Rape me, daddy

Bon Jovi — Thank you for loving me

Чиминовы объятья теплые и надежные. Юнги укутывается в них, смывая с себя чужое и уже ненужное, вода мягко греет кожу, руки Чимина приятно гладят. Впервые, лежа в ванне, они поменялись местами, и теперь сильная чимова грудь позади Юнги и сильные руки держат его тонкие пальцы. Нет ни слов, ни желаний, ленивая и расслабленная истома, так бы и заснул в этом облаке надежной защиты. Чонгук, уходя, предложил, на всякий случай, остаться и «помочь», но Чим притянул уставшего Юнги к себе, прижался губами к виску и с мягкой улыбкой ответил, что сегодня его очередь нянчить папочку. Папочка спрятал нос у Чима на шее и выдохнул в нее все напряжение дня. Руки отнесли его в ванную, положили в воду, намылили «персиком», и ничего больше не было нужно. Намджун эту полубессонную ночь проводил в раздумьях. Лежал, раскинув руки и ноги по кровати, сжимал кулаки и все еще чувствовал в ладонях джинов зад. Сколько же лет он мечтал вернуть «удовольствие» насильнику? Вернул. Полегчало? Сложно сказать. Пусто как-то. Наверное, слова о том, что месть не дает облегчения, все же правдивы. Но удовлетворение, какая-то его доля, все равно греют. Потому что в четырнадцать лет Джун геем становиться не собирался, а жертвой насилия — тем более. Но стал, и тем и другим стал, из-за одного козла, который по пьяни не отличил ребенка от взрослого, рассказывая в процессе, какой он хрупкий малыш, и как он прекрасен в своей миниатюрности. Ха! Малыш вырос лосем покрепче тебя, скотина! И рожу твою навсегда запомнил — такую типично милую и невинную для маньяка. Губы эти… Бантиком… Жадные глаза, любящие созерцать и цепко рассматривать, широкие плечи, которым нравится, когда жертва хватается за них в безуспешной попытке вырваться. Намджун помнит выражение его глаз, когда Джин кончил тогда, развернув его к себе и требуя смотреть. А этим вечером увидел снова, но это был уже совсем другой взгляд. Потухший и разочарованный, лишенный того блеска и азарта, что раньше. Жалкое зрелище. В этот вечер не только Юнги избавился от миража монстра из прошлого… *** Боги, какая помятая рожа! Думает Намджун, глядя на себя, уснувшего под утро, в зеркало. Бреется яростно, будто пытаясь соскоблить вчерашний день и раздражающие мысли, вспоминает, что они с Юнги договорились встретиться только в обед, и вздыхает. Нахрена так рано проснулся? Но уснуть уже не получится, поэтому он спускается по лестнице подъезда, идет в кафе через дорогу, щуря заспанные глаза, и просит у стойки смешать эспрессо с обычной порцией. Терпкий вкус приятно бодрит, изнутри разливается осознание жизни, реальности, возвращается резкость зрения. И он видит за столиком в углу очень знакомый профиль. Он сидит к нему боком, к окну другим боком, сунул руки в карманы штанов, смотрит невидящим взглядом в чашку с кофе и не двигается. Ссадины и синяки на лице заставляют официантов пугливо шептаться, поглядывая, но Джину все равно. Джун надолго замирает, изучая. Сколько этому парню? Тридцать? Больше? Тогда, в клубе, он выглядел старше двадцати, сейчас непонятно. В глазах у него вообще будто притаился уставший старик. Смотрит изнутри тоскливо и безразлично, потерявший и упустивший все важное в жизни, перебирает в памяти свои годы и ошибки и еще больше от этого грустит. — Неплохо выглядишь. После встречи с моими кулаками люди обычно пару дней вообще не показываются на улицу. Джин выплывает из прострации, смотрит на сидящего напротив Джуна равнодушным взглядом и пытается понять, откуда он тут взялся. — Твой кофе давно остыл. — Да. Наверное. — Голос тихий у Джина, будто он пустой изнутри, пустой до вакуума, где даже звуков не слышно. — О чем задумался? Намджун сам не понял, что его дернуло подойти и сесть, заговорить. Но он от природы отзывчивый и добрый, а Джин им вчера был побежден по всем фронтам, и теперь даже как-то жаль его стало. Ответа на вопрос долго не было, Джун уже хотел было отвернуться к окну и подумать о своем, как услышал: — О том, что жизнь слишком короткая, если учесть, что мы более-менее учимся в нее жить только к тридцати. Хотя, может и в пятьдесят люди так думают. — Какие глубокие мысли живут в голове у маньяков, однако. — Прости, Намджун. — неожиданно и спокойно сказал Джин, — За то, что я украл у тебя твой праздник тогда. И за твою невинность. С минуту Джун сидел, прикрыв глаза, и пытался отбиваться от всплывающих воспоминаний о себе, ревущем задушенно в подушку после того, как сбежал с собственной вечеринки домой. — Я давно это пережил. — Я не спросил, пережил ли ты это. Я прошу прощения за то, что сделал. Джун хмыкнул. Властность этого парня сильнее его самого, однако. — И почему мне кажется, что тебе придется потратить остаток жизни, если ты решил извиниться перед всеми, такими, как я? Джин на это только смерил его долгим взглядом и тяжело вздохнул. Намджун поймал себя на мысли, что синяки на лице Джина как будто не причиняют ему боли. Будто маска, неправильная и ненастоящая, висит поверх идеальной кожи и двигается вслед за мимикой. — Знаешь, никогда не поздно перестать жить так, как тебе не нравится. — Джин при этих словах недоверчиво посмотрел на Кима. — С чего бы тебе волноваться о том, как я живу? — Хотел бы я знать. Просто, когда ты маленький, ты запоминаешь тех, кто тебя обидел, большими и страшными. А теперь оказалось, что я больше… — Только не надо меня жалеть. — А ты очень умный, — Усмехнулся Джун. — Все маньяки умные. Они же детей насилуют, а это незаконно, знаешь ли. — Это прозвучало сейчас как-то мерзко. — Сразу представляются детишки, да? — Джин вспомнил о своем кофе и отпил глоток, наблюдая, как Джуна перекосило, — Так вот, я не настолько зверь. И ты был единственным, кого я взял силой. — Ты очаровательный маньяк, да? Завлекаешь на милое личико? — Мне всегда нравились те, кто слабее. До вчерашнего дня… Джин потупился, Ким вздернул бровь в удивлении. — Я так скучал по нему, — проговорил Джин столу, — Но я понял, что он захотел уйти, когда узнал у родителей, что он уехал из города и не захотел возвращаться. Я отпустил, думая, что легко заменю, как и при нем это делал. Но не смог. А он вырос сильным. И он умеет любить. Я чувствую себя устаревшим куском прошлого, которое остается валяться ненужным на чердаке, когда люди идут дальше в будущее. Вокруг него стоят стеной те, кому он себя дарил, а я, бравший то же самое грубо и нагло, имею армию подлиз, готовых подстелиться, но ни одного, кто так бросится защищать. Намджун слушал внимательно, сосредоточенно наблюдая за эмоциями, отражающимися на лице Джина. Он не был сломлен еще до конца, все еще сопротивлялся падающим на него глыбам его разваливающейся жизни, но раны, которые он сам себе нанес, скрытые до сих пор костюмом из равнодушия, сейчас промочили кровью его ткань во всех местах и сочились, заставляя глаза блестеть. — Я мог бы быть им. Тем, кто защитит. Если бы ты начал все по-другому. Джин посмотрел на него, как будто спрашивая «зачем ты говоришь мне то, что я так сильно хочу слышать?». Резко сглотнул и отвернулся к окну, поджав губы. Солнце било ему в глаза, но Намджун прекрасно видел, что не оно заставляет их слезиться. Чудовища тоже плачут. Рука безжалостно сдернула Джина с дивана, потащила к выходу из кафе, через дорогу, слезы из глаз растекались от поспешных шагов следом за тянувшим за собой Намджуном, Джин не понимал, куда он его ведет, но сопротивляться не было ни сил, ни желания. Подъезд, лифт, хлопнувшая дверь и поцелуй без предупрежедения в темноте коридора, куда не доставало яркое солнце. Сердце заметалось в груди, как дурное, Джин задохнулся эмоциями, такими новыми, такими настоящими, от того, что его куда-то впервые за руку привели, кто-то целует так властно и жарко. Намджун целовал и ощущал соленый привкус на губах. Джин отвечал ему, как в последний в жизни раз, тянул судорожно воздух через нос, и, кажется, не замечал, что слезы льются из него ручьем, также, как не замечал и боли избитого лица и губ, которые снова закровили от поцелуев. Намджуну голову кружило это зрелище оголенных чувств, друг друга перебивающих, и то, что Джин готов отдаться ему полностью, не вызывало никаких сомнений. Намджун сильный и осторожный обычно, но он прекрасно помнит, на что способен Джин, и не щадит его. Максимум пощады — дотянуть до кровати, упасть вдвоем, придавить его собой и не позволить смотреть куда-либо, кроме как на себя. Джиновы глаза красные и воспаленные, сильный мужчина с надломившейся слабостью внутри, а Намджун, он младше, но его душа не измазана дерьмом, раздражающим совесть, он поддался порыву, и Джин благодарен ему за это, потому что это лучшее, что могло с ним произойти этим паршивым утром. — Намджун, я живу этажом ниже тебя, оказывается, уже месяц… — Отлично, я буду приходить, когда захочу. — Я купил эту квартиру, чтобы начать новую жизнь. — Вот и начнешь. Кофе я люблю с двойным молоком. Джин то ли всхлипывает, то ли смеется, вцепляется руками Джуну в шею и впивается поцелуем. — Выбей из меня все, как из старого ковра… — Приготовься, я достаю выбивалку! Юнги проспал назначенное Намджуну время, но очень кстати, потому что, когда на том конце звонка запыхавшийся голос пробормотал «прости засранца, сонсенним, давай перенесем», стало ясно, что молодому рэпперу тоже не до музыки сегодня. Быстро же он подался на подвиги, после вчерашнего-то. Намджун заглянул в спальню, где спал, разметавшись на подушках, Джин, отпил кофе из кружки и хмыкнул. Кажется, этот парень спал вчера ночью еще меньше, чем он, на дворе уже вечер, Джун успел выспаться и даже настрочить пару текстов, а он все спит. Аромат кофе защекотал нос. Джин поморщился во сне, втянул носом воздух и открыл глаза. Намджун стоял над ним, держа чашку возле лица. — Мне, конечно, не жалко кровати, но ты хоть бы поесть встал. — Кофе — то, что нужно, — прохрипел Джин сонным голосом, садясь на кровати и отнимая чашку, — Спасибо. — Я пиццу заказывал. Но она давно остыла. Могу разогреть. — И так сойдет. Джин сказал и не понял, куда пошел Намджун. А тот вернулся с коробкой, раскрыл ее и положил на одеяло. В ней аппетитно красовалась половина пиццы, холодная, но все равно вкусная для того, кто не ел со вчерашнего вечера. Джин уставился на Намджуна офигевшим взглядом. — Мне в жизни никто не носил в постель еду. — Неправильно ты в папочку играл. Джин не выдержал и прыснул смехом, страдальчески вздернув брови и облив голую грудь горячим. Намджун поднял с пола свою футболку и бросил ему, чтобы вытереться, а сам завалился рядом на кровать. — Я хочу, чтобы синяки быстрее сошли. — Зачем? — Джин засунул в рот кусок пиццы и с довольным мычанием принялся его жевать. — Просто. Ты красивый. — Это ты мне их наставил, помнишь? — Ага. Тебе еще мало досталось. Попадись ты мне года на три пораньше, прибил бы вообще. — Сделал бы одолжение… Джин снова потупил глаза, уставился в одеяло, и медленно жевал, думая о чем-то своем. Намджун снова подумал, что этот маньяк не такой безнадежный, как кажется. — Юнги тебя простил. Давно. Он просто боялся, что снова встретит тебя, поэтому не мог отпустить боль, что ты ему причинил. Джин громко проглотил еду, повернулся и осторожно спросил: — Зачем ты мне это говоришь? — Подумал, ты должен знать. — Быстро вы сдружились, чтобы такими откровениями делиться. — Он ревел полчаса после твоего ухода. Глаза Джина забегали, он отвернулся, но по дергающемуся кадыку было понятно, что происходит. — Я не знаю его хорошо, но знаю остальных. Он свел Тэхена с Чонгуком, раньше них заметив, что их тянет друг к другу. Он баловал Чимина, ни к чему его не принуждая и ни в чем не ограничивая всерьез. А когда Чим проявил чувства — испугался и замкнулся в себе. И надо же было тебе заявиться именно в это время. Но так, пожалуй, даже лучше, такие вещи надо сразу с корнем вырывать. Юнги-хен повторил твою ошибку, не поняв, что любит Чима, но Чим оказался упрямее его самого в прошлом и не ушел, когда его оттолкнули. — Намджун. — Да? — Нахрена ты мне это говоришь? — Ты должен понять, что тот, кого ты считаешь несчастным и обиженным тобой, на самом деле окружен таким количеством любви, что ничего с ним не случится. Отпусти это. И живи дальше. — Новую жизнь начинают с кем-то. А у меня никого нет. Джун смерил его взглядом, хмыкнул и отвернулся. — Как же черна твоя душа, что кофе в постель ты не воспринимаешь как проявление симпатии. — Я ее не заслуживаю. — Тогда просто прими, как данность. — Просто… — Ты, как минимум, нравишься мне в постели. Джин подавился и закашлялся, чуть не расплевав пиццу по одеялу. Уставился на Намджуна взглядом «да что ты?», а тот засмеялся от его реакции. — Что? Говорю, как есть. — Честный какой. И когда ты это решил? — Говорить, как есть? — Намджун! — Вчера и решил. — Вот же… — Не тебе одному нравятся те, кто слабее. — И что же тебе нравится со мной в постели? — То, с чего я начал. — Не смешно. — А я и не смеюсь. Все равняют последующий опыт с первым. И так, чтобы как с тобой, я ни с кем не смог. Не те люди. — Ты в курсе, что сейчас рассказываешь своему насильнику, что тебе понравилось? — Мне не понравилось. — Теперь вообще не понимаю. — Тебе понравилось. Джин уставился на него, хлопая глазами, пытаясь понять смысл, но безуспешно. А Намджун смотрел очень серьезно и ждал. «Я мог бы быть… если бы ты начал по-другому» — Ну нет! — Почему? — Да это же пиздец! — Пиздец — насиловать подростков в туалетах. — Нет, как раз проявлять симпатию к насильнику — через много лет или в процессе — неважно, вот это пиздец! — Думаешь, я нарочно? Я смотрел, как ты кончаешь, чувствовал это, и такого жадного удовольствия я не видел больше ни у кого. Вот это и отложилось в голове. — Ты, блин, дофига умный. — Да, мне говорили. — Кто? — Тест IQ, например. — Вот как. — Но я все равно ревел тогда всю ночь. Джин виновато потупился. — Но не потому что… а потому что хотелось, чтобы такой, как ты, отнесся по-другому. — Блин, Намджун, я начинаю ненавидеть фразу «по-другому»! — Ты ее запомнишь на всю жизнь. Я уж постараюсь. — Угроза? — Приговор. С этими словами Намджун перекатился на кровати, повалил Джина на спину и забрался сверху, придавив всем телом и смяв почти пустую коробку с пиццей. — Ты хочешь меня, даже разговаривая на такие темы? — Это утренний стояк! — Прошло уже двадцать минут, Джин, не рассказывай мне сказки. — Ладно, поймал. Намджун провел пальцами по фиолетовым разводам на лице Джина, долго рассматривал его, сверля взглядом, и сказал: — Объявление для тех, кто хочет кого-то, чтобы начать новую жизнь. Я дам тебе всего один только шанс. Закрою глаза на твое прошлое. Но если ты еще кому-то покажешь, как ты умеешь кончать, пеняй на себя. — Ты хочешь невозможного. — Так сделай невозможное, и я поверю, что ты изменился. — Если обещаешь трахать меня, как вчера. — Юнги позвать? — Ты же сказал… — Умница, папочка. Губы накрыли влажным поцелуем, язык ворвался внутрь, а Джину показалось, что это Намджун ворвался ему в самую душу, заставив поверить в самого себя. И ему снова захотелось жить, потому что воздух, который в него вдыхал этот парень, был со вкусом дурмана и новых чувств, а Джин обожал новые чувства.