Люблю твой менталитет

Никита снова появляется только через два с половиной дня. Славу он мне, конечно же, не привозит. Зато привозит китайскую лапшу в бумажных коробочках, целых три порции, себе и мне, на случай, если я выкину одну. Поэтому я выкидываю сразу обе, и в окно, чтоб наверняка, пока друг, поглощая свою, рассказывает мне, что произошло за эти пару дней. С первых же его слов моё лицо вытягивается от удивления и не принимало нормальной формы до конца речи. Передаю её дословно, разве что без чавканья. - Ген, твой покорный слуга честно пытался. И дело даже не в том, что Слава не захотел возвращаться в Москву, хотя это, конечно, так… Но дело не в этом. Он не смог бы, даже если бы захотел, понимаешь… Короче, я даже адрес его нашёл. Встречен был хорошо, как на цыганской свадьбе прямо. И, как на цыганской свадьбе, только через пять минут меня спросили, кто я, собственно такой. Этот придурок был настолько пьян, что даже не узнал меня сначала, а когда узнал, порывался заколоть кухонным ножом, едва сам себя не проткнул. Когда я отобрал у него колюще-режущее орудие моего убийства, Слава придумал другое: убить меня своей палёной водкой. Иначе говоря, сказал, что и слушать меня не будет, пока с ним не выпью. После мирного соглашения наладился контакт: мы оба сошлись на почве того, что считаем тебя полным идиотом и уверены, что, как бы ты не был обижен, со мной тебе спать не следовало. Поговорили и решили, что не надо ему к тебе ехать, потому что ты его не достоин и вообще дурак. Не перебивай! Ну что ты бухтишь, не понимаешь что ли, это был хитрый дипломатический ход во имя завоевания доверия Карелина?.. Ладно, ладно, никакой это был не ход, ты прав. Говорю же, палёная эта водка была… Тихо ты, это ж ещё не всё. Точно не хочешь лапши? Ну как хочешь. Когда немного протрезвел, я стал снова его уговаривать. Типа: «Генка, без сомнения, дурак, нет ему прощения, но как он переживает!». Рассказал ему всё, про твои пьяные слёзы и порезанные вены. В ответ на это Слава, закатав рукав свитера, продемонстрировал собственные руки. И скажу тебе честно, чтобы без подробностей - по сравнению с этим твои ещё неплохо сохранились. Ничего не получалось. Выходило так: вы оба страдаете, но это ничего не значит, потому что с тобой строить отношения невозможно. Ты трус, и это не лечится. Сам Слава сказал мне так: «Лучше мы больше никогда не увидимся, чем потом, через месяц, он наиграется со мной в отношения и бросит с формулировкой «Извини, я ещё не нагулялся». И знаешь, мне нечего было ему предъявить. Конечно, я расписал ему в красках картину твоего раскаяния! Но даже сказать, что никогда тебя таким не видел, я не мог. Коротко обрисовал ему ту историю сам-знаешь-с-кем. Ну что ты сразу драться? Сам понимаешь, всеми способами пытался заставить твоего Славу приехать к тебе, даже на жалость давил. Он признал, что Костя поступил с тобой, как мудак, но это не значит, что теперь ты можешь вести себя, как мудак, с ним. Я опять не нашёлся, что сказать. Так мы и сидели. Слава курил, пытался выглядеть бодро, но всё же глаза у него были грустные-грустные, я даже видел в них то борьбу с самим собой, то пелену слёз. Но ничего. Глухо. Даже не плакал при мне, только моргал, чтобы прогнать выступившие. Двигался как-то нервно, нетрезво, неуверенно. Я уже не чувствовал себя героем дешёвой драмы, который подружился со своим соперником, я чувствовал себя участником какого-то глубокого дерьма. Уж очень он на тебя был похож. Даже не потрудился спрятать свои раны на руках, и я не мог перестать пялиться на них. Тогда ещё подумал, что придётся ему, бедному, теперь всегда в куртках и свитшотах ходить, чтобы никому не выдать случайно того, что ты был в его жизни. Мне очень хотелось прекратить всё это, просто увезти его с собой насильно, только чтобы это кончилось. Но в словах Славы был резон. Не знаю только, сможешь ли ты его понять. Ты умный парень, но пересилит ли твоя рациональность теперь? Карелин ведь прав. Сейчас-то тебе плохо, потому что он навсегда для тебя потерян, а если вдруг сорвётся, приедет, простит? Что станет с твоими чувствами тогда, а, Ген? А я тебе скажу. Выдохнешься через месяц-два, устанешь от отношений, и действительно бросишь. Не сразу, нет, возможно, будешь мучать и себя, и его, доведёшь парня до того, что он всё поймёт сам и сможет следить за траекторией движения вашей так называемой любви к неминуемому разрушению. Тебя снова начнёт бесить в нём всё. И вы, конечно же, расстанетесь, наверное, тихо, без ссор и скандалов. А мальчик-то выдержит, думаешь? Я видел его. Я не уверен. Страшно от того, что Слава всё это понимает и пережил уже в собственной голове каждый момент этих отношений - наверное, вплоть до того, как он убьёт себя. Какие же вы оба всё-таки нежные, вот этого только я понять не могу. Чуть что - сразу или вены режете, или с балкона кидаетесь, или ещё что придумываете. Что не топитесь-то, а? А, ну да, зима же за окном. А то я бы сказал на ваших могилах - вас, идиотов, могут даже рядом похоронить, я договорюсь - «Здесь утопилася Эрастова невеста. Топитесь, юноши, в пруду довольно места!». Тоже мне, Ромео и… Ромео. Только тогда он заканчивает есть лапшу, но даже не выкидывает коробку, потому что вся квартира превратилась в огромную свалку. А я испытываю целый катарсис чувств. С одной стороны, что-то внутри меня поёт, но фальшиво: «он всё-таки не забыл меня, ему там так же плохо, как и мне, он всё ещё меня…». С другой стороны, что с того, если он так много из-за этого пьёт, что даже не может приехать? А если бы не пил, всё равно бы не приехал, потому что… Не хочет. Нет, не так: потому что не верит в меня. Не могу его в этом винить, слишком много ошибок я сделал, попутно доказав Славе, что я действительно самый большой трус. Одна из этих ошибок сейчас даже сидит напротив меня молча, в ожидании моих слёз, яростных криков и всего-чего-угодно, чем так знаменит Гена Фарафонов. Но мне удаётся говорить спокойно. - Значит, надо поехать к нему, - Никита уже готов перебить меня, но я ему не позволяю. Нет, я всё с большим энтузиазмом, с горящими глазами, говорю: - И как можно скорее. Нет, ты не понимаешь, раньше не было смысла, но теперь-то, теперь я знаю! Он ждёт, что я докажу… Докажу… Что я буду доказывать, правда, я ещё не придумал. Возможно, поэтому Алфи всё ещё смотрит на меня грустно, качая головой и сложив руки на столе. - Ничего ты не понял, Фарафонов. Меня как будто бьют по голове чем-то увесистым, потому что я с минуту сижу, как оглушённый, и пытаюсь поймать за хвост хоть одну из мыслей в голове. Но они попрятались, и там так пусто, что, если бы кто-то крикнул мне прямо в ухо, было бы слышно эхо. Может, это от голода? Наконец что-то появляется: - «Никита тоже не верит в меня. А значит, плохо дело». Но я не даю этой мысли стать громче, начать звенеть в моей голове. Иначе ничего так и не изменится, и вместо этого я с шумом встаю со стула и бегу собираться. Комната немного качается, каждый предмет имеет бледную копию самого себя, чуть от него отстающую. Проще говоря, у меня двоится в глазах, коридор повторяется несколько раз, чтобы точно отпечататься в сознании. - Ген, подожди, ты вообще что ли не ел ничего за эти дни? Не может быть… - летит мне в спину из кухни. Не может, потому что это значило бы, что я побил свой личный рекорд по отказу от пищи во славу страданиям? А вот и может. А вот и побил. Гордости, правда, не испытываю, потому что мир перед глазами продолжает копироваться, словно в сломанном принтере. Теперь и слова друга в моей голове тоже, они звучат, не переставая, и приходится стиснуть зубы, чтобы взять свой разум под контроль снова. И опереться на движущуюся стену, чтобы восстановить дыхание. В голове снова только мысли о чём-то далёком, что находится не здесь, не в этой квартире и даже не в этом городе. - «Слава… Дождись меня. Прошу, не делай глупостей, перестань резать вены, не трахни никого импульсивно, просто потому, что меня рядом нет… Знай, мне тоже плохо тут. А скоро нам вместе будет хорошо там, у тебя, в твоей запылённой квартире, на диване с потёртым покрывалом, - я вижу всё это, как если бы бывал там. - Ты ведь меня ждёшь? Втайне надеешься, что раздастся звонок, а за дверью окажусь я, и ты будешь долго противиться и не впускать меня, но потом сдашься? Если так, то я просто обязан до тебя добраться. Только дождись». - Слушай, тебе необходимо поесть! - кричит Никита, но я не слышу. Вместо еды засовываю в рот измятую сигарету из кармана и роюсь там в поисках зажигалки, но вытаскиваю только клочки бумаги и пятьдесят рублей. Покоя не даёт мне образ, так ярко вырисовавшийся перед мысленным взором. Добавляются всё новые и новые детали: стакан вместо пепельницы, из которого тонкой струйкой исходит дым; бутылка водки (за триста рублей), выпитая на три четверти; печально сложенные тёмные очки, одна дужка искривлена. А посреди всего этого - Слава, как с социальной рекламы о вреде алкоголизма. Опухший, с синяками под глазами (как у меня), опершийся на стенку. В пьяном полусне видит снова и снова, как мы бежим по нескончаемым пролётам подъезда. Но понимает отчётливо, что уже не там, что меня не вернуть. - «Вернуть,» - мысленно говорю ему я. Мысленно трясу его за плечи. - Я закажу тебе, что захочешь. Не лапшу, так пиццу. Что угодно. Я заплачу. Вот сумка, в которую надо скинуть пару рубашек и какие-нибудь штаны, зубную щётку и бритву. А я не могу даже представить, где всё это, как будто потерялся и уже не в своей квартире. Захожу в ванную, и ничего там не вижу, потому что мир окончательно поплыл, предметы пытаются догнать свои многочисленные копии. Зато натыкаюсь нечаянно на зажигалку, но она не работает. Или я просто плохо по ней попадаю, не знаю. - «Каждая минута на счету, а я тут завис посреди ванной и таращусь на себя в зеркало, - так я думаю, но на деле в зеркале не могу даже поймать точного отражения, как камера иногда не может сфокусироваться, и контуров для неё не существует. Приходится как-то собирать свои мысли в одно целое. - Так, надо взять зубную щётку и бритву. Погодите, в последний раз я пользовался бритвой в душевой, потом Никита её у меня отобрал… Значит, два вопроса: куда он её дел и что я, не брился уже неделю?» Хотелось бы узнать, но зеркало всё ещё напоминает матовую поверхность. - Большая пепперони, кола ноль-пять и кисло-сладкий соус, окей? - слышу, что Алфи идёт сюда, его голос становится громче, а шаги стучат в ушах. Начинаю лихорадочно вертеться, чтобы он меня не уволок на кухню и не посадил на стул, чтобы читать нотации - просто чувствую, если сейчас сяду, то уже не встану. Может, у меня поднимается температура, потому что жара стискивает тело внезапно, и от неё хочется выскочить на улицу без куртки. Не хочу приехать к Карелину, пахнущий потом, но температура приводит за собой слабость, кожа становится влажной и липкой. Мысли начинают противоречить друг другу. Надо сесть, вот только боюсь, промахнусь мимо края ванной. Сесть всего на минуту, чтобы прийти в себя, встать, быстро собраться и поехать… Ещё нужно билет заказать… - Гена, ты чего это? - Никита наконец обнаруживает меня, напряжённо пытающегося понять, в какой стороне, собственно, в моей ванной комнате ванная. Плюнув на решение этой сложной задачи, я решаю сесть на пол. Попутно хочу сказать, что не надо заказывать пиццу - поздно. Надо заказывать скорую. Но не успеваю. Рот не открывается, теперь начали сдавать и глаза - закрываются они, и довольно быстро. После них меня предают ноги. Последнее, что удаётся ощутить - падение, прерванное в руках Никиты. Последнее, что удаётся подумать: - «Слава, дождись меня, я сейчас, я встану. Не думай, доеду, обещаю тебе. Надо бы только купить что-нибудь в дорогу поесть…» Хотя я даже не чувствую голод.