Not of this world

Лёд и пламень — примерно так Юнги назовёт своё состояние, если бы кто-нибудь надумал внезапно запечатлеть его трясущийся силуэт на пороге книжного кафе с летально кривым названием, где работает не менее кривой бариста-официант-хозяин, домогающийся до посетителей. По спине стекали капли безжалостного осеннего дождя, затекая во все мыслимые и немыслимые места, обжигая холодом, мурашками и отвращением, а губы, превратившиеся во что-то неприлично пухлое, словно Юнги внезапно вогнали приличную инъекцию ботокса, горели огнём. Он тяжело дышал, точно не стоял на одном месте как вкопанный, прикованный к асфальту чужим испуганным взглядом, а наворачивал вот уже десятый круг по стадиону, как ошалелый койот из старого доброго американского мультика, вечно огребающий от одного милого, но бесконечно злобного кролика. Лунного кролика. Опасность, исходящая от Шуги волнами беспорядочного гнева, пропитывала влажный воздух еле уловимым запахом карамели с ярко-синих волос, противно облепивших искажённое злобой милое лицо. И если бы Юнги не был самодостаточным двадцатитрёхлетним здравомыслящим человеком, имеющим в собственности одну деревянную церковь и потрёпанные временем тормоза, он бы не погнушался взять что потяжелее и расхерачить ко всем чертям стеклянные двери кафе, отделяющие его от беспрецедентно наглого Ким Тэхёна, сцепившего руки на уровне груди. Он, как и Юнги, дышал так же сбито, вот только горели у него не губы, а очаровательно смуглые щёки. И чем дольше Юнги смотрел на смущённое лицо напротив, тем быстрее остывали его возмущённые чувства, сменяясь необъяснимым жаром где-то в районе груди. И подумалось вдруг, а не отравил ли его чем Ким Тэхён, чтобы скрыть инопланетную принадлежность и остаться в этом городе инкогнито, продолжая и дальше терроризировать маленьких андеграундных рэперов? «Вот оно, значит, как, — со скрипом думал Юнги, испепеляя похмуревшим прищуром точёное лицо, — румянец на бронзовой коже выглядит красиво». Будь они в каком-нибудь недоюмористическом мультфильме, думается Юнги, добрые аниматоры между их лицами пустили бы разряд электрического тока, тем самым выражая настороженное отношение друг к другу или проскочившую внезапно фатальную искру, но они не были в мультфильме, а вместо тока и искр была плотно закрытая дверь и вода. Много воды. Оно, собственно, и к лучшему: желание утопить Тэхёна в ближайшей луже стало бы решением всех наклёвывающих проблем. Ещё раз беспорядочно утерев губы, крайней мыслью пропустив, что тэхёновы напомнили ему шёлк постельного белья, валяющегося в стирке, Юнги щёлкнул кнопку на зонте и, последний раз скользнув тяжёлым взглядом по стройной застывшей фигуре за окном, обещая убить её в другой раз или засудить за моральное изнасилование, поплёлся в сторону стоянки, желая побыстрее добраться до дома и упасть носом в постель, зарывшись в ворохе одеял с головой. Капли дождя отстукивали по плотной ткани зонта что-то совсем уж невесёлое, напоминая Юнги одно из органных произведений, что разучивали вместе с отцом, и Шуге вдруг смертельно захотелось размять пальцы и вспомнить старые добрые времена, когда уютный молельный зал его церкви был наполнен органной музыкой до самого потолка. А вообще, если знать Юнги чуточку лучше, желание играть знаменовало лишь одно: глубокая и неотвратимая депрессия, вызванная крутыми переменами в устоявшемся мировоззрении, не желающем принимать в объятия постороннюю информацию. В данном случае, естественно, в качестве инородной единицы выступал вконец осатаневший Ким Тэхён, забивший натруженный мозг Юнги различными неприличными мыслями одна другой краше. Вот Юнги заходит в секс-шоп, пряча смущение под отросшей чёлкой, вот он выбирает самую лучшую по заверению консультанта, глядящего на него лукаво, смазку, вот он крутит в тонких пальцах холодные наручники без всякого вычурного меха, вот он просит достать ему с верхней полки кляп с ярко-красным шаром, вот он пробует на женственной ляжке одну из хвостатых кожаных плёток, выбирая подлиннее и с ручкой потолще, вот он приковывает ничего не понимающего Ким Тэхёна к кровати и засаживает ему эту плётку в задницу по самые гланды, утробно хохоча. Вот он… Вот он наконец доходит до стоянки, мешком с дерьмом повалившись на водительское кресло горячо любимого «понтиака», привалившись мокрым лбом к жёсткому рулю. И кому, собственно, какое дело, что тем самым вот уже пару секунд по стоянке разносится истошный визг клаксона, знаменующий застрявший в глотке крик негодования Юнги? Никому, кроме пробежавшей мимо полосатой кошки, бросившей на него укоризненный ярко-зелёный взгляд, прошедшийся по загривку могильным холодком. В прошлой жизни, подумалось Шуге, эта кошка была злобным прокурором, ныне негласно обвиняя его в нарушении общественного спокойствия всех кошачьих в округе. Да и чёрт бы с ними: он не старичок Наката и пронзительный кошачий мявк ему до одного места. Отыскав в бардачке пачку Lucky Strike, Юнги блаженно пустил по трахее горький дым и откинулся на спинку кресла, впечатав туманный взгляд в бетонную стену парковки в попытке расслабиться и выдохнуть вместе с дымом все посторонние мысли, создающие плотину между здравым смыслом и типичными животными инстинктами. Стыдно признаться, ещё стыднее видеть, но от себя никуда не убежишь, потому и заметный выпирающий бугорок в насквозь промокших брюках не станет для Юнги поводом обратиться хоть к какому-нибудь мозгоправу, чтобы крикнуть ему в лицо громкое и очень отчаянное: «Доктор, я хочу трахнуть парня, потому что он охуеть какой настырный и напрашивается на член, поэтому дайте мне какой-нибудь «анти-хотин» или хотя бы терапию с голыми девушками, как в старых добрых психушках. Я хочу быть нормальным!» Нормальность, впрочем, понятие растяжимое и сугубо личное, да и в мире современном увлечение своим полом уже не являлось чем-то из ряда вон и поводом колоть овоще-фруктовые препараты, запирая «больного» в четырёх мягких стенах, поэтому с опаской вертеть головой по сторонам, выглядывая людей с вилами по минову душу, было не самой адекватной идеей с его стороны. Каждый дрочит как хочет, да? И плевать ведь, что так охота подрочить на парня, у которого безумно изящные пальцы и бархатные губы? Плевать. Бывало и хуже. Хотя куда уж. Докурив, Юнги на пару секунд прикрыл глаза, покопался по карманам, вытянул телефон и включил первый попавшийся трек, не желая сидеть в тишине. Впрочем, адские звуки «понтиака» никогда не оставляли его в гордом одиночестве, выражая безграничную любовь громоподобными китовыми завываниями из самых недр земли, но сегодня эти звуки уже не чудились такими успокаивающими и родными. Казалось, весь мир стал для Юнги враждебным. Или он стал таковым сам для себя? Разницы, в общем-то, никакой. «I donʼt give a shit, I donʼt give a fuck», — донесся через динамик, словно через слой белого шума, собственный голос, и Юнги глубоко вздохнул, заводя мотор. Действительно, ему глубоко и прочно похуй, пусть он зачитал об этом, казалось, уже целую вечность назад. Прежде чем на черепашьей скорости дотащиться до дома, Шуга заправил полный бак, прошвырнулся по магазинам, спустив больше половины кровно заработанных на кое-какие полезные продукты и витамины, чтобы не свалиться с анемией где-нибудь в людной толпе, обожаемое мятное мороженое, пару бутылок пива, блок сигарет и несколько спасительных зелёных бутылочек соджу, чтобы зализать несчастье и утопить болезненное желание, всё ещё давившее на ширинку. И ведь даже на девушек так не стояло, как стоит на какого-то там парня, посмевшего его поцеловать. На безумно красивого и странного парня, посмевшего его поцеловать. На… Да пошло оно всё! Выгрузив продукты, Юнги пронёсся по пустынному залу, словно ураган, чуть не свернув себе шею и несколько ни в чём не повинных скамей, на этот раз даже не удостоив распятого Иисуса взглядом. Да и зачем, если ничего путного от него, кроме негласных обвинений, всё равно не дождёшься? Разложив всё по законным местам, высушив волосы и переодевшись в привычную свободную белую футболку и драные голубые джинсы, Юнги так кстати вспомнил об инциденте возле чиминова университета и порылся в кармане пиджака, выудив оттуда розовый стикер в форме сердечка. И если неизвестная девушка думала, что это оригинальный способ познакомиться, Юнги был готов разочаровать её: подобное случалось с ним с завидным постоянством. Кажется, пришло время проверить догадки на чьём-нибудь доступном теле. Набрав номер со стикера, Юнги услышал вполне нежный девичий голосок, превратившийся в истошный визг, когда он сдуру сразу после «алло» назвал сценический псевдоним. Потрепавшись ещё минуту, успев развести неизвестную на встречу через час в известном на Каннаме ночном клубе, Юнги засобирался на «свидание», полностью выкинув все мысли о Ким Тэхёне из больной головы. Ну, как выкинул… Просто думал о нём чуть меньше, чем раз в пару минут, судорожно облизывая всё ещё горящие губы. Осушив бутылку пива для храбрости, полностью осознавая весь риск лишиться прав, Шуга легко подвёл глаза, как нравилось всем этим фанаточкам слащавеньких айдолов, брызнул на шею что-то мускусное с отчётливым запахом цитруса, взъерошил волосы, накинул кожанку и с чистой совестью вышел из церкви через чёрный ход, не желая показываться Иисусу на глаза. Лишний презрительный взгляд для его решимости развенчать миф о собственной гейской наружности мог бы заставить Юнги остаться дома, стыдясь собственных нечистых помыслов. Во всяком случае, девушки же сами клеятся к нему, прекрасно осознавая, что их «невинные» ужимки и не менее «невинный» скиншип может дойти до постели, да? Определённо. Деловые улицы Каннама, сверкая яркими огнями вывесок различных фирм на вычурных небоскрёбах, скребущих разве что озоновые дыры, скрывали в стеклянном нутре целые лабиринты узких улочек, заполненных различными забегаловками, милыми магазинчиками, всякими там книжными кафе со странными хозяевами и, конечно же, множество ночных клубов, привлекающих молодёжь ярким неоном и громкой агрессивной музыкой. Один из таких привлёк и внимание Юнги, но только не музыкой и огнями, а уютными диванчиками и не менее уютным чилл-аутом. Ставить ведро с гайками между дорогущих тачек на любой вкус и цвет немного стыдно, но Юнги, говоря откровенно, было крепко и прочно начхать. Какая ему разница, что о нём подумает какой-нибудь богатенький мажор, зажимающий девок по углам благодаря своим деньгам и папаше, если почти нищий Мин Юнги, зачитав пару строк этим шепеляво-полупьяным голосом, может довести ту же самую девушку до оргазма? Да никакая, собственно. Подобным скиллом он, конечно, не гордился, но мог заткнуть им за пояс любого уверенного в себе мудилу, опустив его до уровня сопливого школьника. Клуб встретил духотой, приглушённым синеватым светом, запахом разлитого где-то в непосредственной близости мохито и бодреньким БигБэнговским FXXK IT, льющим мультяшным голосом GD из не очень качественных колонок. Поморщившись, Юнги дошаркал до барной стойки, распихивая на пути пылающих жаром пропотевших девиц и парней, каждый грёбаный шаг натыкаясь на чьи-то руки, плечи и даже губы, мазнувшие по надписи на шее, и раздражённо заказал стакан виски с колой, твёрдо решив добираться до дома на такси, да и не факт, что до своего. Бэнгов сменила оглушающая электронщина, где-то рядом тоненько завопили девицы, наперебой крича о каком-то ди-джее, бывшем мембере WINNER, вокруг стало ещё жарче, а Юнги вдруг захотелось уменьшиться до совсем крохотных размеров и окунуться в стакан с пойлом, чтобы поплюхаться вокруг поблёскивающих синим кубиков льда или утопиться с горя. И зачем он решил проверить себя, когда мог просто-напросто найти какую-нибудь порнуху в интернете и убедиться, что у него до сих пор стоит на силиконовую грудь и проникновенно наигранные стоны? И пусть в гордом одиночестве с верной рукой, зато не болит голова и не нужно отвечать пару раз в минуту, что ты не свободен и прокатиться, выпить, поехать к кому-то на хату не желаешь абсолютно. И он бы даже съездил одному особо нахальному парню по физиономии, если бы к нему вовремя не подошла размалёванная вполне симпатичная девушка в коротком кислотно-салатовом платье, присев за стойку около плеча. — Привет, Шуга, — профессионально мило улыбнувшись, она положила блестящий паетками клатч на барную стойку и наманикюренным пальцем подозвала бармена, заказав какой-то типичный розовенький коктейль, так и оставшийся нетронутым. — Юнги, — отрывисто рыкнул он и залпом осушил стакан, вскочив на ноги и схватив девицу за запястье. Ни капли не сопротивляясь, лишь пошло облизывая влажные от блеска губы и пожирая миновы узкие плечи в кожаной куртке взглядом, уже предвкушая головокружительный секс с пусть и не айдолом, но вполне известным рэпером — чем можно будет позже похвастаться подружкам, — безымянная девица безропотно шагала следом, пальцами второй руки легко ероша жёсткие синие пряди. Добравшись до чилл-аута, Шуга сделал бронь на полчаса — больше ему с его недотрахом явно не понадобится, — проверил лежащий в заднем кармане джинсов презерватив и втёк в просторное помещение в красных тонах с приглушённым желтоватым светом. Повалив удивлённо ахнувшую девицу на подушки, Юнги окинул взглядом её аппетитные скромные формы и припал к шее губами, положив одну руку на грудь. Никакого эффекта. Член в штанах даже не шелохнулся. Лизнув языком надушенную чем-то цветочным гладкую кожу, Юнги сжал грудь сильнее, услышал тоненький полустон и опустил руку ниже, скользнув подушечками пальцев по стройному животу, обтянутому шёлковой тканью платья, желая забраться под короткий подол. Ноль эмоций, но зато девица задышала чаще, и Юнги мог чувствовать беспорядочное биение её сердца, прижавшись ближе. «Какого, блядь, хрена? — в панике думал он, вскакивая на ноги, не желая более мучать себя, а более всего не желая трахать неизвестно кого. И, собственно, не желал не только он, но и его спокойно лежащий в джинсах член, не возжелавший подняться на вполне годное женское тело. — Пиздец… Как жить-то теперь? Что делать?!» Кажется, Мин Юнги, как самому натуральному натуралу и даже би, пришёл полный и бесповоротный конец в прямом смысле этого слова. Выскочив из комнаты, даже не обернувшись на не менее растерянную девушку, всё ещё лежащую на подушках, Шуга подбежал к барной стойке, выхлебал её сладенький коктейль за пару глотков, расплатился за выпивку и выбрался из душного клуба на свежий воздух, рухнув на ближайший поребрик безвольной куклой. Хотел доказать самому себе, что абсолютно нормальный, а в итоге сделал лишь хуже. И какого хрена прям тогда, когда Юнги собирался залезть девице в трусы, в его памяти так некстати всплыли тонкие пальцы, каштановые мягкие пряди и ослепительная квадратная улыбка? Какого, вашу ж мать-перемать, чёрта? Да как вообще этот Ким Тэхён смеет пробираться в его голову в такие моменты? Схватившись за волосы, Юнги глухо прорычал в колени и грязно выругался на всю улицу, почувствовав спиной несколько удивлённых взглядов. Пускай пялятся. Пускай шепчутся. Пускай обсуждают и смеются. Пускай. Если Мин Юнги за два дня стал представителем любителей прогуляться на заднем дворе — таких же идиотских, как Чон Чонгук, — он достоин насмешек больше, чем кто-либо другой. Даже небезызвестный Black Nut, снявший штанцы и сверкнувший трусами на всю страну, не заслуживал столько насмешек, сколько заслуживал Юнги. Определённо. Мир для маленького андеграундного рэпера пошатнулся. Подняв себя с асфальта, не желая более беспомощно барахтаться в пучинах самобичевания, Юнги уверенно встал на ноги и поплёлся на парковку со скорбным выражением лица. И пусть он немного пьян, морально разбит и, на самом деле, хотел бы сейчас навернуться с моста или попасть под колёса какого-нибудь массивного джипа, он способен доехать до дома в любом состоянии, даже если будет пьяным в самые сопли или ему оттяпают полголовы. С последним, впрочем, он немного погорячился. Выезжая с парковки с типичным скрипом и грохотом, Юнги заприметил злющие карие глаза, насылающие на него далеко не одно проклятие, растянул губы в лучезарной улыбке, получившейся у него из рук вон отвратительно, больше напоминающей злобный оскал, помахал девушке одной рукой и даже зачем-то отдал честь, скрываясь за поворотом. Получилось неловко, и он уверен, что завтра же до нежных чиминовых ушей дойдут несколько горячих сплетен, уверяющих, что у некого Мин Шуги явная импотенция, и вообще он конченный мудак. Впрочем, похуй. Какое ему дело до каких-то там слухов, когда он не раскрученная звезда, способная лишиться дражайшей карьеры из-за одного маленького скандала, а просто скромный владелец католической церкви без прихожан, ступивший на очень тернистый и тёмный путь? Абсолютно никакого. Закурив, Юнги двинулся в сторону дома. По дороге так некстати потеряв задний бампер, отвалившийся прямиком посреди оживлённого шоссе, Юнги добрался до церкви только через полтора часа, успев выяснить отношения с каким-то уж больно женственным крикливым парнишкой на мамкиной розовой «хонде», задержав того на дороге на полчаса, пока прилаживал потерянную деталь на место, плюясь ядом во все стороны и безбожно дымя. На вопросы «почему эта хреновина не может подождать до автомастерской и каким макаром она всё ещё на ходу, ты некромант, что ли?» Юнги не ответил, лишь стремительно протрезвел и ободрал костяшки пальцев о проржавевший хром, когда хотелось содрать их о симпатичное лицо парня с медовым вокальным голосом. Не желая более прятаться от сурового иисусьего взгляда сверху вниз, Юнги важно шагнул за порог церкви в сухие сумерки, выпятив грудь колесом. Со стороны, увидь его кто, наверняка приняли бы за разъярённого бойцовского петуха, ищущего неприятностей на мясистый зад. Впрочем, Шуга их уже нашёл, и ничего хорошего, кроме секса, они не сулили. Секса с парнем. С ослепительным домашним эльфом, варящим замечательный кофе. С… Да ну его к чёрту, задолбал уже, честное слово! — Привет, Иисус, я дома, — прошагав к помосту впотьмах, поднявшись и облокотившись на кафедру, взяв в руки аккуратный рисунок, полупьяно прошепелявил Юнги, внимательно вглядываясь в карандашное лицо. — Я тут недавно говорил, что не гей… Так вот, похоже, мироздание решило распорядиться моей скромной персоной по своему усмотрению. И я вот думаю, нет же ничего плохого в том, чтобы хотеть кого-то, даже если этот кто-то твоего пола? Смертные грехи там, все дела, но ведь сердцу же не прикажешь, верно? Что я могу поделать, если у меня даже и на девушек уже не стоит, а ведь они такие приятные на ощупь и стонут очень мило. Бред, правда? Я хочу парня. Так хочу, что у меня опять, чёрт возьми, стоит. Что же мне делать, Иисус? И Иисус, конечно же, ничего ему не ответил, лишь порыв ветра, постучавшийся в витражное окно, казалось, пытался донести до него что-то очень важное, быть может, даже о том, что он конченный мудак и моральный урод, но Юнги всё это не интересовало больше. Какой толк разговаривать с самим собой и искать помощи у декоративного украшения? Никакого, разве что можно серьёзно так усомниться в собственной адекватности и попытаться после обратиться к психологу со словами: «Здравствуйте, уважаемый, я разговариваю с мёртвыми людьми, которых, возможно, даже и не существовало вовсе, а ещё, кажется, я серьёзно так вляпался в парня. Здорово, правда?» Завалившись в комнату, Юнги скинул шмотки, голышом прошаркал до кухни, выудил из холодильника бутылку соджу и поплёлся в ванную, чтобы смыть с себя сегодняшний день и, быть может, попытаться утопиться от безысходности и осознания собственного краха, как личность. Возможно, он придавал тому факту слишком много ненужного значения, но будь вы на его месте, разве не разочаровались бы сами в себе? Хотя, наверняка, больше чем кто-либо, разочарованными окажутся родители со старыми взглядами на жизнь, но у Юнги родителей не было, оттого приходилось отдуваться за всех, чтобы отцу на том свете не было так обидно. «Привет, папа, я гей, — скажет он тихо, навестив отца в колумбарии. — Ты хотел, чтобы я стал великим человеком, а в итоге у меня стоит на парня. Ты же не сердишься?» И рассердился бы, и, быть может, влепил с кулака, но потом остыл и сказал, что дерьмо случается. Shit happens, да. Набрав в ванну, Юнги бросил соли с запахом лаванды, откупорил крышку соджу и ушёл под воду по самый нос, оставив бутылку на краю, успев пригубить огромный глоток. В свете одной лампы дневного освещения хрупкое тело Шуги выглядело слишком бледно, болезно и жалко, словно был он не взрослым мужчиной, а пятнадцатилетним подростком из неблагополучной семьи. И ел же иногда за двоих, а то и троих, но масса не набиралась, кости торчали, рёбра можно было пересчитать взглядом, и иной раз носить собственный вес на ногах было мучительно. Возможно, виной всему кофе, табак, алкоголь и полное погружение в дела, но лучше умереть пьяным и накуренным, чем абсолютно здоровым и грустным в глубокой старости. «Живи быстро, умри молодым» — пожалуй, самое главное жизненное кредо Мин Юнги. Скользнув подушечками пальцев по шее, Юнги нащупал крест и обвёл его по контуру, мелко задрожав: прикосновений к собственному телу, особенно чужих и нужных, не хватает ему уже давно. Проскользив до подбородка, он очертил идеальную линию челюсти, скользнул по острым скулам и закусил губу, вдруг подумав, что будь у него брат-близнец, похожий на него точь-в-точь, он бы обязательно его трахнул, даже не раздумывая. Наверное, трудно удержаться, когда перед тобой такой женственный парень, да ещё и типичного женского роста. Вовсе неудивительно, что на Шугу обрушивается столько внимания, ведь не заострять его на своей личности он не может, создав из себя дерзкого демона с острым язычком. Облизав покрасневшие губы этим самым острым языком, Юнги вдруг снова вспомнился тот неуклюжий поцелуй под дождём, что номинировался им самим на самую убогую романтическую сцену на свете, но тем не менее самую лучшую. Никто, вспоминал Юнги, не домогался до него так открыто, а если и пытались, сразу же получали от ворот поворот. Почему же с Ким Тэхёном так не получалось? Почему он снял себе угол в миновой голове и переехал со всеми вещами и даже говорящими тараканами прямиком из Квартирки Джо? Необъяснимо, но факт. И ведь, если задуматься глубже, они могут прекрасно дополнить друг друга, создав мелодичную гармонию. Смех, да и только: подобные мысли в голове Мин Юнги были инородными и неестественными, словно посреди Сахары вдруг выросли прекрасные синие розы. Проведя от кадыка по нежной бархатистой коже до самого низа впалого живота с аккуратным пупком, Юнги обвёл пальцами выпирающие тазовые косточки, покрылся мурашками и глухо простонал, закатив глаза. Приятно. Приятно до сумасшествия, пусть и собственные руки, пусть и сам с собой. Чувствительность кружила голову, тело отзывалось на каждое эфемерное касание, неосознанно тянясь к зачатку обжигающего тепла. Тепло Юнги необходимо. Необходимо до раздающегося в голове пронзительного крика. И почему он такая язва и плохо сходится с людьми, когда на самом деле трепещущие ресницы и мило покрасневшие щёки? Ах, да, анимешная цундере. Возможно, Тэхён был прав, а возможно, он наглый долбоклюй, что суёт свой чуть большеватый шнобель в чужие дела. Суёт… Аргх! Приподнявшись, Юнги снова пригубил соджу, пустил жгучую жидкость по горлу и невесомо провёл пальцами по внутренней стороне левого бедра, запрокинув голову, поднимаясь к давно стоящему и истекающему естественной смазкой жилистому члену. Рост маленький, сам он весь хрупкий, а его члену позавидовал бы любой среднестатистический кореец со своими двенадцатью с половиной. Забавно, да и девушки всегда оставались довольными. Хотя, быть может, умело симулировали. Кто их знает? И кто знает, как будет реагировать на него Ким Тэхён? Юнги бы даже надумал заключить с самим собой пари, если бы вовремя не вспомнил о совести, откинувшись обратно на бортик ванны и томительно приоткрыв фигурные губы, скользнув чуть тёплой ладонью по подрагивающему от напряжения члену. Размазав смазку по стволу, Юнги низко простонал в стиснутые зубы и выгнулся от уже успевших позабыться ощущений, размеренно ведя рукой по члену, обводя цепкими пальцами розоватую головку, каждую вену и ощутимую жилу, наслаждаясь каждой секундой. И даже в этом он был слишком чувствительным, иногда заканчивая катастрофически быстро, но, собственно, это не являлось критичной проблемой, ибо за пару часов Шуга мог выдержать приличный фап-марафон. Вгрызшись псом в тыльную сторону левой ладони, Юнги задвигал рукой быстрее, представляя рядом странного парня с безупречной бронзовой кожей, белозубой улыбкой и глубоким взглядом с хитринкой из-под каштановой чёлки. Вот он опускается в воду, седлает тоненькие миновы лодыжки и нагибается к его паху, нежно обхватывая музыкальными пальцами горячую плоть. Вот он лукаво улыбается, облизывается кошкой и подаётся ближе, легко целуя головку, языком очерчивая чувствительную уретру. Вот он… Последний раз проведя от основания к головке, Юнги хрипло простонал во весь голос, выгнулся ещё сильнее до ломоты в пояснице, схватил губами несколько спасительных глотков кислорода и опал обратно с гулким шлепком о воду, кончив себе на живот. Тяжело дыша, он смахнул белёсые капли с побледневшей кожи и застыдился собственных мыслей, получив мощный оргазм от дрочки, представляя не какую-нибудь там девицу, а Ким Тэхёна. Мудацкого Ким Тэхёна, которого хотелось больше, чем кого бы то ни было ещё. Неужели дороги назад уже нет? И ведь правда, ибо слишком реальную фантазию хотелось воплотить в жизнь как можно быстрее. Живём же один раз, верно? А потому нужно попробовать всё. Провалявшись в давно остывшей воде ещё пятнадцать минут, запивая горечь алкоголем, Юнги смыл с себя город, университет и клуб, оставив лишь едва уловимый запах Тэхёна, въевшийся в хрупкое запястье. С волос вместе с пеной на керамику стекала синяя вода, а с тела стекал вечер и все дурные мысли. Наспех растеревшись махровым полотенцем, Юнги влез в свободную чёрную футболку и повалился на кровать, тут же свив себе гнездо, свернувшись маленьким калачиком под ворохом одеял. Завтра будет завтра. Завтра будет новый день и дивный перевёрнутый с ног на голову мир. Завтра будет депрессия, детское желание вскрыться и звуки органа по всему району, запиваемые холодным пивом. Завтра будут новые мысли о Ким Тэхёне и порция запоздалого стыда, а пока можно расслабиться и представить, что всё относительно хорошо. — Спокойной ночи, папа. Как и предполагалось, проснулся Юнги в упадническом настроении, без желания жить и, кажется, немного простуженным: привычный послесонный хрип при потягивании звучал наиболее сипло. Почувствовав себя самым разбитым в мире зомби без цели и желания жрать человеческую плоть, он хрустнул шеей, чуть не вывихнув один из позвонков. Сгорбившись, прошаркал к окну, привычно уместил упругую задницу на подоконнике и закурил в форточку, медленно избавляясь от светло-сероватого дыма. Такого же пресно унылого, как и вся его жизнь. Как и весь мир вокруг. Когда Шуга пребывал в прострации, ему не хотелось ничего: жить, дышать, есть, двигаться, думать и даже видеть. Хотелось лишь разбиться на атомы и рассеяться по вселенной, осев где-нибудь на далёком Плутоне звёздной пылью. И всё это, конечно, было не от желания одиночества — одиночества Юнги хватало с головой, — а от желания убежать, скрыться, исчезнуть и оставить позади всё, что когда-то было важно и дорого, но успело обесцениться в один единственный момент и на один единственный день. Сегодняшнего дня для Мин Юнги, как для человека, не существовало. Сегодня он был одним большим сгустком людской скорби, готовясь в полной мере выпустить её наружу, обрушив на землю водопадом кислотного дождя. Иногда он всерьёз хотел хоть какой-нибудь апокалипсис, хоть самый маленький и локальный, чтобы радостно бегать по улицам и наблюдать, как рушатся чужие жизни: за крахом своей наблюдать интересно не особо, ибо со стороны не посмотришь. Умывшись, найдя в зеркале припухшее безразличное ко всему лицо и абсолютно стеклянный взгляд, Шуга влез в любимые драные узкие джинсы, нашёл в шкафу старенький, но стильный красный фрак, накинул на понурившееся плечи и опустил на дно желудка показавшийся абсолютно безвкусным рамён, залив всё банкой холодного пива. Не самый лучший завтрак-обед-ужин, на горизонте маячит гастрит, но несколько ярких витаминок решают все проблемы, доставляя в его тщедушное тельце жизненно важную энергию, словно в электрический стул: поджариться бы, да только за подобные мысли завтра он разбил бы себе лицо жутким фейспалмом, ведь раскиснуть унылым куском дерьма, превратиться в сопливую размазню и ничтожество Юнги мог позволить себе лишь раз в году, отмечая этот день в календаре красным крестиком. День Х. День, когда жизнь Мин Юнги била по тормозам. Закурив, зажав фильтр меж зубов, Юнги захватил ещё пару пузатых банок и выпорхнул в прохладный молельный зал, тут же покрывшись мурашками с ног до головы. За витражным окном разгуливал вечер, ибо Юнги проспал добрые двенадцать часов, а по церкви прогуливался осенний ветер, находя всё новые и новые лазейки. Свежо. Свежо и совершенно не страшно. И даже не страшно, когда затылком ощущаешь всё тот же призрачный взгляд, полный холодного презрения. Подумаешь, пропитает душистое дерево сигаретным дымом. Бывало и хуже. Пройдясь вдоль стен, на ходу зажигая массивные свечи, Шуга распахнул двери церкви настежь, впустил внутрь влажный воздух, пригладил растрепавшиеся волосы и прошаркал до орга́на, одиноко стоящего в тёмном углу. Что ж, сегодня они могут скрасить одиночество друг друга и стряхнуть приличный слой пыли с изящных изгибов, снова возвратившись на несколько лет назад, когда Юнги был абсолютно счастлив, пусть и бастовал, каждый раз удивляя отца чуть ли не до сердечного приступа. И ведь это было забавно, и они смеялись в голос за кружкой ароматного чая, заедая разговор свежеиспечённым печеньем. А кого удивлять Юнги сейчас? Для кого стараться быть исключительным и таким единственным в мире придурком, умеющим печь песочное печенье? Может, для Ким Тэхёна, наверняка сейчас мило воркующего с кем-то другим? Вопрос, кажется, риторический. Смахнув пыль, Юнги удобно расселся на прохладной деревянной скамье, взмахнув подолом фрака, провёл пальцами по лакированной поверхности орга́на, легко дотронулся до клавиш и выбил высокий, протяжный орга́нный стон, откатывая время на несколько лет назад. Рядом, словно наяву, показалось сильное плечо отца и его руки, ловко орудующие на инструменте, извлекая из него таинственные, славные звуки, и Юнги, благодаря его стараниям, мог точно так же, вытягивая из орга́на самые сокровенные чувства, будто из собственной души. Припомнив начальные ноты пассакалии Букстехуде, Юнги устроился поудобнее, прикрыл глаза и легко, невесомо заскользил по клавишам, обращаясь с ними нежно, как с самым любимым на свете человеком. Проникновенные звуки органной музыки тут же заполнили собой прохладу окружающего пространства, разорвав его пополам, а Юнги полностью окунулся в игру, отдавая музыкальному инструменту всего себя, доверительно вверяя кровоточащую израненную душу. Словно молитва, словно исповедь, музыка лилась повсюду, заполняя каждую трещину, невидимыми нитями латая каждую дыру и профессионально, с особо вставляющей анестезией, штопая миново сердце. Юнги отдавался делу с головой, вкладывал все чувства, бушующие внутри, оттого пассакалия становилась лишь страстнее, чувственней. Он играл усердно, уверенно, каждый раз обжигая подушечки пальцев о гладкие пожелтевшие от времени клавиши, вливая всю тоску, всю печаль и отчаяние так отчётливо, что казалось, будто орга́н заливается слезами под его чуткими пальцами, обретя новый смысл жизни, вожделенно припав к его ногам, умоляя остаться с ним навсегда. Букстехуде сменился Бахом, а в молельном зале, на удивление, появились первые «прихожане», заинтересованно скользящие взглядом по хрупкой фигурке, извлекающей из-под пальцев очаровательные звуки, селящиеся приятной вибрацией внизу живота. Вызывая стойкое желание сесть и не вставать больше ни в жизнь, лишь бы музыка била всё так же, словно чистый холодный ключ, пробиваясь сквозь любые камни, стачивая их до пыли и чужих сожалений. Народу становилось больше, но чужое присутствие не напрягало. Легко раскачиваясь из стороны в сторону, как умелый виртуоз, Юнги перескакивал с одного произведения на другое. Ноты так и вставали перед глазами, а руки двигались будто самостоятельно, словно были выточены лишь для орга́на, были его логичным продолжением и жизнью. Сейчас, в этот самый момент, человека по имени Мин Юнги не было в реальном мире. Мин Юнги был мёртв, а в его теле в яркие клубки собирались все негативные эмоции, выплёскивающиеся огрубевшими органными звуками. Душа его полностью слилась с инструментом в едином страстном порыве, зазвучав уверенной импровизацией. Становилось легче, взгляд прояснялся, и желание вывернуть душу наизнанку обрело смысл в новом, придуманном за пару минут творении. Орган звучал тяжело, на низких густых нотах, а Юнги вдруг почувствовал себя грёбаным Тони Монтаной, сидящем на кресле перед огромной горой белоснежного кокса, в которую можно было зарыться с головой и умереть самой счастливой смертью, забывшись во веки веков. И теперь, когда церковь заполнилась чем-то совсем дерзким с привкусом пугающего криминала, Юнги вдруг твёрдо решил, что напишет для предстоящей андеграундной вечеринки, оцифровав эти завораживающие звуки на синтезаторе. «Весь ваш убогий мир находится в моих проклятых богом руках», — пронеслось в очищенной от мыслей голове, и Юнги внезапно остановился, почувствовав загривком знакомый внимательный взгляд. Выбив последнюю низкую ноту, расколовшуюся в пространстве на несколько частей, как огромное зеркало с безбожно гладкой поверхностью, Шуга обернулся в сторону двери и увидел Ким Тэхёна, привалившегося плечом к дверному косяку. И так гармонично он вписывался в окружающее пространство, так нежно желтоватый свет от свечей ложился на его смуглое лицо, что Юнги снова одолел приступ вдохновения, и он опять взялся за пассакалию Букстехуде, на этот раз посвящая её одному лишь человеку, бесшумно прошедшему в зал и усевшемуся на самой ближней к Юнги скамье, скользя туманным взглядом по тонким запястьям и преступно изящным пальцам, что вытворяли с его душой и музыкальным инструментом нечто невообразимое. Сказать по правде, Тэхён оказался здесь совершенно случайно, направляясь в гости к старому знакомому, чтобы забрать несколько ненужных книг, но звуки органной музыки привлекли его внимание сразу же, обратив в свою веру. Тэхён узнал в тяжёлых нотах что-то очень близкое душевно, поэтому просто не смог пройти мимо. Он бы никогда не подумал, что Мин Юнги, тот интересный вспыльчивый парень, покрытый татуировками, запавший ему в сердце так прочно, что не выдрать и клещами, играет в церкви на орга́не на уровне профессионала. Данное откровение стало последней каплей для терпения и, казалось, больше не было смысла сдерживать порывы: Юнги был открыт полностью. И в его открытой душе, заполняющей проникновенными звуками скромный молельный зал, утопающий в приглушённом свете десятков свечей, угадывалась грусть, одиночество и густая печаль. Кажется, Ким Тэхён нашёл для себя новый смысл жизни, и заключал он в себе одну простую мысль: скрасить чужое одиночество настолько ярко, насколько возможно. И суставчики пальцев вдруг неприятно засаднило из-за отсутствия в руках бумаги и карандаша. В этом месте, заслушиваясь чужой исповедью, Тэхён мог бы наконец-то выразить всего себя тонкими линиями и хрупкими контурами. Такими же полупрозрачными, как маленькая, но такая огромная для Тэхёна фигура Мин Юнги в ярком красном фраке. Доиграв, выжав из души последнюю каплю, Шуга встал со скамьи, в необъяснимом порыве поклонился десятку слушателей, наткнулся на бурные овации и горящие взгляды, заулыбался смущённо и впервые за долгое время ощутил себя по-настоящему живым, как бывало на скромных клубных сценах. И если час назад он думал, что непременно разрыдается в конце, сейчас хотел лишь рухнуть рядом с увлечённо хлопающим ему Ким Тэхёном и выписать тому хорошенького такого леща, ведь он снова бесцеремонно вторгся в его личное пространство, на этот раз дотронувшись не до кожи, но до чего-то большого, эфемерного и приятно пульсирующего глубоко внутри. Дождавшись, пока расслабленный народ один за другим рассосётся по делам, забрав с собой маленькую минову частичку, Юнги решительно подошёл к Тэхёну, прожигающему его томным взглядом, хотел было занести руку для звонкой пощёчины, но лишь оседлал его уютные колени и резко рванул к себе за плечи, обхватив шею уставшими от игры руками. Шумно выдохнув в приоткрытые от неожиданности шёлковые губы, Шуга болезненно впился в них своими, тут же проникая горячим языком во влажный рот, почти насильственно сплетаясь с обжигающим тэхёновым, блаженно прикрыв глаза. Невинному поцелую на пороге кафе вчерашней давности не хватало решимости и страсти, и Юнги, изведя себя фантазиями, исправил грубую ошибку, добившись глубокого ответа и горячих ладоней на ладной талии, сжимающих пальцами тонкие бока, наверное, до синяков. И какая к чёрту разница, что ты целуешь парня на глазах у распятого на кресте Иисуса в церкви, если это настолько приятно, и возбуждение накатывает горячими волнами, скручивая узлами колючую проволоку внизу живота, вызывая мелкую дрожь и заставляя усиленно терзать языком чужой рот. Заставляя засасывать сладкие губы с привкусом всё тех же дынных леденцов, легко покусывать их резцами и слышать пробирающий до самых костей низкий полустон в собственные губы, прижимая странного и непостижимого Ким Тэхёна к груди, полностью пропитываясь его сводящим с ума естественным запахом статного тела, зарываясь пальцами в шелковистые волосы на затылке. И его бешено бьющееся сердце, смешиваясь с надрывным сердечным ритмом самого Юнги, вдруг оказалось исчерпывающим ответом на все вопросы и надуманные запреты. Да, двадцатитрёхлетний андеграундный рэпер, игравший на органе в собственной церкви под надзором бога, в которого не верит совершенно, болезненно вляпался — влюбился, говоря откровенно — в парня не от мира сего. — Устроим ночь откровений? — прошелестев горячим шёпотом у уха, оторвавшись на сущую секунду, выдвинул заманчивую идею Тэхён, скользнув припухшими губами по сводящему с ума изгибу миновой шеи, вдыхая полной грудью и прекрасно зная, что означают выбитые на нежной коже слова. — Я хочу узнать о тебе побольше. — Уверен? — выдохнул судорожно Юнги, сжав ткань лёгкого пальто на тэхёновой спине, откинув голову и наслаждаясь влажными прикосновениями бархата к коже. — Внутри меня много всякого дерьма. — Я хочу все твои загадки, Мин Юнги, — скользнув языком по мочке с маленьким тоннелем, выдохнул жарко Тэхён, прогнав по каждому минову позвонку целый выводок колючих мурашек, сильнее вжимая в себя до сбитого дыхания и ощущения задом твёрдого стояка в узких джинсах. — И тебя, конечно же. Очаровательная, как мёртвая шлюха, неотвратимо надвигающаяся ночь в скромной католической церкви на отшибе Каннама обещала быть интересной.