Эти роли не для нас

Маринетт была полностью довольна всей сложившейся ситуацией. Практически целую ночь они с Альей проговорили о супергероях Парижа и отношениях между ними. Девушка почувствовала, как булыжник, все это время закрепленный на ее спине, постепенно начал развязываться. Шатенка ни разу ее не перебивала, вопросы задавала обдуманные и вообще вела себя довольно скромно, несмотря на наличие душонки журналиста. Было видно, что Алью интересовали подробности, но она сдерживалась. Маринетт ей была за это благодарна: все-таки не все она могла рассказать. Далеко не все. Например, она не упомянула в своем рассказе Тикки, но, впрочем, правда все равно вскрылась — Алья догадалась сама о том, что какая-то маленькая красная фея-божья-коровка должна существовать в этой реальности. Тикки, в учет своей вежливости, не сильно давила на Мари. Квами всегда понимала ее и поддерживала, даже сейчас, хотя рассказывать посторонним людям запрещено о силе такого эффекта и размера. Подруга повела себя мудро, не начав под лупой рассматривать волшебное существо и не вести себя, как человек, впервые увидевший, как кошка разговаривает. Нет. Маринетт иногда казалось, что Алья знает все, поэтому особо не удивляется, но это, конечно же, было не так. Несмотря на свою ярую эмоциональность, Алья всегда умела управлять своими эмоциями, и цены ей за это нет. Больше всего шатенка, конечно, интересовалась ее отношениями с Нуаром, и как вообще так получилось, что Мари в него влюбилась, ведь всегда отшивала его. — Я не знаю, Али, не знаю, — вздохнула синеволосая. — Если честно, мне кажется, он мне всегда нравился. Просто раньше как-то было не до него, я же вся погруженная в Адриана ходила. — А что-то изменилось? — засмеялась подруга. — Да ладно-ладно, Мари, не смотри на меня так. Просто — а какой момент стал той самой точкой? Девушка задумалась. Да, все начиналось постепенно. У нее начали усиленно играть гормоны, объект ее влюбленности являлся недосягаемой звездой, и Маринетт начала просто обращать внимание на парней, как когда-то давно. На Кота в том числе. Это случилось около года назад, когда они боролись с Маникюршей. Во время нападения Кот сильно прижался к ней, чтобы избежать атаки и спасти свою Леди от острого коготка, которую, конечно же, спасать не нужно было — ЛедиБаг, в конце концов, имеет неплохой опыт, но… Маринетт почувствовала, как у нее все скручивается, и вся эта соблазнительная сексуальная энергетика Кота бурно соприкасается с ее нежной аурой. Тогда ей стало жарко, душно, взбаламошно, и именно тогда она начала видеть в Нуаре парня. Конкретно парня. В ту самую ночь Нуар чисто по шутке прижал ЛедиБаг к стенке в темном переулке под светом Луны, нависнув над ней. Он так часто делал поначалу, но затем возраст, видимо, надавил на него, и парень понял, что не стоит, иначе плохо может закончиться. А в тот раз он, наверное, совершенно забыл о внутренних обещаниях самому себе и шутки ради прижал ее к холодной кирпичной стене. Она должна была мастерски оттолкнуть его, надавив указательным коготком, обтянутым кожей, в его крепкую мускулистую грудь и обязательно съязвить, но… в тот раз все пошло не по плану. Его зеленые глаза, которые смотрели как будто прямиком в душу, его дыхание… и вся эта гамма возбуждала в ней такой порыв эмоций, что она не смогла оторвать взгляд. И все могло бы реально плохо закончиться, если бы девушка не ударила себя по лицу, как полная дура, и не побежала бы в сторону дома — причем, именно побежала, учитывая, что до ее дома было пара кварталов. И ведь это не самое страшное. Самое страшное — это последующие месяцы мучений. Внутренних конфликтов, пререканий с самой собой, советы Тикки, Адриан, который как назло вдруг решил подружиться… свободного времени что ли стало больше?! Хотя сейчас Маринетт могла спокойно сказать, что самое страшное время — нынешнее. Да даже прямо в эту самую минуту. Что могло быть хуже. Неделю назад она и думать не думала, что ее чувства вдруг решат устроить ей взбучку из-за того, что она держала их взаперти все три года. Неделю назад она даже не представляла, что все настолько противоположно тому, что она представляет. Да! Алья знает, что Маринетт — ЛедиБаг. Адриан с ней способен сблизиться, точнее — она с Адрианом. И все… вообще все настолько запутано! Она была рада. Ночью. Но не сейчас. Не под утро. Да, она должна радоваться, но… …ей безумно больно. Она не может сказать это Алье сейчас. Она просто обнимает руками колени, позволяя подруге спокойно поспать на другой стороне кровати, пряча слезы. «Вот так всегда… все вроде хорошо, но мне… плохо!» Все произошло слишком быстро. Чувства к Адриану — они такие сильные, безутешные, она тонет в них. За три года они накопились в ее душе так, что ее внутренняя дамба больше не выдерживает этот порыв эмоций. Ей некуда было их выплестнуть. Адриан поставил какой-то барьер на нее. И это безумно больно. А теперь все вроде как развивается с Котом, слишком быстро для нее. Она не успевает. Не успевает забыть одного. И куда? Вот… куда? Куда ей девать все эти чувства, которые у нее сейчас огромным потоком рвутся из души? Ей хочется плакать, рыдать и очень долго, очень-очень, не выходить из своей комнаты. Больше всего ей хочется взаимности. Она устала. Устала поддерживать всех, устала брать на себя ответственность перед Парижем и ее горожанами каждый божий день, устала ломаться каждый раз, когда, посылая Адриану влюбленный взгляд, содержащий в себе вагон намеков и в придачу частичку собственной души, приходится видеть лишь растерянные глаза и немой вопрос в них. И не иметь возможности на него ответить. Она устала любить его. Она правда устала. Она вообще устала любить. И не только Адриана. Ей просто хочется, чтобы ее кто-то обнял, выслушал, чтобы кто-то вытер слезы с ее лица. Чтобы кто-то понял ее. Она ощущает себя слепым мотыльком. Девушка мягко откинула одеяло и укрыла им Алью, которая всегда замерзала лишь под одним. Сначала она хотела позвать Тикки, но… усталая квами после долгих рассказов и переживаний за свою Мари, уснула в маленькой розовой кроватке, которую та сделала для своей хранительницы талисманов. И Мари, натянув джинсы, кофту и пальто, юркнула на крышу. Уже там, ловко ухватившись за ржавую старую пожарную лестницу, она быстро спустилась. «Господи… что я делаю…» Она этого не знала. Но там, в своей собственной кровати, она чувствовала себя лишней. Алья — ее лучшая подруга, они вместе с самого детства, но однако она не способна ее понять. Попытаться, конечно, может, но вряд ли это даст хоть какой-то толк. Маринетт нужно было, чтобы кто-то сказал что-то, что заставит ее расслабится. Ей нужен был человек, с которым бы она почувствовала себя живой, настоящей, нужной кому-то Хоть кому-то по-настоящему. На улице холодало. Октябрь заканчивался, и морозный ноябрь вступал в свои законные права. Маринетт укуталась в свое пальто, только сейчас начиная понимать, что захватило другое, то, которое она шьет только. «Эх…» Было холодно, но холод помогал ей отвлечься от грустных мыслей. Ведь неважно, что на самом деле Маринетт чувствовала к Адриану, она ведь поклялась просто его любить. Любовь к однокласснику не была просто чем-то… обычным. Это не видеть его каждый день и улыбаться. Это не способность себя чувствовать счастливой в его присутствии. Это… что-то… необъяснимое. Пускай ее посчитают за полную дуру, пускай, но она как будто нутром чувствовала, что он — тот самый человек, с которым ей нужно состариться. Адриан не выходил из ее головы. Он ей снился. Черт, Адриан… он… «Отпусти меня, Адриан…» И где та храбрая, стойкая ЛедиБаг, которой она хотела стать в своей обычной жизни? Вот поэтому она так боится кому-то открыться. Быть ЛедиБаг — это значит чувствовать, как что-то необъяснимое заставляет тебя держать невидимую планку. И уже даже неважно, что это черта твоего настоящего характера. Неважно. Самое главное, уметь включать и выключать это в своей жизни. То есть, в своей жизни. Фраза «Тикки, давай!» и быстрая трансформация отыскивала где-то глубоко у нее в голове этот выключатель и постоянно пользовалась им. Но ведь по сути сама Маринетт не могла по щелчку собственных пальцев так сделать. Это магия. И не что иное. Волшебство. Да, Маринетт сильная, храбрая, стойкая… да, она такая — в определенные моменты. Но по существу ей хочется побыть слабой, ничтожной плаксой. И, поскольку в последнее время акумы занимали все ее свободное время, то есть она постоянно пребывала в трансформации, то она стала переносить свое желание отдохнуть от постоянных рисков в обычную жизнь. Из-за этого образовалась эта пропасть. Это двуличие. Раньше она могла «включать, выключать». Раньше. Но не сейчас. Сейчас все постепенно перемешивается, и ЛедиБаг уже сама запуталась, где та грань между «настоящей» и «ненастоящей», тем, что она желает, и тем, что не хочет впускать в свою жизнь. Она просто хочет быть собой. Ни больше, ни меньше.

Слишком много сомнений у нас, слишком много потерь. Даже светлые дни превращаются в пепел и прах… Ты готов быть отвергнутым? Много ли надо теперь? Лишь бы сердце твое не сломалось в неловких руках, Лишь бы силы тебя не покинули в новом бою, Лишь бы ты не остыл, ошибаясь опять и опять. Ну, а я, я давно в полушаге от края стою. Если я не боюсь, значит — нечего больше терять. И не ложь и не месть, принимай все как есть. Все сгущаются сумерки в дебрях запутанных фраз. Что такое любовь? Это жизнь, или спутанный пазл?

Маринетт тяжело вздохнула. Она и сама не заметила, как оказалась у дома Агрестов. Что ей здесь нужно было? Зачем она сюда пришла? Чем ей поможет лицезрение в темные окна его комнаты? Она могла бы превратиться в ЛедиБаг и, ловко обойдя систему безопасности, проникнуть к нему и долго-долго наблюдать за тем, как Адриан спит. И плакать. Долго плакать. Возможно, она осуществит это. Завтра. Завтра… Ей нужно проститься со всем этим. И неужели она так боится довериться Коту? Она запуталась… полностью, окончательно, бесповоротно затерялась в мире. Бежит по однотипным коридорам, ловя везде лишь собственное отражение.

Я ещё легка. И просто гость я здесь пока. Ищу пути, крадусь как вор Самой себе наперекор. В последний раз, теряя звук Сигналов SOS, сквозь пальцы рук Мой зыбкий мир скользит к нему — И тянет вниз ко дну. И я тону… Соль — как лучший друг. Для свежих ран течёт вокруг. Так много слёз, что даже боль На сотни миль полна водой. Один из нас молчит как трус. А слово «страх» горчит на вкус, Как будто месть за тишину, И тянет вниз ко дну. И я тону… Я как марионетка, хочу бежать, но куда?

Девушка почувствовала зыбкое желание. Желание забыть про всех и все и просто исчезнуть. Ей больше не хочется быть героиней Парижа. Ей больше не хочется быть «кем-то». Она просто хочет быть собой. Она просто хочет быть «с кем-то». Разве это так много? Пожалуйста, Адриан, пойми… «Отпусти меня, Адриан! Отпусти!» В моей голове, как мелкий тиран, опять поселился страх. Он точит ножи, он держит меня в маленьких цепких руках. Неужели она за три года действительно не успела признаться ему? Что любит его. Признаться себе? Что рано или поздно все это может закончиться. Что этот сон под названием «розовые детские очки» могут очень скоро спасть с ее аквамариновых глаз. Неужели любовь действительно живет три года? В моей голове столько всяких дурацких причин для нелепых обид, Что в данный момент я почти не живу, А только делаю, делаю, делаю, делаю вид. Что мне интересно, смешавшись с толпой, Со стороны наблюдать за собой. Так бывает… она действительно ослаблена сейчас. Обидой на себя — из-за того, что не могла взять себя в руки и не может сейчас, на весь мир — за возложенную так рано на ее хрупкие женские плечи столь громоздкую ответственность. На Алью, на Адриана… на всех. Жаль, что обида — лишь пустое. Пустое. Как стеклышко. Мне нравится верить, что я не одна. Стирать все пароли, менять имена. Она устала постоянно жить под маской. Она устала то и дело внушать себе, что все хорошо. И делать вид, что ей совершенно не заботит то, что она не волнует Адриана. И забывать о боли. О внутренних беспокойствах. Сегодня ведь день признаний? То есть она имеет право признаться этой ночью себе во всем, что уже очень долгое время откладывала на потом, на пыльные полки в ее собственной душе. Ведь Маринетт почти чувствовала, как тщательно разложенные книги на ее внутренних полках рухнули с громким грохотом, а пыль осела в воздухе. Пора разложить все по местам. Снова. Заново. И в этот раз — надолго. Ты думал, что я не из тех, кто сдается без боя. Потому что за мной по пятам тихо бродит моя паранойя. Она устала думать о том, что Адриану — явно — нравится другая девушка, а теперь еще и Кот Нуар со своими чувствами к ЛедиБаг. Маска — убежище, а не ложь. Она укрывает правду. Это не преступление. Она ведь изначально хотела, чтобы мир увидел другую сторону ее личности, а в итоге оказалось, что все забыли про первую. И ей надоело заботиться об этом. Она просто соединит их. Что в этом плохого? Она ведь уже дала слабину. Почти. Ты мне говоришь, что ты не такой, не пленник своих же идей. Возможно, ты прав, и просто вокруг опять слишком много людей И мне обязательно кто-нибудь врет. Я это знаю. Меня это злит. Но хуже всего, что я даже не злюсь, А только делаю, делаю, делаю, делаю вид. Ведь нужно уметь ждать. Ждать человека, ждать счастья, ждать встречи. Это того стоит, потому что, подождав, ты обретаешь всё. Так говорят. Но Маринетт не была уверена, что способна ждать еще хоть одну минуту. Такое ощущение, что все внутри нее взрывается и повсюду, по оголенным нервам разбрызгивается горячая лава. Ей хочется, чтобы кто-то залил ее прохладной водой, даже если это будет ледяная ложь или горькие больные слова. Кто-нибудь. Пожалуйста. Судорожно стерев с румяных от холода щек слезы, она достала из кармана пальто телефон, который вовремя успела схватить с тумбочки. Ей понадобилась пара секунд, чтобы найти в «контактах» Адриана Агреста, который благодаря своим благозвучным имени с фамилией стоял первый в столбце. Пара движений, и дрожащими пальцами она держит телефон возле уха. — Алло? Этот голос такой уставший, сонный, раздраженный. Маринетт заметила, как в его комнате включается свет. Она почувствовала себя жутко виновной, как будто она побеспокоила его во время первой брачной ночи. В конце концов, у Агреста тяжелый график, он наверняка жутко устал, а она тут мучает его посреди ночи… — Адриан… это я. — Маринетт?! — она почти видит его ошарашенные глаза. — Да. Адриан. Я… — и выдыхает, понимая, что еще не скоро сможет вдохнуть. — Я стою у твоего дома. Ты… ты… не мог бы… спуститься на пару секунд? Пожалуйста. — Я… — он молчит пару секунд. — Хорошо, Мари. С тобой все нормально? У тебя голос дрожит. И ей безумно хочется соврать. Сказать, что у нее все хорошо. Сказать, чтобы он не волновался по пустякам, что ей просто холодно немного. Но, во-первых, вряд ли бы она вырвала его из сна посреди ночи словами о том, что стоит возле его дома, просто так, просто потому, что ей захотелось прогуляться. Слишком очевидно. А во-вторых… она устала притворяться и лгать, в том числе самой себе. — Все плохо, Адриан. Мне нужна помощь. — Я сейчас спущусь. Ночью часто думаешь о том, как все надоело и что нужно что-то менять, а днем все равно продолжаешь жить как раньше. Раз уж сейчас пять утра и скоро утро, то самое ужасное утро, которое несет в себе эту гребаную радость, то… она сделает это сейчас. Она поставит точку. В своих чувствах и в своем отношении к Адриану. И пускай это будет чертовски неправильно… и пускай потом она будет жалеть о содеянном, пускай. Она живет не для того, чтобы жалеть об упущенных возможностях, о слишком большом количестве упущенных возможностей.

***

Адриан на целых две минуты завис, держа в руках телефон с только что принятым звонком от Маринетт. Ему понадобились целых две минуты, чтобы сообразить, что к чему, и понять, что Маринетт действительно нужна помощь. Плагг, из-за своего лишнего любопытства подслушивавший их разговор, теперь не унимался. — Стоп, парень. Ты не забыл о том, что услышал сегодня, мм? — Я помню прекрасно, Плагг. И именно поэтому спускаюсь. Хотя я бы и так спустился, она же моя подруга. — А теперь уже не только подруга… Адриан на секунду остановился. Да, действительно. Ему понадобилось несколько часов для того, чтобы соединить эти две личности. Если честно… Маринетт… не то, чтобы она была ему не симпатична. Нет, скорее наоборот — он порой восхищался этой сильной девушкой. Тем, что она, безусловно, лидер, когда пару лет назад была председателем их группы. Тем, что она делает такие красивые вещи. У Маринетт куча талантов и преимуществ, и Адриан видел в ней всегда действительно свой женский идеал. Да, он признается, что порой думал о ней, как о своей потенциальной жене… да-да, у него тоже играли гормоны. Нет ничего зазорного в том, чтобы перемерить на роль своей жены всех знакомых девчонок в пятнадцать лет. И Маринетт он бы поставил на первое место — потому что Мари умная, красивая, спортивная, умеет хорошо готовить и печь вкусняшки и вообще вся из себя примерная и, можно даже сказать, идеальная. И может быть он бы влюбился в нее, если бы не одно «но». Она постоянно крутилась рядом, как болванчик. И его это жутко раздражало. У него и так мало личного пространства, времени и вообще всего, что стоит в контексте со словом «личное», а тут еще его становится еще меньше. В Маринетт не было той искорки, того огня, который он видел в ЛедиБаг. Когда он узнал о том, что именно Маринетт — ЛедиБаг… та, в которую он, черт возьми, был влюблен три года… это… ну… Если быть честным, он еще это до сих пор до конца не осознал. Его это слегка… разочаровало. Но лишь до той поры, пока он не догнал. Пока он не соединил эти две личности и не понял, что вместе они — его идеал. Ведь сам Кот Нуар — эта лишь часть Адриана, его потайная часть. Может быть, Маринетт боялась показать наружу ту часть характера, в которой бы выступала героем. Но, если припомнить, в последнее время черта ЛедиБаг яро прорывалась наружу. А эта внешность… боже, да как он раньше-то не заметил! Милая Маринетт и бойкая ЛедиБаг… это, как говорится, в тихом омуте черти водятся. И к тому же, как он узнал, Маринетт была влюблена в него три года. Еще бы она побоялась показать свою настоящую личность! Похоже, о ней знала лишь Алья, да их кураторша, которая присутствовала на том конкурсе, который Маринетт выиграла, указав на ошибку судей и яро доказывая свои преимущества на глазах у сотни свидетелей с фотокамерами. Да, Адриан тогда гордился своей одноклассницей и близкой подругой. И ведь они были так близко… все это время. Почему раньше у него никогда не получалось подумать о Маринетт, как о ЛедиБаг? Почему? Они ведь действительно похожи, и сейчас разговор не о внешности, а действительно о характере. Просто — ему это не приходило в голову. А почему, он и сам не знал. И, наверное, никогда не узнает. Но ведь сейчас это неважно, не так ли? Адриан накинул поверх куртки пальто и, решив, что Плагг ему не пригодится для разговора просто с Маринетт, оставил его в комнате. На удивление, ему никому не попался из слуг, даже не пришлось бы объяснять неожиданный грохот в доме в пять утра. Уже через несколько минут он открывал калитку дома. Девушка стояла возле его любимого куста с розами и предпринимала отчаянные попытки взять себя в руки. Это было видно невооруженным глазом. — Маринетт? — тихо спросил он. На самом деле, он и сам задавался вопросом, что от него нужно было ЛедиБаг в пять утра. — Адриан, привет… — Привет. Ты как вообще здесь оказалась в пять утра? Сумасшедшая? — парень коснулся ее щеки. — Обалдеть! Маринетт, да ты ведь окоченела! Наверное, внутри у нее взорвался очередной вулкан, расплескав новую порцию лавы, но она каким-то образом сумела его потушить. Самообладанием. Или все-таки морозным воздухом, ворвавшимся в ее легкие? — Мне не холодно. И, как назло, в этот самый момент она почувствовала, как руки, которые она всегда прятала в карманы — последние она не успела еще пришить — совсем покраснели и теперь почти онемели. Она поднесла их ко рту и дунула на ладошки, даже пожалела об этом, потому что почувствовала себя полной дурой. Ну вот. Снова. Пусть она и взяла себя в руки, Мари все равно совершает глупые поступки рядом с ним. Что же ей делать? На удивление, Адриан решил ответить на ее вопрос. Он быстро взял руки в ее руки и начал тереть свои ладони, тем самым теребя ее. Маринетт почувствовала, как становится теплее. «Боже, Адриан, что же ты творишь…» — подумала и тут же покраснела. Ну вот. У нее снова стучит сердце. Как сумасшедшее. Снова. — Адриан, я… хотела с тобой поговорить, — пробормотала девушка осипшим голосом, изо всех сил стараясь не обращать внимание на свои кисти в ладонях Адриана. — Ну, не в пять же утра, Мари, — улыбнулся парень. — Да, но… меня ноги сами сюда привели, — Мари не могла не улыбнуться в ответ. Что же, чуть-чуть юмора ей не помешает. Особенно в такой ситуации. Чтобы отвлечься. — Послушай, Адриан… — Маринетт, я, конечно, понимаю, но ты прямо здесь говорить собралась? — А что, к тебе можно? — Нет, — улыбнулся парень еще шире. — Но, я думаю, что Натали не будет ворчать. Ты ведь реально замерзла. Даже голос охрип. Тебе срочно нужен чай. А лучше душ. — Стоп-стоп-стоп. Спасибо, конечно, за заботу, но — может лучше не надо? — проговорила она. — Я не хочу, чтобы из-за меня у тебя возникли проблемы. У тебя ведь и так их навалом. «Боже, какая же она… арр!» — пронеслось в голове у Адриана, и он крепче сжал ее ладонь. Мари ойкнула — этого она не ожидала. И пусть ей все еще было холодно, в сердце разливалось тепло только от того, что сам Адриан Агрест взял ее за руки. — Маринетт, запомни, ты — моя лучшая подруга. Ради тебя мне не жалко нарушить парочку семейных правил, — засмеялся парень, и Маринетт… растаяла. Все. Провал. Это полный провал. Учитывая, что у нее сейчас внутри творится такой кавардак с чувствами. Она хотела убраться на полке с эмоциями, но лишних книг только прибавилось. Уже через десять минут они сидели на огромной кухне. Маринетт нервно оглядывалась по сторонам: ей казалось, что вот-вот выйдет Натали или отец Адриана и накричит, или еще хуже — выгонит, нажалуется ее родителям и все такое. Но Адриана, похоже, это совершенно не заботило — он отчаянно пытался найти здесь лишнюю кружку. И, видимо, ему это удалось. Когда чай был готов, а Мари почувствовала, как кончики пальцев начали чесаться от резкой перемены температуры, она поняла, что вот он, этот момент, настал. Иногда для счастья достаточно увидеть человека, по которому безумно скучаешь. И она скучала по Агресту. Очень скучала. А особенно — по редким моментам, когда они наедине. И сейчас, в полной тишине, под звук резко начавшегося дождя… …ей придется начать этот разговор. — О чем ты хотела поговорить? — наверное, слишком громко хлюпнув чая, спросил Адриан. В его глазах царило озорство. Маринетт это настораживало. — Ну, это очень долгая история, Адриан, — проговорила она, нервно теребя коготками по белой кружке с выведенной на ней фотографией Эйфелевой Башни. — У нас полно времени, — заверил ее парень, всплеснув руками. — М… понимаешь… то, что ты сейчас услышишь… м… возможно, ты этому удивишься, и все такое. Но, поверь, я не шучу. — Маринетт. — Да-да, я поняла… В общем, я долго думала о том, признаваться тебе или нет, потому что это может нарушить весь ход вещей. Мы прекрасно общались, были друзьями, и вот… я беру… и признаюсь. Девушка почувствовала, насколько максимально участилось ее дыхание. Пальцы задрожали, так что она положила кружку на стол, вдруг еще разольется или, не дай Бог, разобьется. Хотя на кружку ей было плевать. Лицо Адриана отражало такую растерянность, что девушке тут же захотелось нервно рассмеяться, чтобы разрядить эту тяжелую атмосферу ужаса, которая царила сейчас у нее в душе. — Признаешься? — переспросил он. И это был риторический вопрос, но Маринетт поняла, что ответить на него придётся. — Да, Адриан. Ты мне нравишься. Уже целых три года, — вот черт. Маринетт всю трясло, но она не могла позволить себе выдать себя. «Пожалуйста. Пожалуйста, пускай это все закончится, и я уйду». Ой… она больше не может вынести этот взгляд. Ей хочется отвести свой. А ведь девушка поклялась, что будет держаться уверенно. Скорее всего, она сейчас выглядит больше жалкой. — Стоп, Маринетт… я… — Да. — Но… как… — Это долгая история, я же говорила, — вздохнула девушка. — Ты даже не догадывался? — Честно говоря… нет. нет. нет. стойте… — …я догадывался, Маринетт. «Сделай первый шаг и ты поймешь, что не все так страшно!» — так, кажется, говорил Сенека? Нет. НЕТ! Ей жутко страшно. Страшно, что Адриан прямо сейчас узнает о том, что она предпочитала скрывать три года, не в силах даже представить себе это признание — пожалуй, девушка впервые поступает настолько! — необдуманно. Страшно перед неизвестностью. Сейчас Маринетт проводит мысленную черту, границу, которая грозится обернуться пропастью между ею и Адрианом. И то, что ее ждет там, за этой границей, она не знает. Она без понятия. И это ее пугает. Даже, если там ничего необычного нет. И пугающего тоже. Она ведь об этом пока не знает! Повисшее молчание обескуражило обоих. Адриан не знал, какое слово лучше вставить, Маринетт не знала, что сказать так, чтобы разрядить обстановку. — Тебе не обязательно чувствовать взаимность, Адриан. Он ведь обещал себе быть с ней максимально честным и ничем не выдавать то, что узнал о ее второй личности? Он это и делает. Как будто он и не знает. Как будто Маринетт — это просто Маринетт. …и, черт возьми, он не может! АРР! — А что, если… нет, нет, нет, нет, нет. «Не говори этого, прошу, умоляю!» — немые мысли. — …если и ты мне нравишься, Маринетт? «Дерьмо!» — Маринетт никогда не ругалась, но сейчас ей отчаянно захотелось закричать. Что, простите? Что сейчас сказала Адриан? Ей же не послышалось? Черт возьми, повторите это! Повторите! — Э… Да, она больше ничего не может произнести. Слишком сильный шок, и она не может подобрать слова, она даже не может придумать их, она даже еще пока не знает, как стоит отреагировать и что вообще нужно как-то отреагировать. — Адриан, я… как… так… получилось? — Да ведь в тебя влюблена половина нашего колледжа, — слегка улыбнулся парень. «Почему я это говорю?!» — кричал внутренний Адриан. Неужели соединение Маринетт с ЛедиБаг настолько сильно повлияло на него? — Правда? — какой смелый вопрос. Какой нужный! М… черт. — Да. Ну, то есть, я не говорю, что я в тебя влюблен, и все такое. Ты красивая, умная девушка. Тебя сложно не заметить, Маринетт. И, как парень, я говорю, что ты мне не безразлична. Но мы ведь почти не общались, так что вряд ли я испытываю что-то кроме физического влеч… эм, Мари, так получилось, что… ЧТО ОН НЕСЕТ?! — …что я ведь влюблен в ЛедиБаг и… ОН ВЛЮБЛЕН В ЛЕДИБАГ? И какого хрена она об этом узнает только сейчас?! — …но если говорить о реальной жизни, отбросить все эти пустые фантазии, то я бы предпочел встречаться с тобой… чертчертчертчертчерт! Остановите эту планету, она сойдет! — …прости. Маринетт сжала кулаки. Так, спокойно. Она спокойна...... Они ни разу не спокойна! Да как можно было быть изначальной готовой к такому повороту событий? Адриан ведь на нее никогда не смотрел. Откуда она могла знать об этом? «Конечно, Маринетт, ты ведь даже не пыталась с ним до этого особо болтать!» — пронеслось внутри. Адриан паниковал. Внутри. «Какие еще чувства к Маринетт — ты что, совсем тю-тю?!» — кричал внутренний голос. Просто информация о том, что Маринетт — и есть ЛедиБаг, еще даже толком не прижилась у него в голове. Но она есть. И, честно говоря, чисто теоретически он сейчас признается ЛедиБаг, что заставляет его «слегка» нервничать. Он ведь сейчас жутко запутал ее. Жутко. Он почти уверен, что Мари влюблена в Кота. И чувства к нему, к Адриану. Да ей в сто крат тяжелее! Адриан бы мог испытать ее на истинность, на верность, но как быть, если она влюблена в две крайние степени его эго? Одного человека! И ему почти интересно, кого она выберет… Он кретин. Скотина. Больной ублюдок. Черт. — Прости, Маринетт, я не хотел тебя шокировать. Но ты ведь признаешься. Так что и я признаюсь, — вздохнул он. — Да нет, ничего. Просто… что же мне делать теперь? Я ведь хотела просто поставить точку и уйти, остаться друзьями, но… — Мари не успела договорить. — А ты хочешь остаться друзьями? — Адриан перебил ее. Маринетт словила его взгляд. — А ты?.. В его зеленых глазах отражались тысячи эмоций в ответ ее собственным. Маринетт уже почти забыла, как дышать. Сердце бешено билось, настолько быстро, что она даже не замечала его биение. Нервы щекотали все ее тело, но девушка изо всех старалась концентрироваться на своих мыслях, которые тоже, однако, решили ее покинуть. Что ей делать? Неужели прямо сейчас тот самый момент… когда парень и девушка… ну… признаются друг другу? А как же Кот Нуар? Черт, она ведь дала ему надежду, она не может просто так взять и отнять ее! Но не может также и принести в жертву свои собственные чувства, которые сейчас отдались эхом взаимности — наконец-то, спустя три года страданий! Как… глупо! Если бы Маринетт только могла подумать, хотя бы представить, что это на первый взгляд встречающаяся только в кино ситуация произошла бы в ее жизни! Это ведь невозможно… любить двух парней одновременно. Одинаково! Как ей поступить… что ей сделать… «Выбери меня, Маринетт. Выбери меня!» — умолял Адриан. И ему было плевать на вообще щекотливость данной ситуации. И было плевать на собственное второе эго. Боже, если бы он не узнал о том, что она ЛедиБаг — все было бы быть гораздо сложнее! Он бы отказал Маринетт… ей бы стало больно — все могло бы завертеться в совершенно другом направлении. И этот ураган неудержимо бы двигался в сторону его личной жизни. Потому что вряд ли бы она после такого побежала плакаться в жилетку Нуару. «…если бы он меня сейчас отшил, я бы побежала, поплакалась бы Нуару, и все было бы отлично, а сейчас — я не знаю, что мне делать!» А. Ну и пошло все к черту. — Маринетт. Может быть, ты согласишься на то, чтобы мы… эм… больше общались? Нами ведь управляют по сути первобытные инстинкты. Я имею в виду, что мы ведь и не знаем друг друга. Я знаю только то, что ты дочь пекарей. А ты обо мне знаешь, что я вечно занятой парень, который готов выделять тебе хоть миллионы своих драгоценных секунд. Но ты мне нравишься. Как человек и… как девушка. Может быть… как-нибудь сходим вместе после колледжа в кафе? Кажется, у нее снова что-то взорвалось. — Конечно! Веди меня куда хочешь, Адриан! Я за любой кипиш, лишь бы с тобой! Парень слегка засмеялся. На лице Маринетт расцвела такая яркая и широкая улыбка, что снять ее осмелился бы только Дьявол. И все было бы замечательно, если бы парень не взглянул на часы и не охнул. — А сколько вообще времени?! Черт! Мне ведь еще домой нужно успеть! Блин! Алья уже, наверное, проснулась, вечный жаворонок! Аа! — Возьми мой велик, если хочешь. Любимых не ищут, их в награду дают небеса.