Rape me, daddy

Юнги открывает глаза и морщится. Перегар ощущается даже себе самому, голова болит, все тело почему-то тоже. А потом вспоминает, что не почему-то. Тэхен появляется неожиданно, протягивает стакан с мутной какой в нем и «доброе утро» говорит. Юнги хочется сказать, что нихуя оно не доброе, но сил нет. Поэтому он просто выпивает содержимое стакана, а потом молча терпит, что его раздевают и куда-то несут. Какое-то дежавю прямо. Вода обнимает ласковым теплом, Юнги тут же окунается с головой, выныривает и снова верит, что будет жить. Надо только еще смысл придумать этой хуйне. Рядом на бортике появляется чашка с дымящимся кофе, его, а не Чима зубная щетка, Тэхен садится на пол рядом, обнимает колени и загадочно смотрит. Юнги не менее загадочно (охуевши) смотрит на кофе и спрашивает: — Где Чимин? — Работает. — И почему у тебя всегда так удачно выпадает выходной, когда Чима нет, а я с бодуна? — У меня не выходной. Я попросил менеджера меня отмазать. Остальным никак. — Мне не нужна нянька. — Тебе нужны те, кто тебя любит. Жесткий взгляд напугал бы Тэхена. Раньше. Но не теперь, когда за маской взрослого властного хена он видит лицо хрупкого мальчика с фотографии. — Если вы вздумали меня жалеть, то идите нахуй. — Когда будешь это говорить при Чонгуке, вспомни, как это больно — когда твою любовь не ценят. Юнги мучает вопрос — почему Тэхен вдруг такой дохуя умный, а память рвет шматья от сердца, и эти простые слова так точно попадают в цель. Но как же трудно примерять на себя роль того, кого ты ненавидишь… *** Дергающая боль пульсирует в скуле, вата слишком чувствительно касается рассеченной кожи, Джин рычит, отшвыривает ее и пялится на себя в зеркало, будто пытаясь его взглядом расколоть от злости. Чертовы сосунки. Он уже почти наказал своего мальчика, и это было бы так охуенно, что даже сейчас то предвкушение вяжет истомы кружево в паху. А вместо этого у него разбито все лицо, неоттраханный стояк и дикое желание поехать по адресу, записанному в ежедневнике. Чтобы открылась дверь, чтобы глаза снова испугались при виде него, чтобы… Ар-р-р… Джин сметает с полки все ее содержимое в порыве гнева, уходит из ванной, берет в холодильнике бутылку пива и плюхается в темной гостиной на диван. Какой же ты шикарный стал, Юнги, малыш. Ты был таким угловатым и трогательно наивным, и это, да, было твоим огромным плюсом, но сейчас… Владелец студии? Серьезно? Композитор и продюсер? Неплохо ты проводил эти годы, молодец. Джин так и остался звукооператором, пусть и стал очень хорошим спецом, но все же. А эти мальчики, так самоотверженно бросившиеся тебя защищать? Как ты умудрился их всех привязать к себе, что к тебе теперь и не подступишься? А так хочется… Рука сама по себе скользит к сосредоточию мыслей, сжимает через брюки, Джин выгибается и откидывает голову назад. Перед взглядом зеленые пряди, ненавидящие глаза. И этот хриплый голос, посылающий подальше, ах, что за прелесть, всадить бы тебе член поглубже, чтобы хрипы звучали по делу, а не пустым звуком. Пуговица штанов почти отрывается, так спешат руки, пока образ ярко горит в голове, Джин обхватывает пальцами стояк и двигает рукой. — М-м-ммм… В его мыслях Юнги брыкается и рычит, отбивается своими тонкими ручонками, а Джин держит крепко, до синяков, и трахает. — Ар-р-р-р… Трахает так, что зеленые пряди взлетают и падают, взлетают и падают, а холеное тело, не такое смуглое и незрелое, как тогда, извивается в руках и возбуждает своей прелестью. — Черт! Джин помнит, какой Юнги тесный и маленький изнутри, во всех его внутри, и как здорово в это все всаживать член, ощущать давление узости, затрахивать до умопомрачения, вышибая слезы и страх. И этот страх, когда Юнги, замученный долгим и жестоким трахом, почти обессилевший, смотрел в глаза Джину, пытаясь понять, что еще его ждет сейчас, когда от резких толчков сотрясается все его тело, этот страх — то, чего Джин всегда добивался, упражняясь в стойкости, чтобы не кончать, пока не увидит его. Самый сладкий оргазм — именно в секунду мелькнувшей в глазах паники. Беззащитность — вот фетиш Джина, имевшего кучу мальчиков до, во время и после Юнги, но не нашедшего ни в одном из них такой прекрасной изящной мелодии истерики. Образ смуглого заплаканного личика голого мальчика, подбрасываемого на члене, прошибает искрами восторга, и Джин кончает, протяжно скуля, заливает себя семенем и долго-долго еще дергается, потому что даже воспоминание об этом сбежавшем из его жизни ребенке пьянит похлеще любой оргии. *** Юнги смотрит на себя в зеркало, скептически хмыкает на отражение с ссадиной в полщеки и почти наплывшим на глаз синяком, трогает и шипит. — Не трогай. Я обработаю, иди в кровать. — Раскомандовался! Тэхен шлепает по заднице, удивляя наглостью, Юнги немного теряется и даже слушается неосознанно, приходит в себя уже в дверях спальни, резко тормозит и решает еще покобениться. Тэхен, не ожидавший ступора, врезается сзади и чертыхается. — Ну ты чего? — А ты чего? — А чего я? — Командуешь чего? — Ну ты же у нас теперь любишь слушаться. — Расплывается в улыбке наглая рожа, а Юнги расширяет глаза и мысленно снова обещает себе кастрировать Чимина. — А не боишься? — А надо? — Пх-х. Тэхен игнорирует угрозы, кладет подбородок на голое плечо Юнги, стоящего в одном полотенце, и жарко шепчет в ухо: — А Чонгук обещал, что в свою смену будет трахать любимого хена, пока не умрет… Юнги громко сглатывает, давит по газам и шустро добирается до кровати. Залезает под одеяло, натягивает до подбородка и зыркает яростно. Тэхен смеется, уходит за аптечкой, возвращается через минуту и усаживается прямо на Юнги, вызвав у того мучительный стон, потому что придавил ему живот. — Да лежи ты тихо, небось, когда били, не пискнул даже! Юнги хватает за запястье, отодвигая от себя ватный диск с лекарством, и смотрит угрожающе. Тэхен опять нихрена не боится, сидит себе на нем и глаза закатывает, как мамаша. — Ну что? Скажи спасибо, что успели. Остаток процедуры, пока Тэхен обрабатывает и заклеивает, Юнги отсутствует. Он вспоминает жадные глаза и властный голос, парализующий мысли, предательски сдавшееся без боя свое тело и снова одержимого им Джина. Чем Юнги ему встрял, что спустя столько лет он набросился без раздумий, как изголодавшийся зверь? Юнги знает. Он пытался добиться того же от Чимина. Только вот когда ты физически слабее и всего ничего старше — это не так легко, да и выглядит смешно, по сути. Другое дело — здоровый самец и сопливый мальчишка. Юнги только раз попытался себе представить что-либо с таким мальчиком, даже специально брался за работу с малобюджетными дебютантами со скидкой для начинающих, пялился на пацанов за стеклом своей студии, но когда коснулся одного, что был ниже его, худее и, кажется, ему было семнадцать, Юнги передернуло отвращением. Он вдруг будто увидел себя со стороны, замученного, испуганного, но отдающегося тирану за ложь о любви. Он не смог бы так поступить с кем-то, как поступили с ним. Он даже Чонгука, который по сравнению с ним лось здоровый, и лет ему достаточно, не взял сам. Потому что нельзя так с юными душами. Потому что чудовищами не рождаются, их делают люди, ломая цветы жизни и превращая в терновник. Он пошел, взял за руку наивность, в другую руку взял искалеченную потребность любить, и соединил двоих, а теперь они спасли его задницу от призрака прошлого, и решили встать грудью за хена. — Эй, Юнги, ты чего? Тэхен заглядывает в глаза испуганно, а Юнги чувствует, как две горячие дорожки струятся по вискам, приходит в себя и яростно размазывает их кулаками, пряча глаза. Чертов Тэхен с его дежавю. Все как-то наизнанку и до истерики, и даже непонятно, что хуже — позволять себя дальше нянчить или выгнать всех и долбиться головой о стену в одиночестве, как тогда, когда он сбежал из родного города, постучался в дверь тетки в Сеуле и потом три дня не выходил из комнаты, пока она по телефону отчитывала мать за то, что не углядела, как ребенок дошел до нервного срыва. Потом она увидела синяки по всему телу, когда он переодевался после ванны, устроила истерику, и матери, что приехала Мина забирать домой, ребенка не отдала. Она до сих пор не верит, что родители Юнги не били, и вообще были не в курсе, что с ним творилось. Но тогда он просто смолчал, и подтвердил, что хочет остаться в Сеуле, лишь бы не возвращаться в прошлое, которое неделю назад было смыслом жизни. — Иди сюда. Тэхен с нажимом убирает от себя сопротивляющиеся руки, залезает под одеяло, прижимает Мина к себе и ласково гладит по волосам, уже не таким ярко-зеленым. — Если ты это не выпустишь, оно не уйдет, — говорит он, — Выплюнь, дай этому вылезти наружу, пусть один раз еще помучает тебя и уйдет. Мы поможем, обещаю, но, как ты меня закрыл наедине с Чонгуком, так и тебе придется посмотреть в глаза своему прошлому. Мне помогло, и тебе поможет. Только выпусти из себя, пока еще весь не выгорел. Юнги не хочет выпускать. Он так долго прятал этого зверя в подвале, что тот вырос до пугающих размеров, и если его выпустить, это будет маленький личный минов апокалипсис. Мягкие губы Тэхена так неожиданно касаются, что Юнги забывает, как дышать. Язык медленно скользит, прося разрешения войти, и мокрые дорожки исчезают, их растирают по лицу длинные пальцы, Юнги растерян и впервые за долгое время не знает, что ему делать, когда целуют. — Ну же, хен, сдавайся. Тэхен улыбается ему в губы, а Юнги мысленно записывает Чонгука следующим на кастрацию после Чимина. И сдается. Тэхен обнимает бережно, гладит с удовольствием, такой же медленный и тягучий, как тогда, когда все было наоборот, только теперь Юнги в роли чувака с пунктиком на любовь… Это «тэхен=дежавю» уже знатно подбешивает, но чувствовать себя любимым — потрясающе. Даже если эта любовь странная, на четверых, умноженная на пиздец и поделенная на пары. А Тэхен почувствовать себя любимым дает сполна, потому что знает, как это — желать ее больше всего на свете, опять шепчет глупые нежности, опять избегает резких движений, и когда Мин пытается что-то пробормотать про то, что растяжка не нужна, ему затыкают рот поцелуем, и длинные пальцы долго и мучительно ласково разрабатывают, массажируют там, где хорошо, заставляют таять и тихо скулить. Юнги впервые в жизни осознает, что, не трахаться, нет, заниматься любовью — это потрясающе. Это нежность в концентрате, неспешные ласки и теплые губы, не устающие целовать в такт плавным движениям. Это тихие вздохи и оргазм, похожий на сладкую вату — мягкий и пахнущий леденцами, а потом можно долго лежать, не выпуская из рук, и ничего не говорить, целоваться только. Второй загадкой Джуманджи было «Пройди путь, которого ты не знал». И разгадал ее Тэхен. — Я люблю тебя, хен. Юнги падает, проваливается в облака, пытается цепляться за привычные черные тучи, но… — Люблю. Такое честное и доброе, благодарное и распахнутое, как объятья, которых он не пожалел однажды для того, кто теперь возвращет сторицей такую нужную и своевременную любовь. Юнги засыпает в заботливых руках и снова не боится показаться слабым.