Rape me, daddy

Дверь захлопывается, Тэхен смотрит на Чонгука, на нее, и не знает, куда себя деть. Что вообще за пиздец? Чонгук выглядит примерно также. — Как это понимать? Чонгук пожимает плечами, уже догадываясь, как это понимать, но молчит. Наблюдает за Тэхеном, явно не успевшим войти в свою каждодневную роль клоуна, растерянным и от этого немного жалким. Чонгук привык видеть его сверкающим, как звезда, шумным и не затыкающимся ни на минуту. Сейчас Тэхен серый, мрачный, стоит у дверей и играет желваками на скулах. С него будто сдернули красивую раковину, оставив беззащитным голое мягкое тело под палящим солнцем, и оно уже покрылось коркой, трескается по швам, собираясь развалиться и показать, что там, внутри бесформенного слизняка. Юнги сказал, что Тэхен чуть не упустил любовь. Он имел в виду Чонгука? Он смеется над ним? Как этот ребенок, сбегающий сразу после тэхеновых домогательств, может к нему что-то чувствовать? Тэхен злится. Это очень плохая шутка. — Юнги-хен сказал мне, что ты не такой, каким кажешься, — говорит Чонгук, — Если он имел в виду то, какой ты сейчас, то я тебя боюсь, Тэхен-хен. — А что еще тебе Юнги-хен сказал? — глаза Тэхена сужаются в две щелки, Чонгук неосознанно делает шаг назад. — Что я должен все честно тебе сказать… — Ну так я тебя слушаю. Тэхен идет вперед, пока Чонгук не упирается спиной в дверной косяк, и останавливается в десятке сантиметров, пристально глядя в глаза вжавшемуся в опору парню. Здесь светло от лампы на кухне, видно, как опасность плещется в глазах у старшего, и Чонгук уже видит, как ему откусывают мозг и смывают в унитаз за ненужностью. Зачем он ему, если он бесполезен сейчас, когда нужно придумать, что сказать? Тэхен ему, пожалуй, даже одолжение сделает. — Чонгук? Чонгук судорожно дышит, утопая в огромных темных глазах, пытается вспомнить родную речь, но у него плохо получается, чудовища из темных глубин этих чертовых озер волокут его вниз, он скоро захлебнется и никогда уже не сможет ничего сказать. Где-то на задворках памяти всплывает глупая мысль, что в фильмах про злодеев магов нужно не смотреть им в глаза, тогда они не смогут тебя контролировать. Чонгук зажмуривается, но становится еще хуже, потому что он всеми фибрами ощущает Тэхена рядом, слышит его дыхание, чувствует его запах, похожий на смесь морозного дня и цитрусов, и упирается руками в грудь, чтобы узнать, если его начнут раздавливать. — Ты нравишься мне, Тэхен-хен. Не то, что ты делаешь, а ты сам. Когда ты уходишь от меня, когда становишься грустным, думая, что никто не видит. Мне не нравится, что ты все время притворяешься веселым, я хочу, чтобы ты был честным. Мне не нравится, что ты не целуешь меня. Мне не нравится, если ты целуешь кого-то другого. Юнги-хен сказал, что ты хочешь любить кого-то, но как ты собираешься это делать, если каждый раз, когда я пытаюсь посмотреть тебе в глаза, ты их прячешь? Даже сейчас, вместо того, чтобы дать мне возможность с тобой поговорить, ты пытаешься оттолкнуть. Если я тебе не нравлюсь, просто скажи это, но больше не подходи ко мне, пожалуйста. Никогда. Чонгук открыл глаза. Во взгляде напротив плескался такой океан эмоций, что там растворился бы с шипением любой металл, настолько он казался ядовитым. — Я тебе открою один секрет, Гукки, — голос Тэхена пугал своей загробностью, — Юнги-хен многое говорит. Когда трахает. Не стоит ко всему прислушиваться. — Хорошо. Если это произойдет, я вспомню твой совет. Чонгуку вдруг стало так обидно, что из всех его слов вытащили только этот пошленький недофакт, который и не факт вообще, а потом дошло, что Тэхен говорит из личного опыта, и совсем стало тошно. Он отпихнул старшего. — Думаешь, я поверю, что ты с ним не спал? — Представь себе, не все такие шлюшки как ты! Злые, очень злые слова, тэхеновы глаза расширяются, он принимает этот удар, выдерживает, но надламывается, Чонгук почти готов поклясться, что слышит хруст. — Уж прости, что посмел приблизиться к тебе, такому святому. А знаешь, почему я тебя не целовал? Потому что шлюхи не целуются в губы! Они недостойны этого! Разве что хозяин сам пожелает опуститься до грязной душонки! — Так зачем ты тогда так живешь?! — Тебе кто-нибудь признавался в любви, Чонгук? — Это вообще при чем? — Признавался или нет?! — Да! — А мне нет. Никогда. За всю жизнь. Ни разу я не был кому-то нужен больше, чем на раз. Я привык с этим жить. Просто привык. Тэхен садится на пол, откидывается спиной на стену и замолкает. В звенящей после только что гремевших криков тишине его глубокое рваное дыхание режет слух. Оболочка лопнула до конца, куски слизняка разлетелись в стороны, и на его месте остался просто Тэхен. Без мишуры, без ненастоящих улыбок, чувственный, пронзительный и дрожащий. — Я только что сказал тебе о своих чувствах. А ты из всех моих слов сделал вывод что я трахался с Юнги. А я вообще не трахался с парнями. Ни разу. И тем более ни разу не говорил парню, что он мне нравится. Ты идиот, Тэхен. Идиот. Если бы ты думал хотя бы вполовину так хорошо, как отсасываешь, тебе было бы гораздо проще жить. Тэхен подрывается на ноги, хватает Чонгука за ворот и с силой впечатывает в стену. Его лицо перекошено яростью, губы кривятся, а грудь вздымается рвано и глубоко. — Еще. Одно. Слово. И ты будешь выпускать песенки в режиме инкогнито, потому что я так попорчу тебе личико, что ты не сможешь даже на людях показаться до конца жизни! Чонгук смотрит и не может насмотреться. Вот он, тот, кого можно любить. Без раздумий и без оглядки, даже сдохнуть за него, такого сильного, красивого в своей злости, без дебильной улыбочки и ужимок. Он хватает Тэхена за руки, все еще держащие его ворот, тянет на себя и целует жадно и мокро, заставляет отступать до самого окна, запускает ладони под одежду, вжимает Тэхена бедрами в подоконник, не давая даже вдохнуть, целует до боли и чувствует, что ему сносит крышу, потому что Тэхен отвечает. У Тэхена внутри море боли и обиды, чонгуковы слова, как подпись под всей его никчемной жизнью, впитываются в душу, и даже то, что он его целует сейчас, не смягчает каменные скалы у этого моря, об которые Тэхен все время с размаху бъется, каждый раз, когда все же пытается заглядывать людям в глаза в поисках искренности. Он ее еще ни разу так и не нашел. И каждый раз зажмуривается за секунду до поцелуя. Отдается в чужие руки, а сам представляет себе того, кого хотел бы видеть рядом. У него должны быть добрые глаза. Сильные руки, чтобы Тэхена спрятать, и слова, которые не ранят. — Посмотри на меня! У Чонгука сильные руки, да. И глаза добрые. Но слова его почему-то ранят сильнее, чем все другие, что он слышал. Поэтому Тэхен не хочет на него смотреть, не хочет, чтобы снова было больно. — Посмотри на меня, Тэхен! Руки встряхивают за плечи, вышибая из глаз уже набежавшие слезы, Тэхен мотает головой и зажмуривается сильнее. Он ждет удара, оскорбления, чего угодно, только не того, что его прижмут к груди, к теплой и большой груди, пальцы лягут на волосы, а губы поцелуют макушку. Чонгук улыбается. Прижимает Тэхена и улыбается. Ты попался, глупый хен, попался с потрохами, я не выпущу тебя, заставлю мне поверить, я очень упрямый. Когда Юнги с Чимином приходят домой и заглядывают в спальню, видят там, как Чонгук спит, прижимая к себе Тэхена, решают их не будить и укладываются на диване в зале. — Я не понял, ты их зачем закрывал, почему они одетые? — спрашивает Чимин в темноте, устраиваясь поудобнее на плохо застеленной постели. — Твоей пропащей душонке не понять высоких чувств, — хмыкает в ответ Юнги. — Тэхен и высокие чувства — звучит более чем странно. — Ты еще удивишься. Чимин засыпает, так и не поняв, чему он удивится, а Юнги мысленно достает из ящика с надписью «Запасной инвентарь» пару крылышек, платьице не берет, а светящийся кружочек да. И улыбается в темноту, сам себя обозвав «фея хуева».