Rape me, daddy

Чонгуков альбом идет на ура. Чонгук во всех рейтингах и чартах. Чонгук проводит первый концерт промоушна, и первым вопросом на фанмите ему в лоб — где твой рэпер? Он смеется, пытается объяснить, что он сольный, что Юнги просто разок согласился поучаствовать, так уж вышло, но все равно на следующий день стоит в дверях миновой студии и смущенно жмется под стеночкой, потому что «не мог бы ты со мной в промоушн, всего разок, хен?». Юнги чешет лоб, втирает про «ты же понимаешь, это все не для меня, и популярность эта твоя, я вообще мимокрокодил», но Чонгук милый такой, кивает понимающе, и уже почти уходит, извиняясь, когда хен его разворачивает в дверях, потому что прямо видно в глазах, что расстроен. — Ты меня втащил в жопушку, мелкий, — улыбается Мин, — Я теперь не отмоюсь от звания «твоего рэпера». Чонгук пытается оправдываться, Юнги следит за его губами при этом, и ему совершенно похрену, что мелкому стремно, что Мина так обозвали, он медленно жует жвачку и понимает, что поторопился, ох поторопился играть в купидона. Чонгука все еще хочется до скрежета в зубах, и эта его уважительная дружба на полном доверии умиляет до чертиков. Чертики бухают горькую и укоризненно вещают Юнги изнутри, что он лошара. А он да, лошара, не спорит даже, потому что мелкий жмет ему руку радостно, получив согласие, а Юнги понимает, что ему предстоит месяц разъездов с этим вот вкусным, и как это выдержать — хрен его знает. Чимин вообще не дурак, и, провожая их двоих в аэропорт, смотрит хитро, бесит своего папочку, но хоть молчит, и на том спасибо. Юнги потом выругается, когда найдет в своем чемодане гель для душа, персиковый, и смайлик на нем нарисованный. Намекатор хуев, морда наглая! Потом представляет себе Чонгука в белой пенке, паникует и прячет гель на самое дно чемодана. Ну подожди, Чимин, вот вернусь, ты у меня получишь! Чонгук падает навзничь на большую кровать в номере, восторженно комментирует степень щедрости агентства, а Юнги думает, что можно было бы и пощедрее, потому что один номер на двоих — это, конечно, рационально, но ни фига не круто. Вообще не круто становится, когда мелкий после душа шляется по комнате в одном полотенце, разговаривает по телефону через видеозвонок с Тэхеном, невинно до невозможности вещает, как у него все хорошо, показывает номер, показывает Мина, сидящего на кровати со взглядом голодного зверя, а Тэхен это палит и орет из трубки: — Эй ты, хорош на моего Гукки пялиться! А ты оденься, гаденыш! Юнги смывается в ванную, смывается весь почти в канализацию, выжимает из себя все, что можно, чтобы полегчало, и даже насрать на гордость и че там еще, потому что пиздец. А им еще спать вместе. И на эту тему как раз и возмущается Тэхен, когда он выходит из душа. Мол, что за нахрен, не могли хоть двухместный взять? Юнги вот тоже так считает, но попадаться истеричке в поле зрения больше не хочет, поэтому наскоро одевается и линяет в ресторан. Первый концерт проходит, как в тумане. Потому что Мину наскоро промыли мозг, накрасили так, что моргать от штукатурки сложно, выперли на сцену, и слава яйцам, в зале нихрена не слышно, что на самом деле выдают артисты в микрофон вживую, потому что Юнги в наушник было слышно себя, Чонгука, и даже сравнивать было бы смешно, ведь студия — это студия, а тут скакать надо и успевать голосом, мелкий молодцом, Юнги текст не забыл с перепугу — уже круто. Менеджеры тоже так сказали и поволокли их на фанмит, дав час на душ и перегрим. К концу второй недели Юнги проклял все на свете, дурея от графиков, недосыпа, усталости, и скучая по своей тихой прокуренной студии, по румяной пусанской заднице в пенке и вообще. Чонгук за общим со стаффом ужином выдал мельком, что он тоже из Пусана, Юнги чуть не подавился собственным языком, и честно решил, что вселенная над ним издевается. — Хен, ты устал, да? Голос раздается в темноте очередного номера, когда Мин уже почти убедил себя, что он импотент, что Чонгук совсем невкусно пахнет и вообще мы тут девственники все. — Есть немного. — Прости. — Ничего. Всего разок перетерпеть, зато вон тебя как любят все. — Тебя, между прочим, не меньше. Сам же видишь, на фанвстречах. — Все равно это не мое. Но я рад, что ты с места так взлетел, и что я в этом поучаствовал, ты действительно молодец. — Ты очень много сделал. Крутой-крутой у меня хен! Крутой хен нервно сглатывает слюну от этого «у меня» и мечтает уснуть вот прям сейчас, да так, чтобы захрапеть в голосину, лишь бы мелкий перестал с ним разговаривать, лежа в полуметре на кровати от него. Микрофон скользит во вспотевшей ладони, зал гремит музыкой, уже до тошноты заезженной ими двумя, Чонгук неутомимо прыгает по сцене, срывает овации и возбужденные вопли фапающих на него фанючек, Юнги ловит на себе кучу таких же взглядов, но видит только одного человека во всей этой какофонии тел и звуков. Майка намокла и прилипла к Чонгуку, влажные пряди облепили виски, он вытягивает ноты увереннее, чем две недели назад, а в зале то ли китайцы, то ли японцы, орут, визжат, Чонгук подходит, кладет руку Мину на плечо и продолжает партию, ожидая вступления Юнги. Тот тоже уже поднаторел в читке на бегу, поэтому фанатки орут с новой силой, когда хриплый речитатив сменяет нежный гуков голосок, потом они половинят, потом сливаются, и заканчивают под всеобщие восторги, уходят со сцены и без сил валятся на ближайший диванчик. — Нечем дышать… — стонет Чонгук, — Очень жарко. — Ага… Жарко — не то слово. Особенно там, где еще горит плечо от чужой руки, так долго лежавшей на нем. Глубокой ночью их привозят в гостиницу, и, да что вы говорите, нет нормальных свободных номеров, один только двухместный, в который, естественно, заселят стафф, и один совсем крошечный. Когда Юнги увидел в нем кровать — чуть не взвыл. Как на этих полутора метрах можно спокойно спать вдвоем? А Чонгук вообще не парится, моется быстренько, ныряет под одеяло и ждет хена. — Хен, ты как? Юнги пытается лечь так, чтобы не коснуться Чонгука, и при этом не свалиться с кровати, кряхтит и напрягается, но мило отвечает: — Нормально, Гукки. — Ложись хорошо, ты чего там на краю висишь? Рука пугает Мина неожиданным вторжением на его половину, она хватает его за бок и тянет. Тянет вплотную к Чонгуку, черт побери! Черти прыгают от радости и готовы побрать с потрохами, обзываясь лошарой, а Чонгука — молодечиком. Юнги хватает воздух и вяленько протестует: — Чонгук… — Ну ты плохо лежал, хен. Отдыхать надо хорошо. Можешь на меня даже ногу закинуть, я не против. А то ты какой-то напряженный в последнее время. Напряженный, о да, тут ты прав, не прав ты только в предположении, что хен отдохнет, если закинет на тебя ножку. Ой, как неправ… — Хен, расслабься, ты наощупь как деревяшка. Легко сказать, расслабься… — Хен? Ты не спишь ведь? У хена ничего не спит, Гукки, ебушки-воробушки, убери клешню, пока не поздно. — Гукки… — Да? — Убери руку, малыш, от греха подальше. — От греха? Какого греха? — Гукки… — Не знаю, про какого ты там греха, а в обнимку теплее. И закидывает ножку на хена сам. Приплыли… — Ладно, я проще скажу, если сейчас же от меня не отклеишься, пожалеешь! Чонгук вздыхает, отворачивается и тянет на себя одеяло, посматривая, хватает ли Мину. Расстроенный такой. — Прости, больше не буду, хен. Спокойной ночи. Это что сейчас было? Он реально не понимает, или играется в обидульки? — Чонгук? — М? — Теперь ты висишь на краю. — Ничего, мне удобно. — А ну, лег нормально! Детсад, блин, какой-то, игра в перетягивание одеялки. Юнги делает то же, что ранее Чонгук, заставляет лечь на спину и накрывает. Чонгук с силой жмурит глаза, типа спит, понимает, что Юнги навис над ним и ждет, сдается и смотрит. Мин держит себя в руках, а внутри революция с красными знаменами, баррикады и стрельба, потому что губы сладкие, он знает, близко слишком, доверчивые, что пипец, и тормозить сейчас — как жать на педаль на скорости за сто — почти невозможно и очень опасно для здоровья. В голове шумит кровь по ушам, руки тянутся сами собой, а мелкий, зараза такая, не сопротивляется… Юнги целует с придыханием, дуреет от запретности и покорности одновременно, заглядывает в глаза, а в них испуганное возбуждение, явное желание, перемешанное с той же запретностью. — Я остановлюсь, только скажи. Ничего он не может сказать, как и тогда, в студии. Будто Юнги действует на него, как дурь — вдохнул, и крышу понесло за ветром. В данном случае — за умелыми руками. В глазах что-то вроде «да, знаю, что мне должно быть стыдно, и вообще нельзя, но я не остановлю». В итоге вся тяжесть решения на Юнги, и еще есть кусок сознания в рабочем состоянии, чтобы одуматься, но тело отзывается ласкающим рукам, и устоять перед этим невозможно совершенно. Он потом подумает о том, что ему самому как нехрен делать будет морозиться перед Тэхеном, а вот мелкий может спалиться, и тогда вся купидонская работа полетит к чертям, но фак, какое же чувствительное у Чонгука тело, вашу ж мать, вздрагивает от каждого прикосновения, стонет тихонько, и сразу видно, что Тэхен не успел еще научить всему, что знает. — Гукки? — выдыхает Юнги ему в ухо, с трудом остановив себя. — Что, хен? — голос младшего осип, дыхание рваное. — Ты должен остановить меня. — Знаю… — Почему не остановишь? — Я распущенный, да? Опять эта милая непосредственность, Мин смеется, уткнувшись носом в его плечо. — Ты что, решил стать, как Тэхен? — Н-нет… — Правильно, не надо. — Просто ты хороший… — Я? — Ага. Ты мне еще тогда в студии понравился. — Малыш, я и «хороший» - вообще несовместимые понятия. — Ну не знаю. Для меня ты хороший. — А Тэхен? — И Тэхен. Только когда заходит тема про отношения, он все время повторяет, что я не должен думать о нас слишком серьезно. Вот я и не думаю. *** Тэхен похож на фурию, зыркает злобно на то, как Чонгук чуть больше положенного задерживает взгляд на Юнги, несется, и Мин уже прямо слышит, что он ему скажет. Провожает Чона взглядом до выхода из кафетерия студии и мило улыбается плюхнувшемуся напротив на стул злому Тэхену. — Выкладывай. — Что тебе выкладывать? Под стол полезешь или на стол выложить? — Ха-ха! Как смешно. Что у вас было? — У нас? — Мин, не тупи, ты знаешь, о чем я! — Зато ты не знаешь, о чем ты. Ничего не было, расслабься. — От ничего так не смотрят! — А те, кто убеждают своих парней не думать всерьез об отношениях, не должны, по идее, ревновать. Укол засчитан, Тэхена зацепило за живое, и даже если предположить, что правда ничего не было, разговор, в котором дошло до таких тем — слишком уж откровенный, и от этого не менее бесит. Юнги понимает это, но иди ты в задницу, Тэхен, ты там себе решить не можешь, окунаться ли в Чонгука с головой, а Мин целый месяц мужественно держал яйца в штанах, и даже после той ночи, когда чуть не сдался. После нее особенно было тяжко, Чонгук благодарно молчал за верное за двоих решение, а Мин в очередной раз клял свою совестливость и продолжал глотать слюни от вида второй в его жизни пусанской задницы, утешая себя только тем, что вот вернется, и первая его утешит. — Алло, Чимин? — Да, папочка. — Тебе задание. — Слушаю. — Я прихожу, а ты красный. Сечешь? — Хмм… весь? — Нет, пожалуй, только башка. — Да, папочка. — Хороший мальчик. Хороший мальчик был обнаружен спящим в ванной, вокруг разбросаны тюбики от краски для волос, которая на волосах уже местами засохла, местами потекла по бортам, в воду, отчего та тоже окрасилась, и общее зрелище от этого было как в логове дракулы после ужина. Юнги закатил глаза и улыбнулся. Вот балбес. Крутит краны, и через секунду Чим подрывается с места, визжа от холодных струй. — Эй, кровавый барон, я просил башку, а не всю ванную в красный! Чим осматривается, в ужасе осознает, что красным перемазано все что можно и нельзя, в том числе и оттенок его кожи, потеки на шее и борт ванны, безнадежно испорченный наверняка. Юнги успевает увидеть хитрое что-то в глазах ровно за секунду до того, как его хватают и окунают в воду с головой. Он брыкается, отплевывается, его белая футболка тут же приобретает алый оттенок, зеленые штаны вообще становятся непонятного цвета, а с Чимина продолжают стекать яркие ручейки, насыщая воду, и рожа самая прехитрющая. — Прибью тебя, гаденыш! — Шипит Юнги. И наваливается всем весом. А Чим и не против, помогает стянуть прилипшую одежду, жадно отвечает на грубые поцелуи, смеется в них и молчит. — Что? — Мелкий повлиял-то как на тебя, папочка. — Я его не трогал! Заебали вы. — Тэхен уже приходил, да? — лыбится Чим, яркий до невозможности со своими теперь красными волосами. — Приходил. И я вот не пойму, что, так трудно поверить? — В случае с тобой — очень. — Бесите вы меня все! Чимин ничего на это не отвечает, валит в воду, поддерживая руками, гладит по волосам, целует и не перестает улыбаться, послушно находит и протягивает Мину пузырек с маслом для тела, позволяет разложить себя по бортику руками, принимает без растяжки слегка с трудом, и получает на это удовлетворенный хмык, мол не шалил тут без меня, живи, гаденыш, и вместе они расплескивают половину воды из ванной, пока жадно, изголодавшись, трахаются, и очень хорошо, что в пол встроен слив, точнее он там встроен именно для таких случаев, но не суть, Юнги офигенно в тесном Чимине, давно им не траханном, Чимину здорово в принципе, потому что папочка трахаться умеет, и никогда не оставляет малыша без кайфа. — Че ты вот лыбишься? Юнги поднимается из воды, а Чимин провожает его взглядом, как-то быстро выбирается из ванны и валит со скоростью света, шлепая мокрыми ногами по полу. И Мин только через минуту понимает, в чем дело, когда добирается до зеркала и видит свою башку. — Чими-и-ин!!! Чимин закрылся в спальне и истерично ржет, пока Юнги, который до прихода домой был блондином, а теперь нежно-красненький, как попка чертика, и злющий, как самый настоящий черт, долбится в дверь. Он его прибьет за это, по-любому прибьет, но блин, как же ему идет этот цвет. — Папочка, ты потрясно выглядишь! — Ты это спецом провернул, да? — Нет, клянусь! Чистейший экспромт! — Я вот тебя налысо побрею, вот будет экспромт! — Зато мы теперь как парочка, разве не мило? — Сучий ты засранец, какое, к чертям, мило, а ну, открывай! — Неа. Я жить тут хочу. — А я тут убить тебя хочу! — Поэтому и не открою! Чимин не знает, что «как парочка» завтра будут они не только двое, а еще Чонгук, которого как раз для последнего концерта выкрасили в красный. Он поймет, почему Юнги захотел, чтобы Чим тоже покрасился, поверит, что Юнги мелкого не трогал, посмеется, а вот лицо Тэхена смешно даже представить. — Эй, выходи, ты прощен! — хихикает Юнги. Чим опасливо выглядывает из-за приоткрытой двери, видит спину хена, уходящего на кухню, мельтешит следом и спрашивает: — Чего так резко передумал меня убивать? — Завтра поймешь, что ты учудил. Юнги тычет по кнопкам кофемашины и гаденько хихикает. Завтрашний день обещает быть нескучным.