Rape me, daddy

Мин стоит у стены, положив на нее руку и упершись головой, и напрягает мозг. Мозг напрягаться не хочет вообще, негодный орган, а конкретно одна строка портит всю идиллию, и как ее переделать — нет никакого понятия. Мин перебирает в голове слова, бубнит под нос, шипит и злится, но все не то, все какая-то едрючая фигня. Когда уже степень бешенства доходит до желания разодрать в клочья несчастную писульку, внизу возникает моська Чимина, который уселся на полу под ногами и улыбается. — Кризис? — Угу… — Помочь? — Вряд ли ты поможешь, малыш… — Тогда ты еще подумай, а я пока поиграю. Руки ведут по ногам от лодыжек вверх, медленно, успокаивающе, Мин прикрывает глаза и блаженно улыбается. — Как же я тебя за это люблю, малыш. — За то, что я такой развратный? — За то, что ты такой втемный. Мин ловит тишину, смотрит вниз на Чима, и видит в глазах какую-то непривычную серьезность. — Что? Чим не спешит отвечать, держит руки на бедрах Мина и думает. Но, видимо, передумывает, потому что снова расслабленно улыбается, и продолжает движение. — Ничего. Показалось. — Что тебе показалось? — Что ты не сможешь без меня. -? — Показалось, говорю же. Чимин расстегивает минову ширинку, тянет штаны вниз, но Юнги спускается вслед за ними, берет лицо младшего в ладони и пристально смотрит. — Что? Взгляд у Чима, как будто вспугнутая птица, мечется по кустам и не знает, куда спрятаться. В конце концов Мин пригвождает пташку к месту и ныряет в душу. — Осторожнее, Чимми. Так и кончаются идеальные отношения. — Как? — Когда появляются чувства. — Ну и зануда же ты, хен. — Я тебе одну штуку скажу. — А ну-ка. — Тебе не показалось. Напусканая чимова веселость слетает с лица, он порывается что-то сказать, но Юнги затыкает его поцелуем, таким откровенным, как никогда. Не жадным и не требовательным, а пугающе искренним, пробирающим до нутра, от которого бабочки и задохнуться хочется. Мир меняет положение вокруг, Чим обнаруживает себя на ковре, Юнги сверху, выцеловывает его шею, лицо, не открывает глаз, не пускает заглянуть, и пугает этим до усрачки. — Хен? Снова губы накрывают поцелуем, снова заставляют замолчать, и Чимин сдается, понимая, что бесполезно, дышит тяжело и боится. Боится пронизывающей искренности без капли пошлости, без привычного требования подчиняться, руки просто ласково берут в плен, губы оставляют горящие нежностью прикосновения, и этот другой, незнакомый Юнги, он какой-то печальный и медленный, как осенняя река, усыпанная желтыми листьями, течет вроде тем же руслом, но как-то по-другому, мрачно и… будто прощаясь. — Юнги? — паникует Чимин, — Эй, посмотри на меня! Лучше бы он не открывал глаза, честное слово. Чимин провалился на такую глубину в серую мутную тоску, что стало страшно. — Эй, что случилось? Кривая улыбка корежит лицо Юнги, он хмыкает и мотает головой. — Ничего, малыш. Просто мне кажется, ты устал от нашей любимой игры. — Ничего я не устал! Ты что себе там надумал? — Думаю, мне стоит тебя отпустить. — Я тебе отпущу! Не смей! Хен! Алё, я тебя побью, если ты это сделаешь, слышишь меня? — М-м, поменяемся ролями? — Что? Ну нет, даже не думай! — Почему нет? — Нет, и все! — Ладно. Тогда помолчи и дай мне продолжить, окей? Чимин замолкает, только стреляет глазами, подчиняется рукам, но снова ощущение, что его обнимает чужой какой-то хен, вызывает дискомфорт. Юнги делает то, чего Чимин никогда от него не ждал. Распахивает перед ним двери в новое и пугающе пронзительное нечто. Сжимает в объятьях так, будто в последний раз, будто истерически, до боли в груди… Любит. Чимин смотрится в глубокое и темное море прятавшихся раньше эмоций в глазах, и откровенно в шоке. Юнги так целует, так дышит в самую душу, что хочется орать от концентрации эмоций, а потом берет нежно и бережно, обхватывает руками и вжимает в себя, будто обволакивая, медленно и ласково трахает, заглядывает в Чимина и как-то странно улыбается одиними глазами. Чимин несет какую-то чушь от страха, уверяет, что все хорошо, что все по-прежнему, и даже лучше, чем раньше, несет околесицу вообще какую-то, а Юнги так внимательно слушает, что остановиться невозможно, и Чим, сам того не понимая, выкладывает все подчистую, признается зачем-то, что без его ведома даже прикасаться к себе не разрешает, просит ему верить и чуть не плачет. Потом кончает тягуче и не так, как всегда, потому что не сам себе дрочит после оргазма хена, а получает ласку умелых рук во время процесса, сходит с ума от всего внимания, обращенного на себя, видит, как хочет Юнги, чтобы Чиму было сейчас максимально хорошо, и загибается в удовольствии, а потом Юнги хрипло стонет ему в грудь, догоняя, и долго-долго лежит, позволяя себя гладить по волосам благодарно. Сладкий поцелуй после, нежная ласка до душа и в нем, и Чим остается один под струями воды, а Мин уходит работать дальше, оставив среди белых стен одну только фразу: — Так выглядит любовь, Чимми. Только умирает она слишком быстро. Чимми провожает хена диким испуганным взглядом, и из душа выходит очень не скоро. Юнги мысленно уворачивается от чертей, кидающихся в него чем потяжелее и матами, хмыкает и идет за кофе. Да, он чертов гад. Да, жестоко заставлять Чима бояться чувств. Но так обоим будет проще, и этот спектакль, разыгранный по нотам старой боли, он еще не скоро выветрится из головы у младшего, решившего замахнуться на что-то большее, чем просто здоровый секс без обязательств. Тэхен думает, что он чокнутый. Пх-х. Знал бы он, какая дырень в груди у хена, который еще большая шлюха, чем Тэ именно поэтому, собирает жадно желание со всех вокруг, затыкает эту дыру, ненадолго, но хватает эффекта, а потом поиск новой жертвы, и Чимин, смело заявивший, что может одним собой эту брешь закрыть, ну и глупый же ты, малыш. Недописанная песня все же летит в урну, а вместо нее рождается другая, горькая и жестокая, Юнги звонит Чонгуку и сообщает, что баллада ему будет, Чонгук прыгает от радости, обещает расцеловать при встрече, Тэхен на фоне бурчит, что его вот никто так целовать не бежит, и Юнги слушает чмоки, потому что Чон трубку бросил, а вызов нет, расцеловывает там Кима, и счастлив. Мин страдальчески кривит лицо от этого слова в мыслях, вздрагивает и трясет головой. На следующий день Чимин проходит мимо кухни привычно голый. Юнги до судорог хочется его одеть. Еще через день он нацепляет на себя черный ошейник с брелоком-сердечком, Мину хочется сорвать эту хрень с его кожи и закричать, что такое дерьмо недостойно его касаться вообще. Апогеем пиздеца становятся пушистые ушки с колокольчиками, и, мать твою, хвост. Тот самый хвост, который держится вполне известным способом. Юнги перекашивает, и много требуется сил, чтобы не заорать на Чимина во весь голос, а просто улыбнуться, погладить по спине и назвать милашкой. Но Чимин не дурак, он догадывается, что происходит какой-то пиздец, и что его в это посвящать не хотят, поэтому Юнги однажды утром, помывшись, протирает запотевшее зеркало, а волосы у него зеленые. Льет шампунь на руку, сквозь пальцы течет сочный тоник цвета зелени, Мин запрокидывает голову и смеется. А потом хмурится, понимая, что Чим из последних сил пытается привлечь его внимание, даже таким способом, за который можно выхватить пиздюлей, и это очень и очень грустно. Потому что метод запугивания сработал в обратую сторону, и Чим не испугался. Юнги просто разбудил в нем дремавшие чувства, и если бы не трогал, еще какое-то время мог бы наслаждаться покоем и удовольствием. Черт. Чонгук говорит, что песня очень красивая, но почему-то такая печальная, до слез, блин. Говорит, что хену идет новый цвет и жмется к Тэхену, пугливо косясь на мрачный взгляд Мина из-за очков обманок в толстой оправе. Тэхен щурит глаза и как будто что-то подозревает, но весь вид Юнги так и кричит «только раскрой свой рот, и я прибью тебя». Чимин не приходит обедать к ним за стол. Не приходит вечером домой. Хосок смотрит долго и задумчиво, пока Юнги вертит чашку в руках у него на кухне, и выносит безжалостный вердикт: — Ну, пиздец, сосед. То, что пиздец, Мин и сам уже понял. Он сидит под дверью до полуночи, но Чимин не приходит. И в четыре утра, когда Юнги, вылакавший бутылку в одно лицо, громит квартиру, а сонный Хосок пытается его утихомирить, разбуженный грохотом через стену, Чимин все еще не приходит. И нет, просто позвонить нельзя, потому что и так все понятно. На следующий день Юнги сидит в своей студии помятый и злой, заходить к нему боятся даже друзья-коллеги, а Тэгуки не боятся, зато пугаются, когда от простого вопроса «что у вас происходит» Мин впадает в истерику. Чонгук держит крепко, бережет дорогую аппаратуру студии, Тэхен уносится искать Чимина. — Я вот говорил Тэхену, говорил, что хен не бездушное бревно, а он не верил! — декламирует мелкий, невозмутимо сжимая вырывающегося из рук Юнги, — Доказывал мне, что ты нихрена не чувствуешь, а я знал, я сразу понял, что у тебя доброе сердце, я тебе сразу сказал! Чонгук говорит и говорит, Юнги выворачивает от этих слов, попадающих в цель, как одержимого на обряде экзорцизма, он кроет младшего последними словами, а тот лишь бережно баюкает, но хватку не ослабляет. — Спорил со мной, понимаешь, мол ты в жизни никого не любил, быть того не может, чтобы такой как ты к кому-то привязался, вон можешь трахнуть кого угодно и даже не задумаешься. Мне-то неплохо, очень понравилось, но блин, Чимин вон вчера подрался с кем-то в студии, такой скандал был… эй, хен, ну тихо ты, куда ты ломишься? Вырвался и даже почти сбежал, Чонгук следом несется, ловит за руки, но уже как-то и неважно, потому что Тэхен впихивает в двери Чимина, у того ссадина поперек щеки кровавая, синяки под глазами, и выглядит он в целом даже хуже, чем Юнги. Взгляд такой сердитый, что ух, как страшно, Мин бы испугался, наверное, если бы не злился. — С кем ты подрался? — А что? — Чимин! — Тебе-то что? — Чимин! Только сейчас Юнги замечает, что волосы у Чима снова черные, как в день их встречи, будто крик о возвращении всего на круги своя, только круги уже сто раз поменялись, и единственное кольцо, по которому их все еще гоняет, это от него до Юнги и обратно. — Ладно, скажу, если скажешь, кто он. — Он? — Тот, кто тебе в душу так насрал. У Юнги дергается глаз, он нервно ведет головой в сторону, и в скользнувшем по стене взгляде обреченного Чимин успевает увидеть дымящуюся дыру в душе. — Он изменял тебе, да? Мин поджимает губы, косится на младших, охраняющих выход, чтобы никто не сбежал до конца разбирательства, достает сигареты и закуривает, отходя к окну. — Он тебе изменял, а ты не знал, — Продолжает расстрел Чимин, — И поэтому ты стал вести себя, как он. Кто из вас был папочкой? Юнги резко поворачивается, смотрит яростно, пытается взглядом донести, что не стоит говорить то, что Чимин собрался, но Чимин игнорирует угрозу. — Не ты. Черти в панике разбегаются из крепости, которая разваливается на кирпичики, выносят раненых и придавленных, спасают нажитое добро и бросаются в Юнги сломанными крылышками обиженно. — Ты ему верил, а он играл с тобой, да? А потом ты узнал, что ты не единственная игрушка. В голове всплывают картинки очень далекого прошлого, настолько далекого, что того, о ком Чимин говорит, посадили бы, если бы узнали, что он вытворял с наивным школьником, который в свои пятнадцать упрямо думал, что такой и должна быть любовь, настоящая и без ограничений. Чимин не испытал на себе и трети того, что знает Юнги, испробовав на собственной шкуре. Только то, что самое безобидное. Любовь Юнги была короткой, длиной всего в полгода, которые он верил, что тот, кому он так бесконечно отдает всего себя, любит, как он говорил. Потом только он понял, когда увидел случайно, как его, только его, как он думал, любовь, говорит такое же «обожаю тебя, малыш» другому, всаживая член в горло. Годы прошли, боль утихла и дыра перестала дымиться, но не затянулась, и Мин стал играть в того, кому не было больно из них двоих в той истории, не стоившей ломаного гроша. Чимин, ляпнув свое «не сможешь без меня» нащупал эту дыру и запустил в нее руку по локоть, сам того не зная, разворошил боль и обиду, и перечеркнул этим такую добротную жизнь неунывающего ебаря, которым Мин уже привык быть. — Я уйду, скажи только. Если тебе так хочется. — Уходи. Чимин разворачивается и реально уходит. Недалеко, правда, его не пускают в двери, он тыкается, как застрявший в текстурах персонаж игры, повесил голову и бездумно продолжает попытки. — Хен! — Возмущенно смотрит на Юнги Чонгук, требует глазами одуматься и что-нибудь сказать, Тэхен поймал Чима в обьятья, прижимает к себе и смотрит укоризненно. — Ты умудрился рассмотреть даже мою душу, так неужели ты не видишь, что этот парень тебя любит, идиот? — Вижу. Именно поэтому. — А сам что, тоже игрался? — Это с самого начала была игра без обязательств. — Вот же скотина! Чимин замирает, поворачивается и смотрит пристально. — Повтори. — Ты играл в пай-мальчика ради хорошего отсоса, я отсасывал хорошо, чтобы иметь пай-мальчика. Все просто. — И попутно трахал все, что движется. — Ага. — Полгода. Мин прикидывает сроки и убеждается, что действительно, примерно полгода, как он столкнулся с Чимином в туалете. Какая ирония. — Ага. — Он же звукарь, да? Юнги расширяет глаза в удивлении. — Откуда… — Отсюда, — тычет Чим пальцем в рану на щеке, — Я его нашел за эти полгода. — Что ты… — Когда ты спишь пьяным, ты разговариваешь. Переглядки с Тэхеном, Юнги следит за ними и вдруг соображает, почему в то утро Тэхен так просто взял и попросил ласкового секса… Ким прячет глаза, Мин краснеет от злости. — Вот как. — Ты только не злись! Я хотел убедиться, что моя догадка верная, и ты ее подтвердил. А когда я рассказал Чиму… он еще раз подтвердил. — Ты думал, я все еще возле тебя потому, что ты великий трахарь? — хмыкает Чимин, — Я просто ждал ночей, пока ты уснешь, и слушал что ты болтаешь. Я нашел его позавчера, а ты перестал играть гораздо раньше. Когда тебе разонравились игрушки на мне, папочка? — Юнги передернуло, — Когда я случайно напомнил о нем? Ты показал себя настоящего, того, кого я столько ждал, и, блин, я тоже не ангел, и да, ради отсоса все начал, но разве это не значит, что в этот раз все по-честному? Никто никого не обижал, так какого хрена ты меня отпихнул, как будто я никто? А если я тебе и правда никто, что с твоим лицом, почему оно такое ни разу не счастливое от моего ухода? — Чимин. — Что? — Свали. В этот раз никто проход не загораживает. Сказать больше нечего, двое бросают ошалевшие взгляды на Мина и огорченно уходят вслед за Чимом.