Rape me, daddy

Scorpions — Lorelei

You were my lorelei What kind of fool was I Cause I believed in every word you said

Юнги выходит из машины, щурится от яркого солнца, слепящего даже через очки, поправляет их на носу и видит знакомый силуэт, прислонившийся к черной ауди, стоящей у самого входа в студию. Сердце предательски клокочет, еще незажившая рана на щеке почему-то пульсирует воспоминанием удара. Джин отрывается от капота, и уже почти делает шаг навстречу, когда с пассажирской стороны машины Юнги выходит Чонгук. Чонгуку похуй на солнце и летающие от напряжения искры, он видит хена, видит, куда он смотрит, складывает руки на груди и качает головой, мол «не-а, дружище, не в мою смену». Джин тоже в очках, но то, как он кривит губы разочарованно, видно очень хорошо. Ауди ревет двигателем, колеса оставляют полосы на асфальте, и их визг приводит Юнги в чувство. — Ты смотри, упертый какой! — бурчит вслед Чонгук. — Куки? — М? — Ты был похож на едрючего Рэмбо. — Я Супермэ-эн! — Гук тут же становится в позу чувака в трусах поверх штанов и типа летит, подняв руку и отставив одну ногу назад. Мин смеется против воли, невозможный этот ребенок, что ты будешь с ним делать. — Хуемэн! — Ну, не без этого… Брови Юнги ползут вверх, потому что только что оравший на всю улицу ребенок резко подобрался весь, сунул руки в брюки и даже мило покраснел. — Да ты ж пошлое дитя! — Да вот было у кого учиться! И язык показывает. Юнги хватает ртом воздух, как Ватсон, охуевший от Шерлока известной британской версии, не находит, что ответить, а Чонгук, как тот же Шерлок, довольный произведенным эффектом, уже умчался к ступеням студии хена, размахивая вместо пальто полами огромной джинсовой куртки. Целый день Юнги корпит над работой, упущенной по срокам, бегает от синтезатора к пульту, оттуда за кофе, снова к клавишам, бесконечно перекладывает бумажки и втолковывает чувакам за стеклом у микрофона что, куда и как. Чонгук катается на стульчике с колесами, плюется в потолок и мастерит самолетики. Охрана, блять. Когда Юнги выгоняет его пройтись на полчасика, малой даже обижается. А что еще поделать, когда две дуры у микрофона вместо того, чтобы слушать себя и петь нормально, пялятся на закинувшего ноги на стол красавчика и хихикают? Когда Гук продефилировал от стула к двери, девахи чуть слюной не подавились. А Юнги желчью. Мое, блять! Ну, не совсем, но, блять, неважно! К концу дня Мин понимает, что вариант с охраной Куком — ваще не вариант, потому что когда не в себе охуевший рэппер подмигнул! мелкому через стекло, Юнги всерьез хотел кинуться в его сторону многострадальным пультом звука. А если учесть, что эта штуковина немаленькая, то чувака, скорее всего, выносили бы утыканным осколками, как ежика. Но то, как Чонгук смерил взглядом дрищавого выскочку и картинно переложил жвачку за другую щеку, презрительно вскинув брови, Юнги очень даже заценил. Растет, засранец, мимика, ну прям тэхеновская. Заебок-то с такого роста выделываться, ага. Ты даже дома держишь своих щенят, малыш, надо же. Так сильно боишься меня? Юнги перечитывает сообщение снова и снова, пока смысл не доходит окончательно. Чимин! — Чонгук, срочно домой! — Что? — Чимин один дома, а Джин поехал туда! — Вот черт… Чонгук уносится, но возвращается через минуту. — А ты? — Чимин, Чонгук! Юнги пытается успокоить клокочущее сердце, бешено смотрит на испуганного парня у микрофона, ожидающего, когда про него снова вспомнят, извиняется и просит перенести на другой день. Парень смущенно кивает, уходит, Юнги хватает ключи со стола, несется следом к выходу и с размаху впечатывается в широкую грудь. — Так и знал, что поведешься. Мин шарахается назад, смотрит в смеющиеся глаза, и думает о том, что даже рад, что никто не придет из его парней. — Ты в курсе, что это называется сталкерство? — Показывает он на сообщение в телефоне. — Фу, как банально. — «Фу» будешь говорить, когда тебе принесут завтрак в тюряге. — Как страшно-то. Чем еще напугаешь? — Я знаменитость, Джин. Забыл? И в моей студии везде камеры. — Ты сейчас угрожаешь мне обнародовать видео, где тебя почти трахнули на собственном столе? — Где ТЫ почти меня трахнул на столе. Перед этим избив. Глаза Джина сужаются в узкие щелки, а глумливая улыбочка сползает с лица. — А как же твоя репутация? — За то, чтобы такой ублюдок сел, я даже крупным планом жопу покажу! — Как же сильно ты изменился… — Мне было у кого учиться жизни. Юнги повторяет слова Чонгука, и внутренне радуется, что малой учится у них не тому, чему учили его хенов. — И Чимин, кстати, избитый тобой же, не станет смягчающим обстоятельством. — Он, вообще-то, сам полез. — А это уже второй вопрос. А вот то, что ты дерешься с айдолами, преследуешь их и даже пасешь у дома, — Юнги снова ткнул на телефон пальцем, — Это очень взбудоражит общественность. — Ты правда настолько боишься меня? Голос, этот чертов голос включил другую тональность, и нотки вкрадчивой нежности в нем, такие знакомые, заставили вздрогнуть. Юнги сделал шаг назад. — Неужели я так сильно тебя обидел? За что ты меня так ненавидишь? Джин собирает рассыпающееся самообладание Юнги по мерцающим кусочкам, складывает в алмазы, гранит и слепит блеском бриллиантов. Точно так, как тогда. Он так умело превращал страх, замешанный на восхищении, в нечто трепетное и прекрасное по форме, так преподносил наивному Юнги его собственные чувства, что тот верил, безгранично верил, не замечая, что этот прекрасный бриллиант не имеет в составе ничего от Джина, кроме безжалостной огранки. — Ты так неожиданно исчез, а я ведь даже не знаю, почему. Я искал тебя, но откуда мне было знать, что ты уехал так далеко? — Я увидел тебя с другим. В нашем месте. «В нашем месте» было заброшенным складом, где Джин оборудовал некое подобие студии, натаскал мебели, подержанной звукоаппарартуры, и проводил вечера с друзьями. А ночи с такими, как Юнги. «Музыка нас связала» — если бы Мин знал эту песню, он бы ее люто ненавидел, потому что лучше бы не связывала. Если бы его и Джина не тянуло с юности в одну и ту жу сферу, они бы, может, никогда и не встретились бы. Юнги никогда бы не влюбился в сильного хена, который взял его под опеку в их местной музыкалке, таскал на закрытые тусовки подпольных музыкантов округи и никому не давал в обиду. Только с годами и личным опытом в его роли Мин понял, как это называлось. Собственничество. Понял, что означали добрые ухмылки друзей Джина, снисходительно поглядывавших на него, прячущегося за широкую спину. — Вот как… — Джин задумчиво надул губы в безуспешной попытке вспомнить, с кем же он был тем вечером, после которого Юнги исчез. Неподалеку где-то загремело по полу что-то, россыпью, послышались приглушенные ругательства, возня, а потом из дверей, что от лестницы, показалась ярко-розовая лохматая голова, следом за ней длиннючее тело, в руках которого был ворох дисков. — О, здрасьте, Мин-сонсенним, а я к вам! — Эм, — смерил его Юнги растерянным взглядом, — Зачем? — Вы обещали нашему директору, что поработаете с моей музыкой! Я Ким Намджун, сонсенним, помните? Рэп? — А-а… точно. Проходи туда. Юнги указал на дверь, Намджун снова поклонился, улыбнулся благодарно, бросил взгляд на Джина и замер. Диски посыпались снова из его рук, и не успел Юнги удивиться, как рука Намджуна с силой вписала Джина в стену, сжимая горло. — Ты! Ох ты ж нихуя себе. «Нука-нука» — прочитал Джин во взгляде Мина, скрестившего руки в ожидании представления. — Сонсенним, какие у вас дела с этим человеком? — розовые волосы взмыли в воздухе, когда их владелец бросил взгляд на Юнги. — О, самые неприятные, знаешь ли. Продолжай, не стесняйся. — Ты что тут делаешь, скотина? Юнги с безумным удовольствием наблюдал, как Джин дергается, пытается сохранить достоинство, но явно проигрывает силой. Намджун очевидно сильнее, и если он — один из скелетов в шкафу распутного хена, то ему немного не повезло. — Ты кто такой вообще? — Кто я такой? Тот, кого ты… — Намджун осекся, снова глядя на Мина. — Обманул? Предал? Изнасиловал? — Невозмутимо перечислил Юнги. Джун удивился, но допер, что Мин в теме, и продолжил: — Третье. — Я не помню тебя, парень! — Джин уже перестал вырываться, и внимательно вглядывался в чужое лицо, напрягая память. — Мне всего четырнадцать было, сука! Я в клуб тогда попал по большому блату и то в честь дня рождения! — Да ты, я смотрю, мастер на подарки, — Съехидничал Юнги. Джин сощурился. Да, ты помнишь, как драл меня в день пятнадцатилетия, связав лентами от торта. — Конечно, ты меня не помнишь! Ты как-то в основном сзади был! Когда в кабинке меня зажал! А я тогда еще не целовался даже ни разу! — Знаешь, Джин, мне почему-то кажется, что черти в аду приготовили тебе отдельную, очень уютную и самую жаркую сковородочку, — Произнес Юнги. — Послушай, как тебя? Намджун? Я, наверное, был очень пьян и не рассмотрел, что ты был таким мелким. В клубы обычно постарше ходят, знаешь ли. И вообще, я в Сеуле проездом был. — Зато я тебя очень хорошо рассмотрел, — сузил глаза Намджун, — И очень искал тебя, да только ты провалился, как сквозь землю. — Я перееехал в Сеул только полгода назад. — Джин покосился на Юнги, но тот равнодушно ждал, чем все кончится. — Ну так я тебе щас устрою новоселье! Джин даже сообразить не успел, когда его швырнуло об стену напротив, а следом прилетело несколько ударов с ноги. Намджун поднял его с пола за шкирку, замотал головой в поисках ближайшей поверхности, и заметил Юнги, радушно открывающего двери комнаты звукозаписи и делающего жест руками «милости прошу». Головам, повылезавшим из соседних дверей на шум, Юнги дал знак свалить молчком, все поныкались, Мин зашел следом за двумя и встал спиной к двери, прикрывая ее. На полу была яростная драка. Джин не собирался просто так сдаваться, отбивался и пытался договориться, но Намджун, видимо, сильно обиделся тогда, а то, что он вырос не дрищом, как остальные любимчики Джина, явно играло не на пользу последнему. Кулаки опускались и опускались на красивое лицо, методично и яростно вымещая злость, длинные ноги придавливали к полу и старались обездвижить. Джин задрал голову, вытянул руки над собой и схватил за ножки стул, но в замахе ощутил на запястьях что-то холодное. Стул Юнги выбил до того, как он долетел до макушки Намджуна, а Джин удивленно уставился на браслеты на руках. — У меня таких много, Джинни, — Злорадно хмыкнул Мин, — Везде. Намджун быстро сообразил, что к чему, поднял теперь уже связанного по рукам парня, и бросил на диван лицом. Юнги снова, как змея, шустро мелькнул рядом, и теперь на щиколотках Джина красовалась еще пара браслетов. — Ах ты сука, Юнги! — Прошипел Джин, когда Мин, довольный содеянным, снова отошел к двери и скрестил руки на груди. — Побудь в нашей шкуре, папочка. И показал взглядом Намджуну на ленту резинок, брошенную на диван. Джун хищно осклабился, рванул зубами упаковку, другой рукой удерживая Джина, вжимая за шею в спинку дивана, расстегнул ширинку, раскатал резинку по стояку, стащил с джиновой задницы тонкие брюки вместе с бельем, плюнул и всадил ему в зад без всяких церемоний. Джин закусил разбитую губу и заревел от боли, сдерживая крик, а Юнги от этого зрелища почувствовал, как не просто внизу живота, все тело скрутило узлом удовольствия, настолько возбуждало зрелище Джина, которого взяли так грубо. Связанного. Раком. Чертова идеальность. Вот просто малюй в масле и на выставку с названием «Ебать, как охуенно!» Джина ебут в зад, он смотрит на Юнги, его голова, прижатая к дивану, ерзает по коже обивки, но он не отводит взгляд от жадного минова. Мин смотрит исподлобья, все также держа руки крест-накрест, хочет увидеть страх, или хотя бы что-то похожее, но чертов Джин не хочет бояться. Чертов Джин опускает взгляд на его штаны, где очень красноречиво все торчит, и ведет языком по губам, размазывая кровь. В этот момент Юнги осознает, что человек, которого он считал своим страхом и наказанием — всего лишь повернутая шлюха. И что всадить ему в рот будет прекрасным дополнением к мести Намджуна. Волосы у Джина жесткие, зато за них держаться хорошо. Член у Юнги пачкается в чужой крови, а Джин уже не может сдерживать льющиеся слезы, потому что Юнги вогнал ему уже третий раз в горло до упора и держит. Намджун трахает сзади, а Юнги почти задушил его спереди. Вынимает, любуется надрывным кашлем и потоками слюны, свешивает пощечину и спрашивает: — Ну как? Достаточно глубоко для тебя, папочка? Джин не может ответить, горло саднит, но в его глазах видно, что он понимает, о чем речь. Когда он вот также трахал мелкого Мина в рот, он безжалостно требовал «глубже!» и стегал узким ремнем по шее. Юнги снова всаживает, грубо толкается внутрь быстрыми раздирающими горло толчками, пока Джина не выгибает рвотная судорга, и выходит за секунду до. — Нравится? И снова только хриплый кашель в ответ из головы, качающейся от толчков сзади. Юнги смотрит в глаза Намджуну, делает жест бровью, тот хитро улыбается, понимая, вынимает член из растраханного зада, сплевывает на раскрытый вход, и снова влетает одновременно с Юнги, делающем то же самое спереди. Если в жизни Джина и был более жесткий трах, то он его не помнит. Потому что две его бывшие жертвы так взгрели его с двух сторон, что радуги в глазах заплясали. Юнги, кончая ему в глотку, нещадно бил по щекам, пока он все не проглотил, и внимательно смотрел в глаза, требуя «сюда, сука, на меня!». Его словами. Его словами и повадками, которые Джин втрахал в некогда невинного мальчика. А теперь даже непонятно, что завело бы больше — снова его выдрать или вот так еще раз оказаться жертвой. Потому что ученик превзошел своего учителя, и это чертовски заводит. Его швырнули на пол, оттраханного, Юнги попятился спиной к стене, сполз по ней на пол, Намджун сел рядом, и оба, тяжело дыша, разглядывали поверженного врага, валяющегося на боку со спущенными штанами, вспухшими губами и… стояком. Юнги вскинул брови, с минуту сверлил взглядом глаза Джина, и, как бы вишенкой на торт: — Можно, папочка. — Повелительным тоном. Намджун выругался, когда увидел, как руки в наручниках послушно потянулись вниз и обхватили напряженный член. — Ебучая шлюха… — Да, Намджун, именно так, — Горько подтвердил Юнги, — Быстрее, Джин, я хочу видеть, как ты корчишься. — Да. Малыш. Ответ прозучал глухо и хрипло из разъебанного горла, Джин смотрел в упор и двигал руками, ускоряясь и дрожа, Юнги смотрел в глаза, где совесть даже не ночевала, и его все больше пробирало презрение. — Я сказал, время! Джина выгнуло, как по команде, от приказа, он зарычал и кончил, забрызгивая одежду и пол. Юнги встал, снял наручники, выпрямился и с отвращением посмотрел на лежащего на полу парня. — Какой же ты мерзкий! — Тебе стоило это сразу понять, малыш, — Джину будто вообще было похрену, что его поимели, что он валяется на полу жалкий и наполовину раздетый. — Очень жаль, что я не понял. — И мне. Жаль. Юнги нахмурился. — Что? — Ты жалеешь, что не понял вовремя. А я — что понял не вовремя. — Ты о чем? — Слишком поздно до меня дошло, как сильно ты был мне нужен. Джин не без труда поднялся, поправился и застегнулся, снял рубашку, вытерся ею, и уже у двери повернулся. — Я был с тобой монстром, а ты умеешь то же самое и любить. Я любил однажды, но понял это слишком поздно, убеждая себя, что это всего лишь игры. Прости за то, что не отличил тебя от игрушек, малыш. Он ушел, а Юнги еще долго тупо пялился в открытую дверь под сочувственным взглядом Намджуна. От панциря его личного монстра будто отломился кусок, и стало видно черную горечь, кипящую внутри. Третья загадка Джуманджи — «Призраков прошлого нужно вытащить на свет». И Джин сам себя вытащил. Такой же слабый и разочарованный, как и Юнги, только его груз тяжелее, потому что он сам ему причина и виновник. Черти внутри ревут навзрыд и промакивают друг другу глаза платочками, испачанными в саже. Обещают, что для плохого дяди у них самый горячий есть котел, что Юнги не должен так расстраиваться, а Юнги заливает преисподнюю горячими слезами, все с шипением тухнет и погружается в темноту. И в этой темноте Юнги сам для себя самый страшный монстр.