Люблю твой менталитет

Как же, помню. Тогда стояла удушающая жара. До крови стучал кулаками в дверь. Что-что, а сходить с ума из-за чувств я умею - никто не сможет обвинить Рики Ф в чёрствости. Но белая поверхность оставалась неприступной, как бы я не сбивал об неё кожу рук, которая накалялась от моих ударов. - Гена, так будет лучше, - шептал умоляюще Алфавит. - Успокойся, прошу тебя, успокойся… По ту сторону двери стоять было не легче. Никита пытался сохранять спокойствие, но слышно было по голосу - нервы сдавали, звенели в каждом сказанном слове. Я говорил иначе, я не скрывал своего состояния - просто не мог, хотя и пытался что-то врать, пытался убедить друга хотя бы отдать мне телефон. Утверждал, что в полном порядке и могу себя контролировать. Утверждал, что один звонок или сообщение ничего не изменят, но Никита меня не слушал. В буквальном смысле: он отходил от двери, когда становилось совсем невыносимо. Тогда мне это казалось проявлением трусости, даже подлостью, тогда мне было не объяснить, что друг был чертовски прав в каждом своём действии. Он понимал интуитивно, шёл наощупь, делал ставки на остатки моего разума и, в конечном счёте, всё-таки выиграл. Тогда-то у него не было даже опыта в обработке моих изрезанных конечностей. Но научился, и теперь никто ничего не замечает, даже если я батлюсь в майке и размахиваю руками, читая раунды. Никите нет равных в зализывании моих ран. Они становятся бледными шрамами, и пусть это - хоть какие-то следы, но они уже не болят. Возможно, спустя время и душевные раны превратятся в шрамы, не знаю. Тогда-то я точно был уверен, что нет. Я уже понимал, что хорошего окончания в моей истории с Костей не видать, но всё же не хотел в это верить. Продолжал упорно осаждать кулаками закрытую дверь. Потом, обессилев, сползал по ней и иступлено стучал костяшками по лбу, чтобы ощутить хоть что-то, вытеснить пустоту внутри, заглушить отчаяние. Издавал нечленораздельные звуки. Делал глоток за глотком из бутылки виски, если хоть немного успокаивался. По-нормальному сходил с ума. Наконец поднимался, и всё начиналось заново. - Клянусь, это - последний раз. Позволь мне последний раз поговорить с ним, и, если он не согласится приехать, я… Я больше не буду, - конечно, он не согласится приехать, чёрт возьми. - Не так уж и сильно это меня унижает. Я всего лишь хочу его видеть, не могу выкинуть из головы, я всего лишь влюблён, - конечно, это всё катастрофически меня унижало, буквально каждое слово. И нет, никакая это была не влюблённость - скорее, некая форма безумия, даже не потому, что я потерял голову от Кости. Скорее, от первого секса с парнем, от осознания того, что я-то, оказывается, тот ещё пидорас. Потерял голову от того, что потерял анальную девственность, если интересует критический реализм. Так я, новоявленный гей, сидел в четырёх стенах абсолютно один несколько дней, постоянно на эти стены нападая с кулаками, как Дон Кихот на ветряные мельницы. Алфавит сидел несколько дней у двери, подсовывая мне еду и сигареты - нетрудно догадаться, что к первому я даже не прикасался. Но разговаривать со мной, сидеть рядом друг отказывался - тяжело слишком было встречаться глазами, слишком уж умоляющим был этот взгляд с тёмными кругами. А потом мы потрахались. Даже не помню, как это началось - наверное, сам схватил его за руку, попросил остаться со мной, а он просто из любопытства решил вставить в меня свой член. Интересно было, что я буду делать после этого. Алфавит решил попробовать шоковую терапию, и она имела эффект. После нашего секса я, помнится, съел целую пиццу, не ощущая ничего, кроме голода. И смешного удивления, чего-то по типу «А у Алфи-то член больше». Именно так и был разрушен образ идеального Хип-Хопа Одинокой Старухи в моей голове. Мы потрахались ещё, и исчезло ощущение трагедии, ничего вроде «Подождите, я же у мамы не гей» теперь я не ощущал, свыкся с мыслью, что ладно. Ладно, пусть будут мужчины и их члены. Душа была захвачена новым занятием: надумать какие-то чувства между мной и Никитой, чтобы как-то оправдать происходящее. И удалось. Правда, осознание того, что чувства надуманные, тоже не заставило себя ждать, но тогда, в то тяжёлое время, они меня спасли. Я ухватился за лучшего друга, как за слабую путеводную нить, и слепо ей доверился, крепко сжал в руках и двинулся дальше, сквозь тьму. Ненадолго она вытащила меня из той бездны - правда, теперь, через несколько месяцев, завела в ещё большую. Как-то, засыпая с Никитой в одной кровати, я невольно потянулся к телефону и наконец набрал то самое сообщение, которое хотел набрать всё это время. Текст сочинил ещё давно, выверил до малейшего пунктуационного знака, и набрал его быстро, потому что много раз представлял в голове, как это сделаю. Напротив сообщения высветился красный восклицательный знак. Не отправлялось что-то. ⁃ Не хотел говорить, Ген, но, похоже, он занёс твой номер в чёрный список, - пробормотал Алфи в полусне, разбуженный светом от экрана айфона. Я подумал, что он врёт, потому что слишком больно было поверить, что это - правда. Хотя, конечно, так и было, пусть такое безразличие и казалось невероятным. Так можно ли винить Никиту в том, как вёл он себя потом, не пуская меня на концерт, сходя с ума от ревности и пытаясь затащить в постель, если друг прошёл через всё то дерьмо? - Никит, скажи мне, что Слава не занёс мой номер в чёрный список, - бубню в его свитер, не открывая глаз. Друг молча гладит меня по мокрой голове, но теперь - чисто платонически. Всё напряжение между нами наконец исчезло, когда Никита понял, что я безумно влюблён, и не в него. Думаю, это навсегда. Думаю, это к лучшему. - Я не хотел, чтобы всё так получилось, - мне наконец удаётся сказать что-то здравое, осмысленное, хотя и говорю я это только потому, что не хочу слышать Никитин ответ. И говорю голосом, дрожащим от сдерживаемых эмоций. - Я тоже, - честно признаётся Алфавит. Сейчас он мирится с действительностью и переживает собственную трагедию, не меньшую, чем моя. Пусть ему и можно обнять меня, держать в руках, видеть, но что это меняет, если в мире, кажется, не существует взаимной любви? - Подумай: может, подсознательно тебе и не хотелось этих отношений, а? Ты просто их боишься. И Славу боишься. И чувств к нему. Не знаю, что там насчёт подсознания, а вот сознательно я каждой клеткой своего тела хочу этих отношений. Страх действительно был, но он достиг своего пика примерно где-то на члене Алфи и исчез совсем вместе со Славой за снежной бурей. Никита теперь курит и обрабатывает мои кривые порезы одновременно, а мне хочется, чтобы в какой-то момент он перепутал ватку и сигарету и сделал круглый ожог прямо на коже, оставив чёрное пятно пепла. ⁃ Не может же так всё кончиться, - я резко отнимаю руку у Никиты и сажусь в кровати, подперев лоб пальцами. - Не может, слышишь? Слава - не Костя. Слава в меня впидорасился. Даже слово специальное изобрёл - «впидорасился». Я же был у него первым. Я же готов был разбить ему сердце. Почему, почему тогда всё так изменилось? Это я вернулся к фазе отрицания. Алфавит только устало затягивается, потому что слышал этот текст уже раз двадцать. Я даже не утруждаюсь слова местами переставлять. Он суёт мне в рот сигарету, чтобы я хоть ненадолго заткнулся, и продолжает обрабатывать мою руку, которую ужасно щиплет. Боль раздражает меня, потому что я не ел несколько дней и из-за этого всё ощущается намного острее: сигаретный дым, уже привычный, горько дерёт горло; сбивчивое дыхание, как будто на грудь давят ладонью; и, конечно, неприятное покалывание в правой руке. Нет, нет, я вовсе не пытался убить себя, не подумайте ничего такого. Просто маленькие шрамы на коже напоминают мне, что я всё ещё жив, способен ощущать физическую боль и не совсем потерял связь с внешним миром. Если твоё тело не напоминает тебе постоянно о себе болью, и ещё тебя бросил Слава Карелин, довольно тяжело помнить о том, что существуешь. Довольно тяжело осознавать, что ты - всё ещё человек, а не просто огромный сгусток неприятных эмоций. - Слушай, тебе сейчас надо понять одно: пока ты тут лежишь, дрочишь и плачешь, мир не остановился. Не остановился, когда он ушёл и не остановился бы, даже если бы он умер. Иначе говоря, кушать надо. Я принёс тебе пиццу, ты любишь пиццу. Не надо со мной говорить, как с сумасшедшим в палате. Так я думаю, но вслух ничего не говорю, потому что боюсь, что Алфи рассмеётся и скажет, что нет, я сумасшедший, потому что веду себя, как сумасшедший. Когда открываю рот, удаётся только сказать иссушенными губами: - Нет, я не люблю пиццу. Никита удивлённо на меня смотрит. Я ел пиццу всегда, ещё в школе (если честно, она была единственным, что было съедобно в столовой), после записей в студии мы традиционно заказывали с Алфи большую пепперони и воевали за последний кусок. Так что да, сейчас я веду себя, как сумасшедший. Но Никита только вздыхает и тушит сигарету об грязное стекло пепельницы. Они натыканы по всей квартире и спотыкаться об них уже надоело, но не оставлять же крошки пепла на полу. - Ладно, я принесу тебе что-нибудь, что ты всё ещё любишь. - Славу принесёшь? - мгновенно отзываюсь я, и у друга делается такое лицо, будто я его душу голыми руками. - Постараюсь, - он бережно кладёт мою ловко забинтованную руку на холодную простыню и поднимается на ноги. Смотрит на меня, а в глазах застыла мольба: «Не чуди тут без меня». Без понятия, куда он собрался. Немного обидно, что он меня оставляет, и пустота квартиры наполняет всё моё существо. Как будто все сквозняки проходят через меня. Обида какая-то детская, что-то вроде «Неужели он думает, что моя печаль не так сильна, как раньше, раз решился оставить одного?». Но это быстро проходит, когда понимаю, что я заперт и лишён мобильного телефона, ноутбука и… Он даже не поленился выключить из розетки мой домашний и забрать его. Я всё ещё под домашним арестом, и от этого как-то спокойнее.