз! — воскликнула она. — Но ведь это не может быть правдой, ты не мог так сильно измениться! Мужчина молча и вопросительно смотрел на лихорадочно сжимающую палочку подругу. — Скажи, они тебя прокляли? — с надеждой в голосе спросила вдруг она. — Они излечили мою душу… — начал было Грейвз, но Серафина гневно прервала его. — Они испортили тебя, испортили! — в исступлении закричала она. — Верни мне Грейвза! Верни мне ту хладнокровную сволочь, язвительного деспота! — она чуть не плакала. — Пожалуйста… Я так виновата, — президент пальцами сжала переносицу, чувствуя горячую влагу на щеках. И не увидела, как тонкие губы мужчины сложились в знакомую ухмылку. Он подошел ближе и успокаивающе положил руку на её плечо. — Ну, ну, — проговорил он. — Неужели ты чувствуешь себя виноватой передо мной? — Безмерно, — просипела Серафина. — Я запомню твои слова, — вкрадчиво прошептал ей на ухо Грейвз. Она резко отстранилась от аврора, глядя на него широко распахнутыми глазами. Начальник департамента кинул четки ей на стол. — Сувенир, — усмехнулся он. — На память. — Ах ты! — от негодования Пиквери совсем потеряла голос. — Ты! — Да, госпожа президент? — маг нахально улыбался. — Ты в рясе! — Это Уттара санга**, — едко возразил Грейвз и вдруг гневно затряс красной тканью перед её носом. — А ты думаешь, я пошутил, когда сказал, что был монахом все это время? Ты посмотри на это, посмотри! — махнул он на свою бритую голову. — Но это ладно, это мелочи, — вся его сдержанность с треском разбилась. — Но ты даже не представляешь, что мне пришлось пережить во время этого лечения. Да я в аврорате ни разу не сталкивался с подобным! Я даже не буду говорить про тренировки, медитации и игры со смертью, всё это того стоило. Но ты понимаешь, что я колдовал на глазах у не-магов?! Ты понимаешь, что у не-магов, оказывается, есть скрытые способности? Ты понимаешь, в конце концов, что тибетские маги могут перевернуть все устои мира, если вдруг захотят? И угадай, угадай, кого принимали у себя монахи в одно прекрасное утро? Серафина похолодела от предчувствия. — Вижу, ты догадалась, — Грейвз вальяжно устроился в гостевом кресле, скидывая с себя свой монашеский балахон и оставаясь в таком приятном и привычном для него костюме. Первое, что он сделал, вернувшись домой, — это переоделся. — Да, в гости к твоему тибетскому другу приходил Грин-де-Вальд. Собственной персоной. Пиквери потрясенно смотрела на своего помощника. Её мозг обрабатывал информацию с невиданной скоростью, вот уже несколько теорий выстроились в ряд, и все нужно было проверить. Она действительно допустила ужасную ошибку, понадеявшись, что до Грейвза никто не доберется. Его ведь не было целый месяц. Кто знает, что случилось за это время. — Так ты… — медленно произнесла она. — Виделся с Грин-де-Вальдом? Общался с ним? Персиваль внимательно на неё посмотрел. — Мой гуру, — он слегка скривился, но было слышно уважение в его голосе, — не увидел причины не принять его и не выслушать. Мне на время дали другой облик. Впрочем, думаю, Грин-де-Вальд явился туда не только по мою душу, а, так сказать, заодно. — Так вы разговаривали? — Серафине нужно было знать ответ. Она напряглась, сжав руками подлокотники кресла. Грейвз всё прекрасно видел. — Для меня составило трудов не прикончить его прямо на месте, — склонил он голову. — Такой соблазн. Но я тогда ещё ничего не мог. — Чего он хотел? — резко спросила женщина. Она снова была неприступной главой МАКУСА, как будто это не она пять минут назад была готова взорваться от тревоги за Персиваля. — Он хотел найти сторонников, полагаю, — мужчина постучал пальцами по колену. — Ему с легкостью удается подобрать слова для каждого человека. Монахам он говорит о высшей справедливости, убийцам — об отмщении, больным — о равенстве. Но не беспокойся, — он посмотрел на госпожу президента с иронией, — твой друг очень мудр, поэтому он запретил Грин-де-Вальду приходить в монастырь, когда в намерениях того не оставалось сомнения. — И что тогда?.. — она затаила дыхание. — Тогда он попросил о разговоре с «гостем, таким же, как и он». — Он знал? — Очевидно, знал, — сощурился Грейвз. — Мы беседовали с ним около часа. Я предоставлю тебе воспоминания, разумеется. Серафина была бледна и цепко всматривалась в лицо начальника департамента. Оно было, как обычно, спокойным и непроницаемым, но сидящий перед ней мужчина отличался от того, кого она отправила на гору Элберт месяц назад. Он был… более умиротворенным. Что-то в нем изменилось, и она не могла понять, как к этому отнестись. Опасение зародилось в сознании волшебницы. — Я знаю, о чем ты думаешь, — внезапно сказал Персиваль, поджав губы. — Но Геллерт Грин-де-Вальд не склонил меня на свою сторону. Он чрезвычайно харизматичен… Но ведь и я не промах. — В этом-то и дело, — сухо сказала Пиквери. — Ты обладаешь таким авторитетом, что многие пойдут за тобой, даже пусть ты всего лишь лицо при исполнении обязанностей. Грин-де-Вальд уже это, наверняка, выяснил. И как мне теперь тебе полностью доверять? Ты ведь дал ему уйти. — Ты несправедлива, — спокойно ответил волшебник. — Я знал, что ты так и подумаешь. Но ты же понимаешь. Я не мог воспрепятствовать его действиям, потому что я там был никем. Абсолютно. И он знал это, поэтому воспользовался случаем. Теперь у него, кажется, ко мне личные счеты. Они долго смотрели друг другу в глаза. Пиквери первая моргнула. Ей никогда не удавалось до конца выдержать взгляд главы аврората, который, если хотел, мог придавить оппонента к земле, не прибегая к магии. И вот за это бритое чудовище она волновалась. Лучше бы побеспокоилась о монахах — кто знает, какому террору он их подверг. — Воспоминания, — она вынула из шкафчика стола изящный стеклянный флакон и протянула его Грейвзу. — Я хочу знать все, что с тобой произошло, все о Грин-де-Вальде, все о твоих тренировках. Персиваль потянулся к креплению на поясе, и тут мадам президент обратила внимание на его новую палочку. Она была необычного для местных волшебных изделий светло-серого оттенка. Рукоятка была украшена изящной гравировкой из тибетских рун. Мужчина поднял брови, и Серафина спохватилась, что без всякого стеснения таращится на чужой магический проводник. — Тебе её сделали монахи? — она скрыла неловкость за вопросом. — Нет, — ответил он, чуть ухмыльнувшись. — Монахи не пользуются палочками, они практикуют исключительно невербальную стихийную магию. Но по моей просьбе они отвели меня к одному мастеру местной провинции. Знаешь, я почти ни слова не понял из того, что он мне сказал. Волшебник умолчал о том, что мастер был чрезвычайно взволнован его приходом, как будто давно этого ждал. И палочку с волосом огромного серебристого волка, таинственного защитника этих мест, он буквально всунул в руки Грейвза, который почувствовал при этом что-то невероятное. Испытал «намек на просветление», как снисходительно пояснил ему его гуру чуть позже. Мудрый монах не строил иллюзий по поводу цели пребывания у них мага из Нью-Йорка, поэтому весело прощал ему и его нрав, и недовольство местными обычаями, однако гоняя при этом новоиспеченного монаха на тренировках в десять раз жестче, чем любого из своих учеников. Персиваля это более чем устраивало, и он с легкой душой пропускал утренние и вечерние молитвы. Правда, однажды, в самом конце, он все-таки пришел в молитвенный зал храма вместе со всеми. Он тихо сидел в стороне, слушая незнакомый язык, погружаясь всё больше в приятное безмолвие, и в тот момент что-то неизведанное, огромное и светлое мягко сдавило его голову, разливаясь по телу. Он сидел, ослепленный и оглушенный, как будто это был вовсе и не он. Впоследствии Грейвз не раз вспоминал это странное и ни на что непохожее переживание, с сомнением разглядывая факт его наличия с разных углов, но прагматичный его ум так и не смог прийти к согласию с чувственной стороной вопроса. Начальник департамента указал палочкой себе на висок и потянул нить светящихся воспоминаний, перемещая её в протянутый флакон. Мадам Пиквери была не сказать чтобы довольна, но, по крайней мере, удовлетворена. Персиваль поднялся с места. — Я могу приступить к работе? — спросил он без намека на волнение, хотя, очевидно, ему не терпелось уйти в свой отдел и проверить, всё ли в порядке. Все ли в порядке. — Нет, постой, — Серафина поднялась с места. — Ещё вопрос: ты намеренно не писал мне? И запретил сообщать о себе другим монахам? Грейвз поднял брови, как будто страшно удивившись такому предположению. — Что вы, госпожа президент. Разве я мог заставлять вас волноваться намеренно? — Ты просто невыносим, — устало вздохнула женщина, прислоняя ладонь к лицу. — Я клянусь, ты не получишь отпуска в ближайшие сто лет. — Между прочим, монахи посвятили меня в секрет долголетия, так что мне твои слова, можно сказать, как бальзам на душу, — очень серьезно ответил волшебник, совсем не скрывая веселья победителя в своих темных глазах. Он привычно потянулся к волосам, чтобы поправить прическу, но в который раз наткнулся на короткий ершик волос. — Серафина, — вдруг умоляюще посмотрел он на подругу. — Я не могу в таком виде выйти к аврорам. Пожалуйста… Та скрестила руки на груди, прищурившись. — Вы, мистер Грейвз, не заслужили, чтобы просить меня о чем-то, даже стоя на коленях. Персиваль очень тяжело вздохнул, глянув на неё с таким выражением, с каким обычно отправлялись на казнь преступники. — О, ну только не надо так на меня смотреть! — сердито воскликнула госпожа президент. — Я уж было подумала, что твоя спесивость укоротилась вместе с твоими волосами, но даже монашество не избавило тебя от твоего нестерпимого характера! — Ты рада, признайся, — ухмыльнулся мужчина. — Очень, — нехотя призналась она и достала палочку. — Иди сюда, национальное достояние. Грейвз покорно подошел и встал, — Мерлин всемогущий! — прямо на колени, подставляясь под палочку Серафины. Она молча оценила этот жест безграничного доверия с его стороны и принялась выводить заклинание роста волос, борясь с желанием создать что-нибудь неописуемо ужасное на голове главного аврора. Однако она сдержалась и воспроизвела точь-в-точь ту прическу, которая была у него в последнюю их встречу. — Готово, — сказала она и взмахом руки призвала зеркало. — Любуйся. Мужчина встал и со вздохом облегчения посмотрел на смоляные пряди, лежавшие волосок к волоску. — Если бы я не стала президентом МАКУСА, то сделала бы карьеру стилиста-парикмахера, — мрачно заключила Пиквери. — И гораздо быстрее заслужила бы любовь и признательность американцев, — изрек Персиваль и тут же мысленно дал себе подзатыльник. Секунду-другую эта фраза висела в воздухе, как будто бы решая, а не лучше ли ей вернуться обратно, так как воздух в кабинете ощутимо нагрелся. Серафина закипела от такой наглости. — Прости, — пожал плечами Персиваль, поправляя пиджак и поспешно отходя к двери, — я пошутил. — Будда простит! — в ярости прошипела Пиквери, до звона в висках желая чем-нибудь запустить в зарвавшегося авроришку. Её дикий взгляд зашарил по столу в поисках подходящего предмета. Грейвз быстро выскользнул за дверь. В ту же секунду с той стороны об неё звонко ударились сувенирные четки. Мужчина, переводя дух, с удовольствием прислушивался к крикам беснующейся волшебницы, и сквозь чары с трудом разобрал что-то вроде «сделала человеком», «дрянной мальчишка» и «неблагодарный иждивенец». Если бы он сейчас открыл дверь, то на него бы, по меньшей мере, дыхнули бы огнем. Волшебник случайно наткнулся на совершенно испуганный взгляд секретарши, которая смотрела на него, как на второе пришествие. — Добрый день, — вежливо поздоровался Персиваль и с невозмутимым видом вышел из приемной. Ему срочно нужно было найти Тину. * Гора Элберт — самая высокая точка Скалистых гор. 4399 метров над уровнем моря. ** Уттара санга — внешняя одежда тибетских монахов, полотно определенных размеров.