Rape me, daddy

- Хочешь его поцеловать, Гукки? Гукки ошалело смотрит на Тэхена, уже косого от выпивки, смотрит на Юнги. Юнги свешивает Киму подзатыльника и говорит: — Совсем ебанулся? Они сидят на полу в зале дома у Мина, порядком поднабравшиеся, Чима нет, потому что уехал на съемки то ли в Америку, то ли в Англию, а Хосок ушел минут двадцать назад, качаясь и заплетающимся языком объясняя, что завтра рано вставать. Чонгук лежит спиной на кимовой груди, тот лениво поглаживает его плечи, а Юнги следит за его руками и чувство такое странное, будто радость за то, что Чонгука ласкают. И вот Тэхен выдает эту фразу, и они оба в шоке. — Я не ебанулся. Я заебался смотреть, как вы друг на друга облизываетесь. — Тэхен, мы уже это проходили, — угрожающе хмурится Юнги, — Ты опять за свое? — Я просто знаю, что это не проходит просто так, — тягуче низким голосом отвечает Тэхен, — Можете сколько угодно доказывать мне оба, что ничего нет, но у вас на рожах написано. И знаете, что я вам скажу? Сделайте это уже. — Давай я тебе по зубам сделаю, придурок? — Давай. Что изменится? Чонгук отодвинулся, смотрит хмуро, но Тэхен притягивает его к себе и целует ласково. Косится на то, как Юнги на это смотрит, тянется к нему и замирает в сантиметре от губ. Юнги выжидает, хмуря брови, Тэхен думает, получит ли в морду за то, что сделает, и делает. Глаза Мина смотрят на Чонгука, пока Тэхен целует, а Тэхен тянет младшего за одежду, заставляя приблизиться, и толкает мягко к Юнги. — Покажите мне, что между вами двумя. Покажите сейчас, чтобы я потом уже не думал об этом. — Тэхен… — Ты хочешь этого, Гукки? — Тэхен… — Хочешь или нет? Сделай это сейчас, а не без меня. — Он не сделает, Тэхен. Он ни разу сам ничего не сделал. — Тогда ты. Юнги смотрит на младшего, и понимает, что не хочет. Хочет, но не так. А чтобы наедине, потому что Чонгук еще не испорчен, как они, он еще представляет себе близость как нечто сокровенное, что должно быть не под чужим взглядом, а только для двоих, это прямо написано в его взгляде. — Да чтоб вас! — злится Ким, — Вам что, на пальцах объяснить? Я не против, блять, я с вами обоими был, и вы двое — те, кто отнесся по-человечески, поэтому верю вам, как никому, и не хочу этой херни с молчанкой. И я прекрасно помню, как вы познакомились, так что не бесите меня оба! — Ты же отношений хотел, — протестует Юнги, — Перехотел? — Нет. Если к нему подойдет кто-то кроме тебя — прибью. — Ты псих, Тэхен, конченый. — Вот и не доводите меня. Ким налил себе еще, выпил, обнял двоих за плечи и потянул ближе друг к другу так, что они чуть не столкнулись носами. — Знаешь, Чонгукки, этот хен очень ласковым умеет быть. Я даже не боюсь ему тебя доверить. — Придурок… — бурчит Мин, опасливо глядя младшему в глаза, также, как и он, зажатому рукой за шею. — Да, я придурок. Целоваться будем? Чонгук вдруг прыскает смехом, не выдержав глупости ситуации, и обстановка мгновенно разряжается. — Я вот знал, что этим кончится, когда встрял в вашу извращужную компашку. — Ну и чего ломаешься тогда? — Я не ломаюсь, Тэхен. Я знаю, что ты все равно же ревновать будешь. — Еще как буду! Но лучше так, чем херню себе думать. Встает и уходит. — Ты куда? — зовет Чонгук. — Завтра чтобы ходили и улыбались! — кричит Тэхен из коридора, — А не как всегда. Дверь хлопает, Гук хлопает глазами, Юнги нервно сглатывает. Ему только что выписали разрешение на мелкого, а он даже не знает, что с ним делать, растерялся как-то. Мелкий наливает до краев себе и ему, тянет рюмку, чокаются и выпивают. — Да уж… — Да уж не говори, Гукки… Взгляды тонут друг в друге, слишком надолго затягивается тишина, Юнги протягивает руку и касается щеки. Чонгук прикрывает глаза, слушает прикосновение, делает медленный глубокий вздох и говорит: — Я поражаюсь, хен, как ты умеешь быть сильным. Многие вокруг тебя и выше и сильнее физически, но что-то в тебе есть, что их, как и меня, заставляет уважать. Как ты это делаешь? — Я такой есть, Гукки. — Я видел, какой ты. Ты показал. И Тэхена ты лаской взял. Ты офигенный, хен. Тебя реально все хотят. — Прямо все? — Я слышу, что болтают в агентстве. А после нашего тура вообще шумиха. Рука медленно гладит щеку, Чонгук не открывает глаз, гладится об нее сам и улыбается. — А ты хочешь, Гукки? Чон открывает глаза и смотрит долго-долго, так смотрит, что у Мина мурашки бегут по спине, и он уже знает, чего хочет сам. Ползет вперед, залезает младшему на колени, заставляя откинуться спиной к дивану, кладет ладони на широкие плечи, а лицо прячет в изгибе шеи, втягивая запах и касаясь губами. — Хен, ты хрупкий такой. Руки младшего бродят по телу, осторожно изучают, касаются несмело, причиняют пронзительное удовольствие своей неловкостью, Юнги дрожит в них еще даже не от возбуждения, а от восторга прикосновений, таких долгожданных и поэтому втройне приятных. — Хен, ты пахнешь вкусно. — Продолжай это говорить, малыш, не стесняйся. — Твои руки холодные. — Прости. — Нет, мне нравится. — Хорошо. — Можно я сниму ее? — Приподнимает футболку. — Все, что хочешь, снимай. — Ты такой бледный… — … — Хен, ты почему молчишь? — Мне хорошо, малыш. — Я так хорошо обнимаю? — Ты сам весь сделан из хорошо, Гукки. — Хен, ты почему не главный? — Ты смешной такой, Гукки. — Почему смешной? — Разве не видишь, хен сдается? — Мне? — Тебе. — Мне можно все? — Вообще все. Мягкий ковер принимает на себя голое тело, его придавливает сверху осторожно сильным другим, и Юнги дуреет от ощущения нереальности, сказочности и сопливой романтики здесь, в комнате, где он стегал кнутом Чимина, подвесив к турнику, где он грубо и жестко трахал его, сейчас плавится у младшего в руках, и эта зараза, видимо, всеобщая, когда зрелые тянутся к невинности, поддаются неопытности, чтобы вспомнить, как это — когда первые разы, когда все в новинку, когда чужой восторг от вседозволенности еще такой настоящий, не заезженный множеством и разнообразием — это пьянит похлеще спирта и доминирования, и если кто-то скажет, что это бред, пусть вспомнят тех огромных мужиков в гей-клубах, которые готовы ползать по-щенячьи в ногах, лишь бы какой-нибудь залетный новенький дрищ снизошел провести с ними время. Потому что сила тоже любит подчиняться. Тому, кто до иголок в кончиках пальцев нравится, тому, кто такой вот ласковый и неумелый, как этот мальчик, еще не искушенный развратом. — Не нужно, малыш, ты еще успеешь с этим, — отводит он голову зависшего Гука от своего члена, тянет на себя поцеловать и тихо стонет ему в губы, — Просто трахни своего хена, покажи, чему тебя Тэхен научил. — Ты ужасно пошлый, хен. — Я обожаю, как ты произносишь «хен»… — Хе-е-ен… — М-м… Смазка слева от тебя. Разденешься для меня? Гук встает, Мин садится, скрестив ноги, и наблюдает, как он расстегивает и снимает рубашку, являя взгляду красивое тело, резинку боксеров и косые мышцы внизу живота, уходящие вниз, такие манящие, что жутко хочется срочно увидеть то место, где они сходятся ближе, и Гук показывает, стаскивая штаны вместе с бельем, Юнги давится слюной от восторга, от того, как немного смущенно мелкий стоит под его взглядом. — Ты прекрасен… — Правда? Тэхен тоже так говорит. — Вот в этом можешь ему смело верить, вообще не врет. — С чего мне начать, хен? — Вот эту штуковину, — Мин показывает пальцем на стояк младшего, — Нужно засунуть в меня, а дальше по обстоятельствам. — Ахаха, хен, что ты несешь! — Ну ты спросил, я ответил, — смеется Мин, — Вдруг вы там с закрытыми глазами трахались, и ты вообще не в курсе что куда? Чонгук хохочет, тянется за смазкой, вертит в руке, Мин отбирает ее, намазывает ему на член и валит крепкое тело на себя, больше не желая ждать, Чонгук тормозить пытается, бормочет что-то про подготовку, Мин шлет все это к чертям, сжимает руками упругий зад и всаживает Гука в себя, выгибаясь от кайфовой боли, от чонова испуганного оха, берется ладонями за шею, смотрит в глаза и требует «ну же, малыш». — Хен, ты в порядке? — М-м… — Хен, ты очень узкий, ты точно в порядке? — Трахни хена, малыш, срочно! Член внутри дергается от этих слов, Чонгук хочет послушаться, делает медленное движение туда-сюда, но все равно боится. — Хен, круто… — Да, малыш. — Хен… Чонгук вжимается лбом в миново плечо, пробует размах, получает довольный стон, пробует сильнее, и Юнги одобрительно скулит, подаваясь навстречу, просит «ну, ну, детка, давай!», Чонгук толкается чаще, ему на это реакцией тихий рык и мольбы, он делает еще чаще, и, наконец перестает бояться тесноты вокруг своего члена, потому что она уже раскрылась, ослабла, принимает легко. — Хен, неудобно на полу. — Сделай, как удобно. Юнги поднимают с пола, и комната плывет перед глазами, потом он чувствует под собой спинку дивана, в которую его вдавили, Чонгук даже умудрился при этом внутри остаться, держит за бедра, становится коленями на диван, и вот теперь уже с силой двигается. — Хен, тебе хорошо? — хрипло дышит на ухо, толкаясь внутрь. — Хорошо, малыш, очень хорошо. — Офигенно, хен! Ты офигенный! — Сожми крепче, Гукки. Да, еще сильнее, чувствуешь свою силу? — Чувствую, что наставлю тебе синяков. — Наставь их везде! — Чимин не убьет меня? — Пусть только попробует. — Твоя попка такая маленькая, вся у меня в руках. — Не выпускай ее, детка. — Да, хен. — Сильнее, Гукки. — Д-да… — отзывается Гукки и втрахивает в диван еще сильнее. — За все разы, что мы передумали, отомсти мне, малыш. — Д-да, хе-ен. Силой давят по бедрам горячие руки, Чонгук коленом случайно надавил на лежавший да диване пульт, и по дому понеслись биты латиноденса, на такой громкости, что завибрировали стены, и если соседи не сбегутся через десять минут, это будет чудом, Юнги смеется и клянет «чертова Чимина» с его денс практиками на дому, Чонгук смеется просто от шока, но ритм поддает жара их движениям, и младший, не чуждый силе музыки вообще, вливается в него, и секс превращается в танец под безумное «оле-оле», Чон смелее стонет, жарче двигается, хрипит Юнги в ухо, прикусывает за плечо, и кажется, что музыка добавила в алкоголь в его крови еще десяток градусов, потому что его взгляд плывет мутной чернотой, глубокий, как преисподняя, и Мин, заглянув в него, спекся, как у чертей на сковородке, жадно и мокро целует, перекрикивает музыку пошлыми подробностями ощущений, умоляет и истекает потом по лицу, так же, как и Чонгук, потому что жарко, пьяно и охуенно, потому что сладко и крышесносно, мелкий сжимает сильнее, чтобы удержать, Мин уже продавил собой вмятину в диване, Чон приподнимает и устраивает его выше, придвигается ближе, и Юнги уже разложен по мягкому, голова кругом, потому что запрокинута, болтается от толчков, ноги из последних сил держутся за чужую талию, и словно через вату хрип Чонгука: — Хен, сейчас кончу! — Да, детка! — Куда, хен? — Не вздумай выйти! — Точно? — Да, блять! Чон впервые слышит от него мат наедине, зыркает настороженно, а Мин хватает его за лицо и не дает разорвать взгляд. — Ну! — Х-хен… — В глаза мне смотри, Гукки! — Хен, о-о-х… Лицо Чонгука перекашивает оргазм, он теряет фокус на минов взгляд, мычит долгое дрожащее «о-о-о», Юнги чувствует, как он кончает внутри, любуется его гримасой удовольствия, кайфует от нее и кончает следом, заливая их животы горячим. Чонгук явно с трудом наводит резкость в глазах, тяжело дышит, но все же аккуратно спускает их обоих на пол и только там выходит, опускает Мина спиной на ковер, будто положил где взял, падает рядом и смахивает пот со лба. Юнги приподнимается, нащупывает пульт и выключает музыку, слушает тишину, удивляется отсутствию грохота в дверь, падает обратно и лыбится. — Гукки? — М-м? — Ты охуенный. — Ты тоже, хен, — улыбается младший, — Только страшно, когда материшься. — Это чтобы ты послушался. — Боюсь представить, что вы с Чимином делаете… — Даже не пытайся, — хмыкает Мин, — Тебе еще рано. — Покажешь? — Не-а. — Ну хен! — Лет через пять. — Эй! Я тогда буду у Тэхена учиться! — Блин, это шантаж, я даже не знаю, что хуже. — Тогда покажи. — Посмотрим на твое поведение. — Да, папочка. Юнги удивленно вскидывает брови, смотрит на Чонгука, а тот лыбится, выдав эту фразу точно в такой же тональности, что обычно Чимин, и явно нарывается-таки на обучение. Ох, не пожалей, детка.